Призрак

В его мастерской как всегда царил полумрак.
Старые пыльные шторы неизменно скрывали за собой грязные окна. Разбросанные по полу листы с неясными изображениями, кисти, баночки и тюбики краски ровной дугой окружали пустой деревянный мольберт с приставленной к нему табуретом. Когда на мольберте был закреплен лист бумаги, на табурете сидел молодой долговязый мужчина с хмурым лицом испачканным краской. Тогда на серых в темноте листах появлялись размытые линии, складывающиеся в странные образы, фигуры мужчин и женщин, предметов и чувств. И появлялась сказка. Страшная сказка художника-сюрреалиста.
Здесь, в этой сказке, люди в страхе бежали, заливались слезами и стенали в ужасных муках. Под мягкой кистью художника рождались пустыни, уроды, руины. Безобразные твари бродили в нигде, отчаянно искали ничто, пока не наступило никогда. И каждый лучик света, тонкой струйкой тянущийся из ниоткуда был злой издевкой над надеждой.
Юрий открыл, тихо скрипнувшую дверь, и бросил в угол очередную непризнанную работу. «Почему же опять так мрачно?» говорила одна из организаторов выставки. «Попробуйте что-нибудь менее… откровенное. Вы ведь талантливый художник, Юрий. Я знаю, Вы можете лучше!»
Что-то менее откровенное. Долго ли она подбирала эту такую нейтральную характеристику? Быть может, точнее было бы сказать «извращенное»?
Откровенное! Правдивое! Просто кое-кто не видит, не хочет видеть этой правдивости. Откровенное! Разве художник не должен быть откровенен?
«Несомненно Вашими работами заинтересовались бы определенные круги, но признайте — Ваша техника еще далека от совершенства, а такие люди склонны к перфекционизму. Я не предлагаю Вам кардинально изменить свой стиль. Просто создайте что-то, от чего не хотелось бы с криком кинуться прочь.»
Юрий устало опустился на шаткий табурет, потер ладонями лицо. Наверное, он никогда не продаст ни одной своей картины. Ведь чтобы рисовать, нужно увидеть, почувствовать, осознать. Видение, муза, вдохновение, порыв — назови, как хочешь! Смысл один. И он в том, что серая рутинная жизнь не воодушевляет на какие-либо радужные мотивы.
За окном еще вовсю светило солнце. Там, будто в ином мире, улицы кишели народом, а на дорогах, возмущенно гудя, сновали машины. Но толпы уменьшались, гудки раздавались все реже.
Час Пик близился к завершению.
Мельком глянув на часы, Юрий встал и отправился в соседнюю комнату.
В половине девятого, когда люди обычно расходятся по домам или развлекаются с друзьями, он шел в больницу, где до самой ночи работал уборщиком. Не самое престижное занятие, конечно, но жить на что-то надо. Тем более что место благодаря рекомендации друга было вполне надежным, а такая удача попадалась нечасто.
Переодевшись и проглотив забытый утром бутерброд, Юрий вышел на улицу.
Теплый весенний вечер нежился в ласковых объятьях ветерка. В парках, видать, все лавочки уже оккупированы влюбленными парочками. Добрые молодцы разоряются романтическими обещаниями, а красные девицы смотрят на них очарованными глазами.
Стеклянные двери больницы бесшумно открылись, впуская молодого человека. Небрежно брошенное приветствие дежурной и точно такое же в ответ. В кладовой на втором этаже — швабра, тряпка и ведро. Сначала туда, а затем через всю больницу. Четыре часа работы обеспечено; а там, как повезет.
Тихий шорох швабры, плеск воды и снова шорох. Иногда — шаги и голоса дежурных медработников, иногда звук подъезжающей машины. И все время шорох, всплеск и шорох. Шорох.
— Ой… — пискнул звонкий голосок.
Юрий поднял голову.
Из соседнего коридора показалась хрупкая девичья фигурка в белой ночнушке и мягких домашних тапочках. Она казалась видением, сказочной феей, выпавшей из чужого сна.
Юрий поправил очки.
