С утра пораньше Виктору Сергеевичу позвонил председатель их литературного объединения Филипп Крайний. Праздничным голосом деда Мороза, извлекающего из мешка детские подарки, он объявил, что некие благодетели выделили их объединению четыре места в пансионате. «На целую неделю и за символическую плату! – ликовал Филипп. – Знаешь, Виктор, это – чудесное место. Я там был однажды. Невысокие горы, рядом – романтическое ущелье. Пихты, лиственницы, папоротник. Краснолистный клён под окном. Дом небольшой, но трёхэтажный, на каждом этаже – веранда. При доме – маленькая кирха с колоколом. Хочешь побыть наедине с Богом, пожалуйста! Хозяева – евангелисты сдают комнаты чаще группам единоверцев, которые проводят семинары по толкованию Библии, но иногда – и светским культурным объединениям, и отдельным постояльцам. Островок добра и несуетности в бурном потоке жизни. Для нас это будет место творческого общения, обсуждения произведений. Приедут сливки русскоязычной культурной среды: литераторы, артисты. Всего, кажется, тридцать пять человек. Здоровое, вкусное четырёхразовое питание. Конечно, ноябрь – не лучшее время за загородних вояжей, но погода стоит сухая, прогноз никаких катаклизмов не предвещает. В общем, это – удача! И я сразу подумал о тебе. Сам знаешь, как я ценю твою прозу!»
И Виктор Сергеевич согласился. Для своих семидесяти с большим гаком он был в хорошей спортивной форме. Да и психологические барьеры отсутствовали: в Германии, где он прожил уже девять лет, пенсионеры, называемые здесь синьорами, составляли наиболее подвижную, обожающую путешествия группу населения. Дороги хорошие, автобусы комфортабельные. К тому же, недалеко от пансионата жила семья его сына. Будет дополнительная возможность повидать его и внуков. Виктор Сергеевич закинул в чемоданчик на колёсиках смену белья, пару рубашек, выбрал небольшие рассказы, которые хотел прочитать коллегам.
Рассказы он начал сочинять, когда вышел на пенсию. Сначала писал в основном в корзину. Потом стало получаться. Это были рассказы о детстве, о жизни в Германии. Их охотно печатали в газетах и альманахах. Говорили, что рассказы добрые, светлые, греют душу. Сочинял он и стихи, но они имели меньший успех. «Почему ты никогда не пишешь о войне? – спрашивал сын. Виктор Сергеевич пожимал плечами. Писать о войне, которую он закончил на Эльбе, желания не было.

Принявший их дом и местность вокруг него, как и говорил Филипп, оказались приятными, романтичными. Каждый этаж имел библейское название. Третий, на котором поселили Виктора Сергеевича, значился, как «Дорога Моисея». Комнаты были обозначены вместо номеров названиями библейских мест, по которым проходил путь Исхода: Шур, Рефидим, Паран, Моав. На двери комнаты Виктора Сергеевича было выведено: «Ям-Суф». Всезнающий Филипп объяснил, что речь идёт о Тростниковом море, которое отождествляют то ли с озером Сибонис на севере Синайского полуострова, то ли с Горьким озером. Последнее название вызывало какие-то грустные ассоциации. Уж лучше – непонятный Ям-Суф. Исход, гора Сион, заповеди – всё это наводило на мысли о Вечном.
Комната была одноместной, обставленной аскетично: стол, стул, шкаф, кровать. Над ней висело распятье. В семь утра Виктора Сергеевича разбудил колокол кирхи. Он спустился в столовую, где был накрыт шведский стол. Затем совершил короткую прогулку по узкой извилистой тропе, пролегающей среди высоких папоротников и хвощей. Солнце пригревало почти по-весеннему, пел дрозд. Пришли на ум написанные когда-то, ещё в Москве, строчки:

…Дрозд поёт в глубинах ели,
Лес бескрайний полон тайн,
Хоть и не конец апреля,
Колдовством окутан край…*

Конец апреля – Вальпургиева ночь сейчас были ни при чём, но ощущение чего-то мистического проникало в душу. Позже, на чтениях, не знакомая ему литературная дама представляла свои, весьма неплохие стихи. Затем он прочёл собравшимся недавно написанный рассказ: грустную историю несостоявшейся любви. Слушали внимательно, он чувствовал, что рассказ дошёл, понравился, тронул.

