Устоявшуюся тишину музейного зала вспарывает громкое эхо:
— Эй! Э-э-эй!
У окна в полумраке на крохотном стульчике вздрагивает смотрительница — старушка лет семидесяти.
– А! Кто здесь? А?!
— Я! Я! Я…я… – отскакивает от древних стен.
Старушка поеживается, поправляет на голове заношенный мышинного цвета шерстяной платок, протягивает руку к стене и щелкает выключателем. Сквозь толстые линзы очков в свете люминесцентных ламп ей не без труда удается разглядеть женский силуэт. Очень знакомый женский силуэт.
— Ленка?! Из двадцать пятой?! Ты? Тьфу! Напугала, соседушка! Чего здесь?
Молодая соседка хитро косится на свое левое плечо, за которое непослушными обмякшими руками цепляется мужчина со слипшимися ресницами и царапиной через всю щеку:
— Баба Маша, надо!
— Да, ты что?! – Старушка мигом вскакивает на ноги и ворчит. – Даже и не думай! Открытие через десять минут. Экскурсанты пойдут.
— Уложимся в пять! Я подсоблю. Ну, очень надо! Вы же прежде не отказывали… Никому. Смотрительница наша!
— Тише! — Старушка воровато оглядывается по сторонам, затем с пониманием кивает на наплечную ношу. — Этот опять дома не ночевал?
— Засветло явился. Пьяный вусмерть. С малиновым пятном на вороте. Я прямо истерзалась вся; не помада ли? И духами вроде как от него… Прояснить надо бы…
— Эх, Ленка! Ленка! Ревнивая ты чересчур. С мужем так нельзя. – Прикрывая дверь, поучает смотрительница зала и сдается. — Ладно! В кресло его давай, голубчика. А я пока подготовлюсь.
— Спасибо! – Ликует молодая женщина и под скрипучую мелодию паркета спешно водружает тело супруга на деревянный трон, щедро утыканный металлическими шипами.
Мужчина в благодарность за предоставленный покой бурчит что-то пьяное, невнятное и, по-детски подложив ладони под голову, удобно мостится на экспонате, о котором информирует крупными буквами, крепленная рядом на хлипкой подставке, латунная табличка: «Кресло допроса. Центральная Европа. 15 век». А чуть ниже буквами поменьше она же сообщает, что этот некогда популярный предмет первой необходимости ныне входит в экспозицию «Орудия пыток Средневековья».
— Баба Маша! Готово!
— И я… готова!
Молодая женщина оборачивается на сиплый голос и вскрикивает:
— О-ой!
На нее таращится рыбьими глазами горбатая, руки ниже колен, безобразная старуха. Она чавкает слюнявым беззубым ртом и выплевывает:
— Ну, как я?
— Господи! Ужас, какой! Никак привыкнуть не могу.
Костлявая рука укладывает за ухо прядь седых волос, обнажая над виском обтянутый пузырчатой кожей череп.
— Билеты где?
— Вот!
Из дамской сумочки спешно извлекается две бледно-зеленые полоски картона и большая плитка шоколада.
Смотрительница, не глядя, надрывает билеты ровно по середине и отправляет их в урну. Шоколадная плитка исчезает в накладном кармане безразмерного халата.
— Приступим!
И две пары женских рук тотчас распинают беспомощную и уже спящую жертву прямо в кресле. Кожаные ремни ложатся на запястья и голени несчастного.
— Стягивай покрепче, а то уйдет! Он у тебя крепкий. – Советует беззубая бестия и спрашивает. – Допрос учинять будем с пристрастием?
— Да! – следует ответ.
И несчастный тут же получает звонкую пощечину.
— Должен же он в себя придти, – оправдывает свое действие старуха. – Мы не можем проводить дознание с невменяемым.
Невменяемый вменяет, тяжело поднимает веки и высвечивает блаженную улыбку. Царапина серпом вытягивается в сторону пылающего уха.
— А-ааа! Ты? Моя… Ленчик! – непослушный язык коверкает слова. – Иди ко мне… Обними…
Вторая пощечина возвращает не только чувства, но и чувствительность.
Допрашиваемый начинает ерзать в кресле и рвать ремни. Напрасно. Боль только усиливается.
— Ты потерпи, дорогой, – успокаивает дражайшая половина и любовно, словно праздничный бант, рассправляет завязанный последним узел. – Расслабься. Скоро все кончится.
— Что это? Где я? – Речь мужчины становится ровной, вопросы правильными, лицо мученическим, а серп царапины, так вообще, меняет направленность.