Девочка потеряно водила руками, смотря куда-то вверх. Маленькая, худая, с густыми серыми волосами, рассыпавшимися по тоненьким плечам. Ей было не больше 15. Вот она обернулась, открыв взгляду Юрия скрывающую глаза повязку на круглом лице с курносым носиком и маленьким растерянно приоткрытым ртом.
Мужчина отставил швабру и, вытирая руки о штаны, подошел к девочке.
— Помочь? — спросил он.
— Кто здесь? — чуть не подпрыгнув от неожиданности, выдохнула та.
— Я уборщик, — Юрий осторожно коснулся ее руки. — Ты заблудилась? Почему ты не спишь?
— Я… — пролепетала девочка. — Я просто… Пожалуйста, не зовите медсестру! Я Вас очень прошу! Я не хочу обратно в палату! Там… так… так… Не зовите никого, пожалуйста! Я не хочу опять снотворное!
— Эй, эй! Тише. Успокойся. Хорошо. Я не буду никого звать. Давай я просто отведу тебя в твою палату. Какого она номера?
— Двести двенадцатая… Но… Можно мне еще немного побыть здесь? Пожалуйста! Я так устала сидеть в этой ужасной палате.
— Ты с ума сошла? Если кто-то тебя здесь увидит, то попадет не только тебе.
— Вас могут уволить?
— Конечно. Так что идем. Это обсуждению не подлежит.
Девочка вздохнула, но покорилась. 212-ая палата нашлась сразу за углом. Просторная комната с большим окном, тремя аккуратно убранными кроватями и одной — помятой.
— Я здесь уже месяц, — зачем-то сказала девочка.
— И все время одна? — зачем-то спросил Юрий.
— Меня часто навещают друзья. И папа тоже приезжает иногда. У меня в тумбочке целый кулек сладостей… Хотите?
— Спасибо, я…
— Возьмите! — девчушка протянула незнакомцу горсть конфет. — Пожалуйста. Они все равно засохнут. И папа беспокоится из-за того, что я не ем. А я не хочу сладкого… Только папе этого не объяснишь.
— Спасибо, — неловко улыбнулся Юрий, принимая подарок. — А… почему ты здесь?
— Из-за глаз. Я ослепла после аварии… Но врачи говорят, что после операции я почти наверняка снова смогу видеть.
— Ты попала в аварию?
— Ага… Мы с мамой… Ее тогда не спасли. Папа очень расстроился. — Голос девочки был неестественно спокойным, даже бесстрастным. — Он сказал, что все сделает, чтобы вернуть мне зрение. Только я не знаю, хочу ли я этого. Я не хочу видеть папу грустным.
— А как же все остальное? Твои друзья, родные? Ты не хочешь увидеть их?
— Не знаю… Пока что я знаю чего совсем не хочу увидеть. В мире столько всего страшного. Разве не лучше этого не видеть? Пока я слепа, я могу представлять себе только то, что хочу, а не то, что покажут глаза.
Юрий невольно отвел взгляд. Замолчал. Но не ушел. Нужно было попрощаться с девочкой и вернуться к работе; днем предстоит сделать еще очень многое.
— Можно Вас попросить? — нарушил тишину робкий голосок.
— М-м?… Да. Конечно.
— Там есть окно. Вы… не могли бы рассказать что там?