Во время обеда Виктор Сергеевич внимательно осмотрел присутствующих. Кроме их группы, здесь были и пожилые немцы. Филипп объяснил, что они ещё совсем юными нашли приют в этих стенах после депортации из Пруссии и Польши. С тех пор каждые десять лет они встречаются здесь. Эта встреча шестая. Постепенно число их уменьшается. На этот раз приехало всего пятнадцать человек. «Кроме них и нашей группы, в этом заезде есть и несколько индивидуальных туристов, немцев, поляков. Время, как ему и положено, сглаживает, излечивает всё», – заключил Филипп.

После трапезы Виктор Сергеевич направился в каминный зал. Помещение это было просторным, с укромными уголками. На стенах – картины соколиной охоты. Потолок с выступающими балками навевал мысли о старине. Виктор устроился в дальнем углу зала в глубоком кресле с книжкой, которую подарила ему одна из поэтесс их группы, пожилая, величественная дама. Стихи показались странными. Например, такое:

Вины потаённой умрёт червячок,
Но след, что прогрыз он, зияет в глубинах,
По этой черте расщепимся мы в срок,
Убитые нашей души гильотиной…

Туманные стихи, странная дама, как будто попавшая в наш рациональный век из иного времени.
В противоположном углу зала, на диване, ближе к камину, расположились две немки. Пожилая, миниатюрная женщина из группы депортированных, которую, как он понял, звали Мартой, о чём-то рассказывала другой, более молодой. Виктор Сергеевич хорошо знал немецкий, но к чужой беседе поначалу не прислушивался. Потом он уловил название прусского городка, о котором предпочитал не вспоминать. И теперь он уже не мог оторваться от разговора женщин. Марта рассказывала, как в их город вошли русские войска, как насиловали немок всех подряд, лет от четырнадцати до шестидесяти…
Виктор Сергеевич вжался в кресло. Вспомнилась та девочка… Сколько ей было? Лет пятнадцать? А ему? Ему было девятнадцать лет. Больше всего он тогда боялся не смочь, опозориться перед двумя своими опытными, взрослыми товарищами. К счастью, у него так-таки ничего и не получилось. Но до этого он держал тоненькие руки девочки, чтобы она не могла сопротивляться… Он вытеснил это воспоминание из памяти. Защищаясь, прочно связал его с известием, что его мать и сестрёнку эсесовцы сожгли заживо в запертом деревенском сарае. Живя в Германии, он старался не вспоминать ни ту девочку, ни тот сарай. Это удавалось. И вот – сегодняшняя встреча!..
Выглянуло солнце. Женщины вышли на террасу. Виктор Сергеевич, улучив момент, покинул каминный зал.

Вечером их неугомонный руководитель затеял дискотеку. Виктор Сергеевич любил танцевать. Правда, теперь, боясь уронить даму, он избегал вальса, предпочитал медленное
танго. Он был поджар, моложав. На вид ему не давали больше шестидесяти пяти – семидесяти. Но сегодня танцевать ему не хотелось. Собравшиеся, между тем, веселились от души. На звуки «Катюши» и «Подмосковных вечеров» в зал потянулись и немцы. Та женщина была среди них. Кажется, она получала удовольствие от вечера. «Да, время лечит всё, – подумал Виктор Сергеевич, – иначе не возможно было бы жить».

