4. — «Вини Пух и губительность гремучего железа »
«Грусти и плачь всякий, что смотрит на этого несчастного, ибо он последний подниматель пингвинов.
Взгляд его наполнен скорбью и грустными думами, котором нет меры, как нет меры безбрежным просторам океанов.
Где-то очень далеко, в эти минуты гибнут гордые птицы упавшие на спину, и нет рядом никого, кто спасет их. Разве изведывало человечество хоть раз за все свое существование столь глубокое горе?
Нет! Лишь одному поднимателю пингвинов оно знакомо… Он столько раз помышлял о том, что нужно все бросить и броситься на помощь. Но не тут то было…
Последний подниматель пингвинов мудрой рыбой запутался в сетях быта!!! Его затеняло в бездну вещей и событий…
По вечерам, он до глубокой ночи смотрит телевизор, надеясь хотя бы мельком увидеть тех птиц, в чьем сердце вечность.
Так много дешевых телесериалов, уйма глупых людей с глупым выражением лица и ни одного пингвина!!! Как казалось иногда несчастному поднимателю, весь мир плел против него какой-то страшный заговор, чтоб он навсегда забыл свое призвание. Но подниматель не сдавался!!! Он был рожден ходить в лютую стужу в гору, естественно против ветра! В его генную цепочку еще до рожденья кто-то впаял на удивление редкое звено. И никто не смог бы порвать всю цепь, ибо за счет этого звена держались все остальные звенья»…
— Вениамин!
« О, кто бы мог подумать, что подниматель пингвинов, повесит в шкаф свой теплый шерстяной шарфик, на котором вышито желтыми нитками «Если пингвин упал, его кто-то обязан поднять»…
— Вениами-и-и-и-и-и-и-и-и-ин, иди есть! Виничка, ну остынет же все!
Вениамин Нарушкин, по батюшке же урожденный Вениамин Пухов, то есть я, медленно открыл глаза.
Открытие глаз показало, что как это ни странно мир все же еще существует.
Данное подтверждало не только наличие потолка оклеенного белой пенопластовой плиткой, но и множество других как визуальных, так и слуховых фактов. Голос жены в этой череде подтверждений, занимал одно из доминантных мест. Проще говоря, если ты слышишь голос жены, значит, мир действительно существует. Вот если бы вместо раздражающего высокого дисканта, я услышал волшебный звук флейты или ситара, тогда бы я может начал сомневаться.
Сомнения мои не обошлись бы без довольной улыбки, так как возможно мир все же умер, а я оказался в мире совершенно другом. И в мире том, нет всем известных «дом-работа-дом-работа», «почему такая зарплата маленькая» и прочее и прочее.
По моему мнению, в нем должно быть очень много пингвинов, которые обязательно падают на спину в десятки раз чаще, чем пингвины обычные.
И они падают, а я их поднимаю…
Я их поднимаю, а они все падают и падают…
А потом я возвращаюсь в свой балок естественно против ветра и пишу хокку:
Северный полюс.
Снега кусачие как щуки.
Пингвинопад»…
— Вениамин Пухов, ваша еда на вас обиделась и к вам охладела! – долетел до меня голос жены, что, находясь на кухне, чем-то удивительно громко и противно гремела. Есть такое у женщин свойство – греметь на кухне железом.
— А ты? – спросил ее я, сбросив одеяло и усевшись на край дивана.
Гремучее железо в ее руках стало вести себя значительно тише, точно испугалась чего-то.
— Что я?
— Ты охладела?
Тут гремучее железо совсем затихло, наверно поняв, что лучше в таких ситуациях лежать себе и помалкивать. Жена вошла в темную комнату и села рядом со мной, не глядя в глаза.
-Пингвины.… Опять эти чертовы пингвины… – произнесла она, громко и тяжело вздохнув, точно констатируя неизлечимый диагноз.
Она всегда так говорила, когда я грустил или раздражался без причины. В нашей семье птица пингвин была не просто птицей. Пингвин являлся птицей роковой . Если над семейным счастьем в других семьях кружил черный ворон, то над нашим океаном семейного благополучия уже много лет реял черный пингвин.
— Че-е-е-е-е-е-рный пин-гвин, что же ты вьешься над моею головой… – грустно и протяжно запел я, но жена толкнула меня плечом, не дав исполнить до конца эту гениальную песню
— Хватит издеваться. Что с тобой? Опять эти ахи-вздохи по поводу глупой детской мечты, которая не сбылась в связи с тем, что была ну очень глупой?