Юрий посмотрел сквозь стекло. Он медлил, не зная что сказать. Но потом подвел девочку к окну, распахнул обе рамы, впуская прохладный весенний воздух, и заговорил:
— Сейчас едва загорается рассвет. Под нами — парк с широким газоном. Трава ярко-зеленая из-за росы и повсюду видны золотые шапочки одуванчиков. От больницы идет дорожка из широких каменных плит. Она разветвляется, превращаясь в маленький лабиринт среди сочной зелени трав. Рядом с дорожками стоит несколько деревянных лавочек со стальными узорчатыми ножками черного цвета и изящно изогнутыми спинками. На одной, у самого края, спит черный котенок свернувшийся клубочком. А вдали виден небольшой фонтан из четырех черно-серых камней, по которым струятся искрящиеся ручейки воды. Рядом растут цветы с белыми лепестками. Они совсем маленькие и кажутся неуместными снежинками на зеленой траве. Позади фонтана растет раскидистый клен. Его светлые листья-звезды жадно ловят редкие лучи поднимающегося солнца. Сейчас его еще не видно, но небо уже совсем голубое. Где-то далеко виден белый лоскут облачка. Оно такое маленькое, что кажется вот-вот растает. С другой стороны парка растет дуб. Секунду назад по его широкому стволу пробежала белка. Такая шустрая, что ее можно заметить только краем глаза, да по задетым веткам понять, что она не почудилась. Легкий ветер поигрывает листвой, беззаботно катается в траве. Уже скоро запоют птицы. А потом…
Юрий случайно оглянулся на девочку. Та спала, прислонившись к спинке кровати и уткнувшись в собственный локоть. Художник улыбнулся и закрыл окно. Отнес девчушку в ее постель, укрыл одеялом, бросив задумчивый взгляд за стекло, и вышел.
Через десять дней девочка в белой ночнушке и домашних тапочках выбралась ночью в коридор, настороженно оглядываясь по сторонам.
Из-за угла вышел высокий худой мужчина в старой клетчатой рубахе и потертых джинсах. Строгое лицо с резкими чертами сковала меланхоличная маска, длинная челка спадала на глаза, а на носу сидели круглые очки. Увидев ее, он остановился.
— Здрасьте, — улыбнулась девочка. — А я Вас ждала. Я каждую ночь слушала, как вы проходите мимо моей палаты. Только Вы никак не заходили… И я решила выйти сама. Я хотела поблагодарить Вас. За тот рассказ. Сначала… когда мне только-только сняли повязку, я очень расстроилась. Но потом я поняла. Я слышала, как врач говорил папе, что операция может все же не дать результатов, но этого не произошло. После Вашего рассказа я вспомнила о всем прекрасном и мне действительно захотелось снова увидеть мир. Я каждый день садилась перед окном и представляла себе тот парк. Знаете, говорят, что если что-то очень-очень сильно пожелать, то оно непременно сбудется. Смотрите что у меня есть! Это краски, чтобы рисовать на стекле. Я знаю, Вы художник. Я спрашивала у медсестер. Пойдемте. Я хочу увидеть тот парк. И белку!
Упала швабра. Сам не зная почему, Юрий последовал за девочкой.
К утру на окне, за которым стояла стена соседнего дома, красовался зеленый парк с фонтаном и кленом, а на стволе дуба замерла любопытная белка.
— Уже скоро запоют птицы, — сказала девочка. — А потом… Потом в парк выйдут гулять люди. Кто-то в инвалидной коляске с медсестрой, а кто-то сам. Кто-то, может, сядет на лавочку с книжкой. А кто-то будет просто прохаживаться по дорожке…
Юрий оглянулся, посмотрев в льдисто-голубые глаза девочки, и снова обмакнул кисточку в краску.
Когда солнечные лучи осветили стекло, в парке появились фигурки людей. Вечером они снова исчезнут, но стоит солнцу снова взойти.
Художник улыбнулся, оценивая свою работу. Свою лучшую работу за прошедшие годы. Как бы за это не уволили.
— Осталось только поставить автограф, — девочка взяла кисточку с черной краской. — Как Вас зовут?
— Юрий.
— Значит… Yu-re-i.
— М-м?
— Yurei. Это значит «призрак» на моем родном языке.
— Поразительно… — улыбнулся Юрий.
— Поразительно! — воскликнула искусствовед, когда художник продемонстрировал ей свою вторую работу на стекле. — Я знала, Юрий, Вы можете лучше! О, это замечательная картина! Нет, это нечто большее! Я уверена, мы найдем множество желающих приобрести подобные произведения! У Вас будут десятки заказов! Можете в этом не сомневаться!
Голубоглазая Има встретила художника на выходе.
— Вот теперь я рада, что ко мне вернулось зрение, — сказала она. — Так я смогу увидеть твои новые картины. Нарисуешь еще одну только для меня, Yurei?