На следующий день к Виктору Сергеевичу приехал внук Боря. Он учился в одиннадцатом классе гимназии. Немецкий стал для него почти родным, а по-русски он говорил теперь с лёгким акцентом. После обеда Виктор Сергеевич и Боря, расположившись на нижней террасе, играли в шахматы. Появилась Марта, села в кресло напротив. Приветливо поздоровалась. Неожиданно при взгляде на Борю глаза её расширились, застыли. Она смотрела на юношу неотрывно. Ничего не заметивший Борис, назвал Виктора по-немецки: Opa (дедушка). Женщина перевела взгляд на Виктора Сергеевича. Охрипшим голосом спросила: «Enkel (внук)?» Виктор Сергеевич утвердительно кивнул, но его, как током ударило: Боря очень походил на деда в молодости. Неужели?! Неужели это – она, и она его узнала?! Но это невозможно: минуло шестьдесят лет, и могла ли запомнить его лицо та девочка, в тогдашнем её состоянии?! Не могла, но ведь узнала! Он был в этом совершенно уверен.
Виктор Сергеевич пожаловался Боре на холод и предложил вернуться в комнату. Он торопился уйти, но боялся оставить внука с этой женщиной.
Позднее Виктор Сергеевич проводил внука на автобус и отправился на очередные чтения. Но вслушиваться в выступления поэтов он уже не мог. Сидел, окаменев, уставившись в одну точку.

Когда дед и внук покинули веранду, Марта, порывисто встала и направилась к кирхе. К счастью, та оказалась пустой. Женщина тяжело опустилась на скамью перед алтарём. «Он это или не он?» – задавала она себе вопрос. Марта не хотела вспоминать, но вспоминалось всё, в подробностях. И последовавшая беременность, и высылка из родных мест. Тогда, в дороге у неё начался выкидыш. Чтоб остановить кровотечение одна из женщин прокалила для дезинфекции на огне какую-то железяку и сделала-таки выскабливание. В результате – пошли осложнения. В евангелическом доме её выходили, поставили на ноги, как-то подлечили душу. Здесь она познакомилась с Карлом. Только ничего хорошего у них не получилось. Кажется, Карл брезговал ею, не мог забыть тех солдат….
Второе замужество тоже не было удачным. Хоть на этот раз она не рассказала мужу об изнасиловании. Но Ганс хотел детей, а их не было… Нет, она не желала этому русскому старику зла. Возможно, у него был свой счёт к фашистам, к её убитому под Москвой отцу. Но к ней? Ей навязчиво хотелось знать, как жил он все эти долгие годы, просыпалось ли в нём хоть изредка чувство вины?

Заснуть в ту ночь Виктор Сергеевич так и не смог. Он ходил от двери к окну и обратно. Стоя у окна, смотрел на скалу, на кирху. Скала теперь казалась зловещей, кирха укоряла за грех… Он попытался выплеснуть эмоции в стихи, чтоб облегчить груз души. Раньше это иногда помогало. Стихотворение получилось странным, от него веяло обречённостью. А на душе легче не стало. «Если даже это она, – уговаривал себя Виктор, – ничего страшного с ней в дальнейшем не случилось, живёт, неплохо выглядит. Не стоит так убиваться!»
Под утро выпал первый в этом году, столь редкий в здешних местах снег. Он покрыл тонким слоем траву, припорошил ветки елей.

В семь часов Виктор Сергеевич вышел из дома: решил пройтись немного, хоть как-то привести в порядок нервы перед встречей с членами их группы. Он собирался идти по пологой тропе, но вдруг впереди увидел Марту и сразу сверну на дорожку, ведущую в гору. Минут через пять он обернулся. Женщина шла за ним, шла на расстоянии, но, при желании, могла приблизиться!

Марта сама не знала, зачем идёт за этим стариком, и всё-таки упорно шла, соблюдая дистанцию метров в пятьдесят. После бессонной ночи голова была затуманенной, мысли – сумбурными. Она видела, как старик обернулся, посмотрел в её сторону и пошёл ещё быстрее. Но вдруг он поскользнулся, беспомощно взмахнул руками и покатился вниз по крутому склону. Кусты не могли задержать падения. И его тело несло на острые камни, лежащие у подножья горы. Женщина в ужасе присела, зажав рот рукой…

«Какой нелепый несчастный случай, – говорил Филипп сыну Виктора Сергеевича, приехавшему за телом отца, – какая жуткая гримаса судьбы!»
Он решил пока никому не говорить о странных, так не похожих на прежние стихи Виктора, строчках, которые нашёл в его комнате. Неровным, нервным почерком на листке, вырванном из блокнота, было написано:

Вдруг «Горькое озеро» образом стало.
В настое его грех всплывает, увы.
И доброго, вроде бы, сделал немало,
Но грех тот не вытравить из головы.