— Она вовсе не глупая! – надулся я. – Ты не понимаешь ничего. Это дано понять только поднимателю пингвинов. Но Бог миловал тебя, и не возложил на тебя ходить в гору естественно против ветра, чтоб поднимать этих бесценных птиц!
— Сколько можно Вини! Тебе уже тридцать шесть лет, а ты все о каких-то пингвинах. – произнесла она порицающим тоном
— Пингвин жил, пингвин жив, пингвин будет жить! Мы говорим «партия», подразумеваем «пингвин», говорим «пингвин», подразумевая «партия»!!! – задвинул я мощным ораторским голосом.
— За такие шуточки, мой дорогой Виничка Пухов-Нарушкин, лет десять-двадцать назад, ты бы искал своих пингвинов под Воркутой, где-нибудь в Печорском районе. Там было много поселков населенными такими шутниками.
— Да не в этом дело! – выкрикнул я раздражительно.
— Тогда в чем же? В чем?!! – завелась она и встав с кровати нависла надо мной. Черный пингвин вновь закружил над нашей семьей…
— В этом! В этом дело!!! – и я резко указал ей рукой на ее синий кухонный фартук.
Наталья Пухова покраснела, скрестив руки на груди.
— Ну, знаешь, ты никогда не говорил, что я плохо готовлю! Если так, то, что же раньше молчал.
— Да замечательно ты готовишь, но не в этом все равно дело!
Черный пингвин снижался…
— А в чем тогда?!! – закричала она в тем самым особым голосом, на который иногда способны женщины. В такие минуты даже не органические вещи желают закрыть уши руками. Если бы кончено у них уши были, да и ручки, если бы были тоже. Мне вообще иногда казалось, что ученые изобретают самое смертоносное оружие именно после вот таких перепалок.
— Пойдем! – сказал я и, взяв Наташу за руку, повел ее обратно на кухню.
— Куда ты меня тащишь проклятый фанат отмороженных птиц! Пусти!!! Вениамин Пухов – Нарушкин! Если что, пингвины на кухне не живут, даже в холодильнике в виде мяса. А как бы мне хотелось попробовать этих арктических сволочей на вкус! Ну, Вини, пусти!!!
Тем временем, черный пингвин опускался все ниже и ниже
Мы вошли в кухню. Гремучее железо вело себя особенно тихо. Думало, пронесет, но не тут то было.
— И в этом дело!
Я указал на сковородку пальцем, да еще таким театральным жестам, словно выбирал «кого же мы сегодня расстреляем».
— И вот в этом! И в этом!!!
Следующими на эшафот, мной приглашались две небольших белых эмалированных кастрюли и пластмассовый чайник.
— Я вообще ничего не понимаю! При чем тут все это! Эти пингвины окончательно оттоптали тебе голову своими ластами, мой уважаемый Вини Пух!
— Хорошо – сказал я и решил действовать иначе, переходя к другим примерам. Гремучее железо с облегчением вздохнуло, почувствовав, что сегодня его судьбину обойдет стороной мусорная корзина.
— А теперь понимаешь? – спросил я жену, развернув на столе вчерашнюю газету. Мой палец, что в эти минуты являлся по совместительству еще и карателем, указал на заголовок статьи.
— «Строительство общества продолжается». И что же в этом хорошего? – спросила Наташа, прочитав заголовок, и посмотрела на меня взглядом опытного психиатра.
— Ты читай дальше, может, поймешь тогда
— Ну Вини Пух, если и в этом я не найду ничего того, что окупит мои безвинно убиенные нервные клетки, то пеняй на себя! Будешь выбирать, или я или пингвины!!!
И она погрузилась в чтение:
« Как всем известно, человек – существо общественное, а семья в нем — ячейка общества.
Данные статистического бюро показали, что на данном этапе в мире очень много общественных существ и семейных ячеек. Их столь большое количество, что порой почти невозможно отличить одно общественное существо от другого, та же ситуация и с ячейками. Людей с каждым годом становиться все больше, это неудивительно. Ведь существа нашего времени объединенные в ячейку, гораздо быстрее и качественней создают кладки, в отличие от ячеек прошлых веков.
Это связано с тем, что накоплен огромный опыт существования, что упрощает многое и не дает совершать старых ошибок.
Как мы все помним, раньше человеку было свойственно постоянно чего-то искать в себе, даже в тех случаях, когда у него была тарелка супа и кровать. Становиться ясно, что все эти изыскания так называемых истин, все бессмысленные копания в себе, напрямую были связаны с тем, что в обществе не существовало целостности, а от того сам человек как бы представлял из себя целое общество. Омрачают воспоминания связанные с этим, ведь люди и семьи были совершенно не стабильны.
