Сны вдохновенные… в руку и мимо

– эссе –

Книга есть то место, где писатель отдает свой голос молчанию. Э. Жабе

Бежал. Радостно, отвязано. По шпальной лестнице с низкими перилами. Шпарил снизу справа, зато влево вверх. Так, что только перегоны, различные по длине и красивости, канали в Лету.
Неожиданно взгляд, устремленный в прошлое, уперся. В белый треугольничек. Сигнальный знак?
Протер глаза и увидел. Трусики, тесные-тесные. На загорелой, объемом, в смысле – окружностью, 93 сантиметра. Выше – 69. Еще выше – 86. Может быть, и рост, как у Венеры – 164?
Женщины, как сны. Никогда не бывают такими, какими хочешь их видеть. Глубоко удивился и стал терять скорость.
Тут она повела. Двухтыквенным бюстом с бегущей надписью: “Долой, кто боится… нам в титьки вцепиться!” Потом развернулась и сказала. В мегафон:
– Не очень я красивая. Но если, дорогой, меня не изнасилуешь, то дам. Меж ног. Ногой!
И он вынужден был. Спросить:
– Неужели нет другого выхода?
Никто его не услышал. А эта приступила. Жирными пальцами трогать все такое. И все на свете. Да как покатилась. Со смеху.
Он обиженно проснулся.
Оказалось, задремал после обеда.
Отбрасывает журнал с публикацией архива Константина Воробьева, вскакивает с дивана, бежит на кухню своей однокомнатной берлоги. Готовит еду, мелет в кофемолке яичную скорлупу для ежедневного приема вместе с десятком других витаминов и микроэлементов, подбирает с коврового покрытия седые волосы. Снова лезет под одеяло.
Перечитывает.
“Все великое и даже мало-мальски значительное в литературе было создано в протесте… в оппозиции к тому духу времени, в котором оно создавалось…”
“О, как же мучительно хочется связать воедино всех этих “кавалеров золотых звезд”, “троих в серых шинелях”, “иванов ивановичей” и прочее и прочее и с “первой радостью” – радостью хозяйки, очистившей свою хату от мусора, – по “поднятой целине” русской земли оттащить их “далеко от Москвы”, и утопить в самом глубоком и темном месте океана!..”
“Послать всех, – особенно тех, кто тебя “вытащил”, к такой матери, ибо “вытащил” себя – ты сам, и написать такое, которое повергнет твоих “друзей” в состояние удивленного, молчаливого, тайного или явного – это их дело – восхищения…”
Приходят сумерки, он лежит в тишине, рассекаемой свистом водопроводных кранов за стеной, пробиваемой дробью каблучков за дверью, думает:
“Правильно. И мне. Вот именно. Я сам бы это…” – и чувствует, как снова наваливается страх. Страх за прожитое. Сколько же он их, дурных легкомыслей-поступков наворочал?
Вспоминает. Вспоминает. Господи! Неужели вся жизнь его – сплошная дорога выбрыков да спотыканий? У других людей – как у людей… Стоп!
Находит выписку из Евгения Замятина: “Жить тихо и спокойно, как другие? Кто это другие? Ерунда. Никто не живет, как другие…” – и успокаивается, освобождаясь от агонизирующего страха.
Потому что понимает: он – не другие. И не был бы он самим собой, если б не надумал и наделал всех тех несуразиц, о которых совестливо и вспомнить страшно.

Как инженер, экономист, администратор,
Я в жизни все спланировать бы мог,
Не распыляться в страсти, силы зря не тратить,
А все вложить в карьеру, как в рывок.

Я мог бы стать… Не все равно ли, кем конкретно?
Вождем, ведущим хитро умный бой…
Величиной ученой в области секретной…
Лишь перестал бы быть самим собой!