Когда это было? Казалось, забылось.
Но всё возвратилось «на круги своя».
Нечестно прощенья выпрашивать милость.
Доверюсь тому, что решит Судия…

—————
Дина дочитала рассказ, вопросительно посмотрела на мужа:
– Ты описал тот пансионат, в котором был недавно?
– Да.
– И Филипп Крайний – это ты?
– Я.
– А Виктор Сергеевич?
– Андрей.
– С Андреем в юности произошло такое?
– Не знаю. Он воевал в Пруссии. Ему было тогда девятнадцать. Он не любит вспоминать о тех временах. Мы с ним на самом деле случайно слышали рассказ пожилой немки. При этом Андрей нервничал, что само по себе не удивительно: факты не из приятных. Но принял он этот рассказ уж очень близко к сердцу, а ведь ничего принципиально нового мы не узнали. На следующий день к Андрею приехали внук и внучка. Внук поразительно похож на Андрея на фронтовой фотографии. Та немка видела Андрея с внуком. Мне показалось, она очень внимательно и взволнованно рассматривала юношу. Андрей быстро увёл ребят с террасы, а немка, какая-то взъерошенная, направилась в сторону кирхи. Вечером Виктор был подавленным, отрешённым. Ночью выпал снег. Утром, из своего окна, я видел, как Андрей шёл по горной тропе. Как ты понимаешь, со скалы он не сорвался.
– А та немка? Она была поблизости?
– Я видел её у начала тропинки.
– И что ты собираешься делать с этим рассказом?
– Печатать.
– А как же Андрей? Он может узнать себя?
– Если я далеко отклонился в своих фантазиях от истины, вряд ли узнает.
– А если нечто подобное произошло с ним там, в Пруссии, на самом деле?
– А если произошло… Тогда он должен порадоваться, что у него не скользкие подошвы и очень крепкие для поэта нервы.
– И что Судия, возможно, учёл смягчающие вину обстоятельства, – задумчиво добавила Дина.
———————————————
* Все стихи к рассказу написаны Ингой Пидевич.

С утра пораньше Виктору Сергеевичу позвонил председатель их литературного объединения Филипп Крайний. Праздничным голосом деда Мороза, извлекающего из мешка детские подарки, он объявил, что некие благодетели выделили их объединению четыре места в пансионате. «На целую неделю и за символическую плату! – ликовал Филипп. – Знаешь, Виктор, это – чудесное место. Я там был однажды. Невысокие горы, рядом – романтическое ущелье. Пихты, лиственницы, папоротник. Краснолистный клён под окном. Дом небольшой, но трёхэтажный, на каждом этаже – веранда. При доме – маленькая кирха с колоколом. Хочешь побыть наедине с Богом, пожалуйста! Хозяева – евангелисты сдают комнаты чаще группам единоверцев, которые проводят семинары по толкованию Библии, но иногда – и светским культурным объединениям, и отдельным постояльцам. Островок добра и несуетности в бурном потоке жизни. Для нас это будет место творческого общения, обсуждения произведений. Приедут сливки русскоязычной культурной среды: литераторы, артисты. Всего, кажется, тридцать пять человек. Здоровое, вкусное четырёхразовое питание. Конечно, ноябрь – не лучшее время за загородних вояжей, но погода стоит сухая, прогноз никаких катаклизмов не предвещает. В общем, это – удача! И я сразу подумал о тебе. Сам знаешь, как я ценю твою прозу!»
И Виктор Сергеевич согласился. Для своих семидесяти с большим гаком он был в хорошей спортивной форме. Да и психологические барьеры отсутствовали: в Германии, где он прожил уже девять лет, пенсионеры, называемые здесь синьорами, составляли наиболее подвижную, обожающую путешествия группу населения. Дороги хорошие, автобусы комфортабельные. К тому же, недалеко от пансионата жила семья его сына. Будет дополнительная возможность повидать его и внуков. Виктор Сергеевич закинул в чемоданчик на колёсиках смену белья, пару рубашек, выбрал небольшие рассказы, которые хотел прочитать коллегам.
Рассказы он начал сочинять, когда вышел на пенсию. Сначала писал в основном в корзину. Потом стало получаться. Это были рассказы о детстве, о жизни в Германии. Их охотно печатали в газетах и альманахах. Говорили, что рассказы добрые, светлые, греют душу. Сочинял он и стихи, но они имели меньший успех. «Почему ты никогда не пишешь о войне? – спрашивал сын. Виктор Сергеевич пожимал плечами. Писать о войне, которую он закончил на Эльбе, желания не было.

