***
Святой воды набери небольшую горсть
Как слезы, серебряной, светлой, прозрачной и чистой,
Такой же, как ты, до безмолвия бескомпромиссной,
Такой же безмолвной, как твой полуночный гость.
По всем берегам обалдевших материков
Пройдут, пронесутся свирепым броском цунами,
Как правда того, что случилось сегодня с нами,
Как истина прозы, пронзающей правду стихов.
Сложивши из слов то ли домики, то ли мозаики,
Сменивши свой слог на логичность обыденных лир,
Мы были детьми коммунальных дворцов и квартир,
Мы были людьми, из которых узлов навязали.
Остались одни и огни нам уже не горят
Тогда обними эту мерзкую зябкую стужу
И в кровь расцелуй подаяния января
И просто сготовь что-нибудь повкуснее на ужин.
***
Пишу тебе из Тоцкого письмо,
Прошу – ответь, мне без тебя здесь «вышка».
Давно тебя не видел, ох, давно
Обритый наголо, но любящий парнишка.
Чего сказать?! Погода так себе,
А кормят… До чего же кормят плохо.
Весь белый свет сошелся на тебе,
Но остается по тебе мне только охать.
Про быт тебе вообще не говорю,
А то услышишь – упадешь со стула.
На твою фотку по ночам смотрю –
Какая же ты все-таки акула.
Но это ничего, что на лицо
Ты выглядишь не очень сексуально.
Встречался я разок с твоим отцом;
Вот у него лицо, как наковальня.
Поверь мне, что люблю тебя до слез,
Целую всю – от верха и до низа.
Не просто так целую, а взасос
И даже полюбил твои капризы.
Ну, о себе чего еще сказать?!
Наверно, что служу, как все ребята
И вспоминаю часто твою мать,
Особенно, когда ругаюсь матом.
Забыл спросить, как там моя семья.
Скажи, что всех люблю, что я приеду.
В письме есть фотокарточка моя…
P.S.: Не опоздать бы мне к обеду.
***
Ты меня не остановишь
Никогда и нипочем;
Я верхом на рваном слове
Полечу навстречу ветру.
Похищать тебя не буду,
Догорать тебе свечой;
На любое наше чудо
Существует право «вето».
Медным всадником не стану,
Ни к чему мне пъедесталы.
Нет ворот, но есть бараны,
Нет огня, но есть огниво.
Даже странно тебя видеть —
Кем сегодня ты не стала;
Ткни в любого, скажет — лидер,
Но без общества нет «сливок».
Плевых дел тебе желаю,
Одолеть тоску с печалью;
На таких, поверь, не лают,
Не насилуют в траншеях.
Ты такая есть и будешь
И сама себе начальник,
Ну, а что ответят люди?!
Так по шее им, по шее!
В знойных безднах шоу-истин
Ты не станешь разбираться
И вперед, и «ныне присна»;
Был поэт и нет поэта
И да здравствуют поэты
Те, что могут и подраться,
Наплевав на прутья клеток,
За любую каплю света.
Отпусти грехи, огрехи
Ты — мой бог, моя икона;
Мне плевать на голос Пьехи
По сравнению с тобою.
Нет, тебя не возвышаю;
Ни к чему тебе корона.
Ты и так не оплошаешь,
Раз вступаешь в центр боя.
Остаюсь один на кухне,
Пью вино с виной-закуской;
В холодильнике протухнет
Завтра вся моя диета.
Я воюю с адом ядом
Очень просто и по-русски
И клянусь, что «буду гадом,
Не устану быть поэтом!»
***
Кряхтя затяжно в унисон,
Ползли затяжки перегиба
И, извиваясь полосой,
Мне предлагали «либо-либо».
Ворочал вечер тень бумаг,
Переворачивая в реверс
И приходила ночь сама
И становился юг как север.
За час стемнело. На стекле
Сидели мухи, угрожая,
Что не застынутся в смоле;
А я смотрел на рябь лужаек
Какая ночь, какой накал!
Вот где на деле суматоха.
Вон бабки, видя старика,
Чевой-то начинают охать.
Там сигаретные плевки
Летят в пустующую лужу;
Уже кипят вовсю стихи
И закипает суп на ужин.
Я так люблю ночную темь,
Ночных людей, гулящих девок.
Деревья, словно свод костей,
Шипят и плещут перепевы.
Горят огни неспящих тел,
Огни любовных перегибов.
Я и писать-то не хотел,
Но мне сказали: либо… либо…
***
Станцуй мне вальс, моя судьба,
Который раньше танцевала
На балах. Ты на каждый бал
«Такое» что-то надевала
И валом клеились хлыщи;
Ищи-свищи потом тебя там!
А у меня еще прыщи,
К тому же, я ругаюсь матом.