— В аду! – Мерзко хихикает старуха в ответ и кричит, что есть мочи, брызжа слюной. – Где ночь провел, зараза? Быстро отвечай! Сволочь! Где? С кем? На меня смотри! На меня! На…
Несчастный только и успевает, что отпрянуть назад, издать истеричный вопль и закатить к верху глаза, прежде чем ему в очередной раз перепадает затрещина. Объяснение по поводу которой уже звучит так:
— Дадим потерять ему сознание, потом слово не вытянем.
— Может, я попробую? – просит благоверная, заботливо поднося горлышко пластиковой бутылки с водой к пересохшим губам супруга.
— Чего уж там, попробуй. А я пока за клещами схожу. – Соглашается старуха и, шаркая домашними тапочками, исчезает в глубине зала.
— Ну! — Зеленое платье с глубоким вырезом нависает над белой, местами мокрой от пота, рубашкой.
— Что? — храбрится мужчина.
— Признаваться будем?
— В чем?
— Я все знаю, дорогой! Пока ты, как майский кот метался в ночи, я порылась кое-где. И нашла фотографии, где вы с Людкой с пятого этажа на природе, на лесной полянке, никого не стесняясь, ловите бабочек трусами. Голые! Да! Да! Совершенно голые! На вас ничегошеньки нет.
— Так это! Это! – осторожно с клокотанием в горле оправдывается супруг. – Это было давно. Нам тогда по три года было…
— Да, он у тебя ранний. Развратник! Похотливый самец! – удивляется, тенью выскользнувшая из-за кресла, старуха и, громыхая металлом, сваливает к своим ногам целый арсенал пыточных средств. — Подумала, надо сразу прихватить, чтобы потом не бегать.
— Дорогая…
— Дорогой…
— Раньше надо было думать. – Обрывает сюсюканье смотрительница и бросает хищный взгляд на едва заметный столбик ржавой пыли, поднимающийся из груды сверлилок, пилилок и давилок человеческой плоти. – А ты, Леночка, иди, погуляй, осмотрись, что и как. Так будет лучше для всех.
— Милая, не оставляй меня с этой ведьмой…
— Милый, я буду рядом, совсем рядом, – обещает спутница жизни и со слезами на глазах растворяется среди выставленных на показ экспонатов основного музейного фонда.
Чтобы отвлечься и не слышать нытье и стенания супруга, она читает вслух, громко, с расстановкой надписи с табличек, спешно переходя от одной к другой: «Дыба-подвес», «Колодки», «Жаровня», «Испанский сапог», «Доспехи целомудрия», «Железный кляп», «Вилка еретика»… и вновь «Кресло допроса».
Клочок бумаги из школьной тетради, зажатый меж сморщенных пальцев, неожиданно взмывает перед ее лицом.
— Вот адрес, телефон. Хозяина зовут Петр. – Втолковывает старушка, вручает соседке протокол пытки, ловко распускает узел кожаного ремня и выпрямляется во весь рост. – Выложил все, как на духу. Ниже по списку – соучастники. Все кто с ним до шести утра играл в покер. Женщинами и не пахло. След на вороте от красного вина…
— А?
— Лена, не волнуйся! Беседу провела. В ближайщее время не то что на ночь, на вечер никуда не отлучится из дома. – Смотрительница стягивает с головы грязный, пыльный парик и торопливо скоблит по лицу кончиком шерстяного платка, стирая жуткий макияж.
— А?
— Ничего! Ничего! На животе с недельку поспит. Если будут сниться кошмары, валерьяночки дай. – Вставная челюсть втягивается на место. Звонко щелкают зубные протезы. — А, вообще, твой Андрюшка держался молодцом, не то, что в последний раз. Даже не упоминул всуе «Международную амнистию».
— Это не Андрюшка!
— Как?! Ты вышла замуж во второй раз? И это за пол года? — Костлявые руки осторожно тянут бедолагу из кресла.
— Почему «во второй»? В третий! А, в общей сложности, уже в девятый.
— Касатик мой, ты сам-то до дома доберешься? – Обращается смотрительница к «девятому».
Мужчина не отвечает, дрожит всем телом, прячет страдания и боль в морщинах над переносицей и, пошатываясь, медленно бредет к двери.
— А тебя, Леночка, — старушка преграждает путь соседке, гнется колесом, ее руки плетями тянутся вниз. — Попрошу остаться.
— За-за-зачем это? – Заикается молодая женщина и пятится к стене, с бесплодной надеждой поглядывая на удаляющуюся истерзанную спину. – Вот-вот экскурсанты пойдут.
— Успеем!… Хочу проводить тебя в следующий зал. В самый раз для тебя.
— Что за зал?
— С экспозицией «Орудия казни Средневековья»…