Чем, как не правдой о своем негодяйстве искупить грех? Он снова вскакивает и на чистом листе выводит:

ДОРОГИ НЕЕЗЖЕНОЙ ЗОВ
Поэма

Ниже и правее – эпиграфы:
“Если не знаешь, что сказать, говори правду”. Вольтер
“Говорить правду легко и приятно”. М. Булгаков

Ложится и засыпает. Глубоким сном, пробудившись от которого утром, берет вчерашний лист и кладет в заветную папку. На другой лист, похожий на последний, но с другим текстом:

ДОСТОИНСТВО
Повесть

Ниже и правее – эпиграф:
“Мы сваливать не вправе
Вину свою на жизнь.
Кто едет, тот и правит,
Поехал, так держись!” Н. Рубцов

А ниже лежат листы еще и еще. На них заголовки, эпиграфы:

СИДЯЧАЯ РАБОТА
Роман

“Редко поэты имеют биографию и, наоборот, люди с настоящей биографией редко обладают способностью ее написать”. С. Цвейг

Вам посвящаю, всех любя,
Слова, сюжеты, рифмы, имя,
Тем завещая всем себя –
Всего и поровну с другими…

ГОРДИЛСЯ Б НАМИ ЮВЕНАЛ
Сатира и юмор

Творить, короче говоря
И зря на зряшное не зря…

…Не заметил снова, как заснул. Утром отдельными фрагментами всплывает в памяти приснившееся.
Кому-то показывает свою новую книгу. Вверху страницы на фоне зарешеченного окна парит прекраснозадая “Мадонна, чистейшей прелести чистейший образец”.
Какие-то тени гневно выговаривают ему за ее малоодетость. Пытается чем-то оправдаться, но не очень вытанцовывается. В отчаянии говорит, что это же сатира вокруг пушкинского:

Наталья Павловна раздета;
Стоит
Параша перед ней.
Друзья мои!
Параша эта
Наперсница ее затей…”

Взрыв обвинений в непристойности достигает апогея. Онемев от несправедливости, хочет показать возвышенность своего отношения к изображенной Каллипиге неким собственным полетом прочь от этих фарисеев. И чувствует, что – да! – всего в метре от земли, раскинув руки, мягко рассекает воздух и уплывает все дальше и дальше.
Каким-то круговым зрением воспринимает каменистую тропку, перелет через какие-то ржавые рельсы, неспешное следование коридором между рядами дверей. За ними – почему-то известно – копошатся люди, ремонтируя какие-то агрегаты, бегают с бумажками в руках, – люди, которым никогда в ум не въедет, что он – летит!
А он – будто вдыхает облегчающее понимание малости оставшейся позади обиды непонимания. Зачем писать, если то, что он может – может лететь и, может быть, летать! – может, – не знает, как, но может, – может стать более коротким путем к сердцам других, чем писательская проза?!
Все! Хватит заглядывать в себя потусонного. Надо что-то делать. Может быть, писать стихи? А что?
С прописной буквы написать первую строчку. С такой же – вторую. Но можно и со строчной. Вторую строчку срифмовать с первой. Но можно не рифмовать. Или третью и четвертую строчки срифмовать с двумя первыми. Но тоже можно не рифмовать. По таким же законам набросать еще несколько строчек. Расставить знаки препинания – запятые, тирейные, точные, двоеточные, восклицательные, вопросительные и прочие. Но можно без них. Написать название. Но можно без него. Поставить подпись…
Берет еще один чистый лист бумаги. И в – “в протесте… в оппозиции” – к приснившемуся – пишет восьмистишие:

Очень многого я не умею –
Ни выращивать хлеб, ни играть,
Ни других сокрушать, а прямее –
То умею лишь сам умирать!

Как? Словами осыплюсь, что колос,
Мрак приму от своих же речей,
Погружаясь по горло, по голос
В книгу-гроб, только мой и ничей…

Но новая мысль поражает его. Мысль о том, что его ненаписанная книга может не обладать никакими художественными достоинствами – так, язык письменный всмятку.
Он отгоняет эту мысль. Однако она не отстает, снова и снова темяшится в голову. Угрожает. Мол, когда книга появится на полках магазинов и библиотек, точно такая мысль закрадется в умы и читателей. Засядет там. Утвердиться навсегда. Везде- и вечносущная. Она и похоронит его. Как писателя, поэта…

Через много лет –
Митинг на могиле!
“Ах, поэт, какой поэт…”
Где вы раньше были?