Иной человек так сильно выпячивал свое «я», что его невозможно было не заметить. Но эта показушность вносила раскол в благополучия всего общества.
Но теперь то мы, знаем, что чтоб одержать победу нужно объединяться, а от того всяческие изыскания той самой туманной истины, есть ничто иное, как добровольное обречения себя на бессмысленные страдания. И тогда бунтует общественное существо-человек, потому как что-то подсказывает ему, что он лишь часть. Что не прав он!
Если мы все разом будут пытаться выразить свою личность каким-нибудь глупым, но заметным способом, будет ли то иметь хоть какой-то смысл? А кто же тогда будет создавать ячейки? Ведь без ячеек обществу никуда! Без ячеек нет кладки, а без кладки нет потомства! Не будет новых общественных существ, что по идеи ведь в свою очередь должны, нет, просто обязаны создать новые ячейки и кладки!
Невольно напрашивается очевидный вывод, что данное не приводит к хорошим последствиям.
Поэтому, когда одна из ячеек или одно из существ, одно из миллиона, одно из огромного общества, сталкивается с данной проблемой, мы всегда обязаны помочь.
Перейдем ко второй части. Здесь мы в очередной раз расскажем о том, что в очередное заседания на тему:
«Юриспруденция конвульсий в отношении права глобализации ментальности демографического роста общественных палат бухгалтерского толка»
О, это очень-очень интересное заседа…
— Стоп! – сказал я, и газета напряглась, предчувствуя что-то нехорошее.
— Что «Стоп»? – удивилась Наташа, чувствуя, что количество безвинно убиенных нервных клеток увеличивается. И они все гибли и гибли, а черный пингвин все кружил и кружил. Низенько так. Почти касаясь нас роковым клювиком роковой птички.
— Что, и ты тоже?.. – изумился я и, сплюнув на пол, подошел к окну на кухне, прилипнув горячим лбом к холодному стеклу.
Была осень, и листопад рыжим тигром метался по двору. Он оранжевыми лапами царапал землю и бросался на прохожих громко и хищно шелестя. Равнодушные прохожие стряхивали с себя его жухлую шерсть и все спешили куда-то. Тогда тигр плаксиво рычал им вслед, а затем снова ложился на остывающую землю и ждал новую жертву.
— Знаешь что Вини Пухов, ты, конечно, не обижайся на меня, но кажеться у тебя в голове слишком много упавших на спину пингвинов. – усевшись на стул заговорила Наташа. Она налила себе чашку крепкого кофе и медленно его потягивала.
— При чем тут пингвины? Пингвины уже давно не падают. Сколько себе не стараюсь представить, они все стоят и стоят. Хоть бы один упал что ли.… Так нет же!!! Изображают из себя негнущихся внучат Ильича!
Красный галстук бы еще моим пингвином на шею повязать.… Понимаешь, я их все раскачать пытаюсь, а они не падают. И так пробую и этак.… Стоят гаденыши арктические и все тут!!! А это плохо…
Не упавший на спину пингвин в спасении не нуждается. Можешь считать день не удавшимся, если за этот день не упал ни один пингвин.
Наталья молчала, попивая кофе, впав при этом в некое отстраненное состояние.
— Почему так, Наташа, а? Ведь она есть? Да? Есть, наверное, правда?
— Начинается! – устало сказала она и обхватила голову руками. Ее красивые тонкие пальцы, вовсе не карательной наружности, утонули в пышных каштановых волосах.
— О, занудливейший подниматель пингвинов! Что «есть»? Что «почему»?
— Жизнь…
Наташа неторопливо встала и подошла ко мне. Мы принялись вместе смотреть на оранжевого тигра, что бросался за окном на прохожих, спешащих с работы домой.
Вечерело и солнце холодным шаром закатывалось за горизонт. Оно было ярко красным, но это не вызывало ощущения тепла и казалось, что оно просто кем-то выкрашено краской на скорую руку.
Я чувствовал, что тот, кто его красил, был тоже холоден ко всему. У него то верно не падали пингвины.
— Жизнь? – в очередной раз изумилась она, давно плюнув подсчитывать количество своих невинно убиенных нервных клеток. – Раз ты живешь, значит, она есть! Как еще по-другому, мой дорогой Вини Пух.
— Нет. Это все какие-то банальности, словно «Собака грызет кость, потому, что собака грызет кость».