Принявший их дом и местность вокруг него, как и говорил Филипп, оказались приятными, романтичными. Каждый этаж имел библейское название. Третий, на котором поселили Виктора Сергеевича, значился, как «Дорога Моисея». Комнаты были обозначены вместо номеров названиями библейских мест, по которым проходил путь Исхода: Шур, Рефидим, Паран, Моав. На двери комнаты Виктора Сергеевича было выведено: «Ям-Суф». Всезнающий Филипп объяснил, что речь идёт о Тростниковом море, которое отождествляют то ли с озером Сибонис на севере Синайского полуострова, то ли с Горьким озером. Последнее название вызывало какие-то грустные ассоциации. Уж лучше – непонятный Ям-Суф. Исход, гора Сион, заповеди – всё это наводило на мысли о Вечном.
Комната была одноместной, обставленной аскетично: стол, стул, шкаф, кровать. Над ней висело распятье. В семь утра Виктора Сергеевича разбудил колокол кирхи. Он спустился в столовую, где был накрыт шведский стол. Затем совершил короткую прогулку по узкой извилистой тропе, пролегающей среди высоких папоротников и хвощей. Солнце пригревало почти по-весеннему, пел дрозд. Пришли на ум написанные когда-то, ещё в Москве, строчки:

…Дрозд поёт в глубинах ели,
Лес бескрайний полон тайн,
Хоть и не конец апреля,
Колдовством окутан край…*

Конец апреля – Вальпургиева ночь сейчас были ни при чём, но ощущение чего-то мистического проникало в душу. Позже, на чтениях, не знакомая ему литературная дама представляла свои, весьма неплохие стихи. Затем он прочёл собравшимся недавно написанный рассказ: грустную историю несостоявшейся любви. Слушали внимательно, он чувствовал, что рассказ дошёл, понравился, тронул.

Во время обеда Виктор Сергеевич внимательно осмотрел присутствующих. Кроме их группы, здесь были и пожилые немцы. Филипп объяснил, что они ещё совсем юными нашли приют в этих стенах после депортации из Пруссии и Польши. С тех пор каждые десять лет они встречаются здесь. Эта встреча шестая. Постепенно число их уменьшается. На этот раз приехало всего пятнадцать человек. «Кроме них и нашей группы, в этом заезде есть и несколько индивидуальных туристов, немцев, поляков. Время, как ему и положено, сглаживает, излечивает всё», – заключил Филипп.