Или:

Отдал поэзии все силы,
Но не хотелось, чтобы так
Вы говорили у могилы:
“Он был законченный… поэт”!

Да…

“Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовется, —
И нам сочувствие дается,
Как нам дается благодать…” – писал на века – и для него тоже – Федор Тютчев.

“Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь”.

Вот как, вот: в слове так мало остается от недавнего кипения страстей в душе поэта, что оно кажется чуждым, ложью.

“Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовется…” —
Не попадет оно в печать,
И свет оценок не прольется!..

Ничего не получается, кроме шуток. Придется к ним и перейти. А напишет-ка он на эту тему об одном… не знает, как его и охарактеризовать полнее… депутате, которому вполне доброжелательно предпошлет эпиграф:

***
Пусть ниспошлет вам плюрализм и гений
Собранье не речей, а – сочинений!..

***
– Что это за ЭКСНО? – спросил Владимир Вольфович своего приятеля, который здесь, в междунаучном центре, похвастался новыми лазерными и нанотехнологиями.
– А это сокращение, по первым буквам – экран “Как слово наше отзовется”. Можно измерить показатели таланта всех пишущих и говорящих. Вот ты уже известняк не только в политике, но и как автор не одну книгу выпустил, а? Так набери, набери, свои ФИО.
– А если у меня талант неизмеримый? – находчиво пошутил какафтар Жириновский.
– Неизморимый? Да и тоже оценит, не боись! Набирай.
Спикер парламента пробежал по “клаве”. И на экране тотчас забегала зеленая синусоида. Невысокая и несимметричная.
– Ну? Это как – однозначно хорошо, плохо или не очень, чтобы так, но не так, чтобы очень?
– Все познается в сравнении. Посмотри, что у других вырисовывается…
У Льва Николаевича амплитуда и шаг были намного больше. В отличие от гиганта, рядом с которым некого было поставить в Европе и тогда, и сейчас, у Федора Михайловича шаг был поуже, зато отдельные пики подскакивали даже выше.
Владимир Вольфович хотел еще взглянуть на картинки Антона Павловича, Михаила Александровича да хотя бы и нынешнего Михаила, в смысле Сергеевича, автора последнего шедевра “Понять перестройку”…
Но экран вдруг блымнул и теперь жидкокристаллически блестел черным квадратом.
– А-бэвэгэдэ! – разразился писатель. И не только так. И не только с одним восклицательным. – Ё-калэмэнэ!! О-пэрэсэтэуфэха!!!
– Да сейчас, сейчас! Электриков позову. Они тут рядом, в забегаловке напряжение снимают.
Когда на вновь заработавшем ЭКСНО опять набрали – “Жириновский Владимир Вольфович”, синусоида, отзываясь на его последние слова с восклицательно-знаковым уклоном, засияла явно ярче прежнего, стала шире Толстовской, а многими пиками перекрыла Достоевскую!
***

…Не напишут ли и ему эпитафи-хи-хи-хи:

Эпитафия – не панегирик…
Заслужил услужливый сатирик:
“Столько лет он жил со всеми в мире,
Что ни дня не жить… его сатире!”?

…Да, ладно! И он отвечает – слышите? – всем, всем, всем:

Был до последнего момента
Самокритичным не вполне.
Не водружайте монумента –
Шутите в память обо мне!..

0 Comments

  1. lyubov_gordina

    Эпитафи-хи-хи твои читаны в “Молодежи Московии”. Блеск и острота!
    Все литераторы рано начинают отпевать себя. Но тебе еще служить нам многие лета. Если эта рецензия вдохновит тебя на новые подвиги, дай Бог!

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.