Я спрашиваю тебя о той жизни, что спрятана там, глубоко внутри нас. Но она настолько запугана бытом, что почти никогда не стремиться выглянуть наружу, а ведь в ней столько поэзии.… Но как только она появляется на свет с такой красивой наивной улыбкой, как тут же получает по зубам. Она собирает с земли выбитые зубики и прячется, пока не вырастут зубики новые. Но ведь однажды, в один совсем не прекрасный день она перестает предпринимать попытки показаться на свет. А что там делать? Получить еще раз по зубам? Если и выходить то только с метровыми, остро оточенными клыками во рту. Иначе быть съеденной.
— Эх, Вини Пух, Вини Пух… Видно ты так много съел сладкого меда в гостях у кролика, что теперь не можешь протиснуться в дверь. Застрял, Вини Пух?
— Застрял… — констатировал грустно я, глядя на то, как всеми игнорируемый печальный оранжевый тигр – листопад свернулся калачиком на крыше стального гаража — ракушки.
— Так ты веришь или нет, Наташа?
— Во что?
— В жизнь. В ту жизнь, в которой нельзя застрять, объевшись сладкого меду.
— Верю наверно – и Наталья эффектно пожала плечами
— А в пингвинов веришь?
— Опять эти пингвины! – ее лицо скорчилось так, словно она съела килограмма два лимонов без сахара и настроения. – Пингвины! Эти птицы скоро мне начнут сниться. Будут водить вокруг меня хоровод, и напевать свои дурацкие пингвиньи песенки в пингвинстической тональности пингвиным голосом, до тех пор, пока я сама не рухну на спину. А кто поднимет? Ты меня поднимешь? Ты, наверное, поднимаешь только пингвинов, все остальные бессмысленные органические соединения на этой планете конечно в помощи не нуждаются. А вдруг я все же упала? Вдруг я тоже загляделась на вертолет? Конечно, он кружит по привычке только над пингвинами, но вдруг? Ну, посмотри ты на меня!!! Что я хуже пингвина?
И Наташа легонько постучала по моей голове пальцем. Я повернулся к ней лицом.
Такие и большие и красивые голубые глаза.… Совсем как у той девушки, что не видела стен. Я хорошо помнил ту девушку, у ней в глазах никогда не было стен, а у Наташи были.
Вот и сейчас, кирпичная кладка рухнула, но я то хорошо знал, что завтра на месте старой стены, вырастит стена новая. Да, именно этим отличались их взгляды. Уже не один раз бывало так, что мы с Наташей в один и тот же миг видели ту самую «жизнь» и она широко улыбалась новыми зубками. Я был так рад этому.… Но потом, спустя несколько часов Наталья преображалась. Ей под кожу вновь проникал яд быта и в глазах росли и росли новые стены, сквозь которые было не пройти, не перепрыгнуть и даже не сломать.
Лишь спустя время, несколько месяцев, а иногда и несколько лет, стена становилась податливой и я раскачивал ее пока она не рушилась. Ах, какими все-таки сладкими были эти минуты, на вкус чистый мед! Именно минуты, а не часы и дни. И так каждый раз…
Я замечал это не только в ней. Бывало, проникнешься с кем-нибудь одним и тем же чувством. Так хорошо, так все понятно. Жизнь сверкает белыми зубками. Весь мир понимаешь до последней капли, доходишь до самых истоков, корней, до начала начал…
И тут…
БАХ!!!
Собилайте выбитые зубики, уважаемый Вениамин Пухов – Нарушкин.
Наташа не отрывала от меня своего взгляда. А я смотрел и все больше наполнялся печалью, видя, как уже начинает расти новая стена. Самым страшным было то, что чем больше я хотел сломать в ней стен, тем нам сложнее становилось жить. Словно совершенно случайно заговоришь с незнакомцем о чем-то очень важном для него, проболтаешь множество часов и расстанешься. А потом при новой случайной встречи только начнешь продолжать беседу, как тут же он тебе «Тише! Тише!!! Нас может кто-нибудь услышать».
Наташа, конечно, не являлась для меня незнакомкой. Но я всегда чувствовал, что даже тогда когда люди живут совсем рядом друг с другом, живут вместе, они все равно от части держаться на расстоянии. Это расстояние не измерить в километрах, оно измеряется в глубокой печали, да и та, если честно не поддается измерению, потому, что она безмерная и бездонная.
Лишь истинная любовь спасает. Наполняет сердца розовым туманом. Именно этот туман стирает границы. Тебе уже не пугает расстояние, ты просто за этой занавесей не ощущаешь насколько отдалено что-то от тебя.
— Если я в чем-нибудь что-нибудь понимаю, то нора – это дыра, а нора – это дыра.… По-моему так – сказал печальным голосом Вини Пух.
*** *** *** *** ***