Ну, зажигай, как сто свечей,
Горящих в ритме унисона,
Танцуй и на моем плече
Умри… по всем людским законам.
Икона тычет мне в глаза,
А я плююсь остатком чая,
Смотрю в окно… туда… назад…
И трусь о прошлое плечами.
***
И врезалось стекло
И вгрызалась в беспамятство память,
Как немой эпилог
Танцевания, рванья рубах
И летевшие дни
Прогрызались сквозь глотку стихами,
И летели огни,
Прилипавшие к слову судьба.
Я не Бах и, увы,
К сожалению, даже не Моцарт.
Не сносить головы,
А сносить только мусор в бачок;
У молвы нет причин
Называть нас Шекспирами, Бродскими.
Я не нервы лечил,
Я лечил лишь больное плечо,
На котором вся жизнь
Завернулась в клубок котофеем,
Из натянутых жил
Вышивая свое макраме…
Лучше просто уснуть,
Завалиться в объятья Морфея
И, забыв про весну,
Заготавливать сани к зиме
***
А я, как дурак, все мотаю башкою:
«Да как же случилося горе такое?!
Да как же сумели, да как же посмели?!…»
А все всё хмелели, хмелели, хмелели
И тонкие ели махали мне лапой,
Что «скоро ты станешь, наверное, папой,
Что скоро работа, семья и работа
И воды стекут в лоно водоворота».
А люди все жили, любили, дышали,
На плечи накинув тяжелые шали,
Хотели, имели, могли и давали,
Хмелели, хмелели и… все забывали.
***
Вверху – не рай и ад внизу едва ли,
А здесь петля, похожая на жизнь,
А здесь война, в которой не бывает,
Чтоб без потерь звучало в ней «Ложись!»
Гитарных струн не вытянуть из нервов,
Не размотать их и не затянуть.
Таких потерь, как было в сорок первом,
Едва ли насчитать за всю войну.
Не тех, что молча падали под пули,
Не тех, что флаг вонзили на Рейхстаг,
А тех, к которым слово «дотянули»
Не применить, наверное, никак.
В войне нет лиц, а только отраженья
И чьих то глаз пронзительная боль.
В войне страшнее, нет, не пораженье,
А то, что завтра будет новый бой.
***
Зачисленных в ряды борцов «за нас»
Удвоилось в количестве без качеств;
Их вытекшая пенная слюна
Забрызгалась от вычурных чудачеств.
Неверие и просто слепота
Бросают обездоленных в колонны,
А там вся правда-истина проста
И просто продается за талоны.
На баррикадах павших городов
Взовьются флаги нового режима
И у давно отчаявшихся вдов
Родятся дети полностью чужие.
Пройдут года, быть может, сотни лет,
Пройдет все то, с чего все начиналось.
У нас опять – ракеты и балет
И в Каракумах сеть водоканалов.
***
Наступило лето.
Где-то хлыщут пиво.
Тысячи счастливых
Ищут неудач.
На отшибе света
Грохнулась комета.
Может, просто это
Падала звезда.
Я смотрел на город;
Голос рвался в воздух
И летели звезды,
Словно журавли.
Пойманные воры
Гнули прокурора.
Охали просторы,
Знать, кого т ебли.
Птицы пели песню:
Кар-кар-кар-кар-кар-кар!
В старой кочегарке
Резались в «козла».
Все на прежнем месте,
Лишь жених невесте
Говорил по чести:
«А любовь то зла…»
***
Дорога,
Давно пропитанная горем,
Немного
Нам оставляет выбирать
И с богом
Не будь, наверное, мы в ссоре,
Убого
Так не пришлось бы помирать.
По вере
Раздали каждому на брата.
Не верю
Ни в трибунал, ни в божий суд;
Капелью
Нам выдавали предоплату.
Теперь я
Похож на тех, кого пасут.
Чистилищ
Мы не видали, видно, сроду;
Крестили
Одни лишь пули, да штыки.
Носили
Орденоносный чин пехоты
В России
Одни лишь только старики.
***
Мне часто чудится огонь
Не согревающий, холодный,
Как нежеланье быть с тобой,
Как кто-то злющий и голодный,
Как ночь, которая без звезд,
Как утро с дикого похмелья,
Как нештурмованный «Норд-ост»,
Как невеселое веселье.
Во сне – мечты, на утро – труд,
Полпуда, съеденных без соли.
Умру, пускай меня снесут
Лежать в ромашковое поле.
Пройдут века, как луч, как звук,
Так незаметно, так нежданно
И нас, наверно, созовут
И похоронят в океанах
И будет лить каскад дождей
И будет море солью полно
Лишь оттого, что на людей
Похожи плачущие волны.
Я соберу зверей, как Ной
И наплюю на «либо… либо…»
Пусть будет новый мир земной
Придуман для твоих улыбок.