После трапезы Виктор Сергеевич направился в каминный зал. Помещение это было просторным, с укромными уголками. На стенах – картины соколиной охоты. Потолок с выступающими балками навевал мысли о старине. Виктор устроился в дальнем углу зала в глубоком кресле с книжкой, которую подарила ему одна из поэтесс их группы, пожилая, величественная дама. Стихи показались странными. Например, такое:

Вины потаённой умрёт червячок,
Но след, что прогрыз он, зияет в глубинах,
По этой черте расщепимся мы в срок,
Убитые нашей души гильотиной…

Туманные стихи, странная дама, как будто попавшая в наш рациональный век из иного времени.
В противоположном углу зала, на диване, ближе к камину, расположились две немки. Пожилая, миниатюрная женщина из группы депортированных, которую, как он понял, звали Мартой, о чём-то рассказывала другой, более молодой. Виктор Сергеевич хорошо знал немецкий, но к чужой беседе поначалу не прислушивался. Потом он уловил название прусского городка, о котором предпочитал не вспоминать. И теперь он уже не мог оторваться от разговора женщин. Марта рассказывала, как в их город вошли русские войска, как насиловали немок всех подряд, лет от четырнадцати до шестидесяти…
Виктор Сергеевич вжался в кресло. Вспомнилась та девочка… Сколько ей было? Лет пятнадцать? А ему? Ему было девятнадцать лет. Больше всего он тогда боялся не смочь, опозориться перед двумя своими опытными, взрослыми товарищами. К счастью, у него так-таки ничего и не получилось. Но до этого он держал тоненькие руки девочки, чтобы она не могла сопротивляться… Он вытеснил это воспоминание из памяти. Защищаясь, прочно связал его с известием, что его мать и сестрёнку эсесовцы сожгли заживо в запертом деревенском сарае. Живя в Германии, он старался не вспоминать ни ту девочку, ни тот сарай. Это удавалось. И вот – сегодняшняя встреча!..
Выглянуло солнце. Женщины вышли на террасу. Виктор Сергеевич, улучив момент, покинул каминный зал.

Вечером их неугомонный руководитель затеял дискотеку. Виктор Сергеевич любил танцевать. Правда, теперь, боясь уронить даму, он избегал вальса, предпочитал медленное
танго. Он был поджар, моложав. На вид ему не давали больше шестидесяти пяти – семидесяти. Но сегодня танцевать ему не хотелось. Собравшиеся, между тем, веселились от души. На звуки «Катюши» и «Подмосковных вечеров» в зал потянулись и немцы. Та женщина была среди них. Кажется, она получала удовольствие от вечера. «Да, время лечит всё, – подумал Виктор Сергеевич, – иначе не возможно было бы жить».

На следующий день к Виктору Сергеевичу приехал внук Боря. Он учился в одиннадцатом классе гимназии. Немецкий стал для него почти родным, а по-русски он говорил теперь с лёгким акцентом. После обеда Виктор Сергеевич и Боря, расположившись на нижней террасе, играли в шахматы. Появилась Марта, села в кресло напротив. Приветливо поздоровалась. Неожиданно при взгляде на Борю глаза её расширились, застыли. Она смотрела на юношу неотрывно. Ничего не заметивший Борис, назвал Виктора по-немецки: Opa (дедушка). Женщина перевела взгляд на Виктора Сергеевича. Охрипшим голосом спросила: «Enkel (внук)?» Виктор Сергеевич утвердительно кивнул, но его, как током ударило: Боря очень походил на деда в молодости. Неужели?! Неужели это – она, и она его узнала?! Но это невозможно: минуло шестьдесят лет, и могла ли запомнить его лицо та девочка, в тогдашнем её состоянии?! Не могла, но ведь узнала! Он был в этом совершенно уверен.
Виктор Сергеевич пожаловался Боре на холод и предложил вернуться в комнату. Он торопился уйти, но боялся оставить внука с этой женщиной.
Позднее Виктор Сергеевич проводил внука на автобус и отправился на очередные чтения. Но вслушиваться в выступления поэтов он уже не мог. Сидел, окаменев, уставившись в одну точку.

Когда дед и внук покинули веранду, Марта, порывисто встала и направилась к кирхе. К счастью, та оказалась пустой. Женщина тяжело опустилась на скамью перед алтарём. «Он это или не он?» – задавала она себе вопрос. Марта не хотела вспоминать, но вспоминалось всё, в подробностях. И последовавшая беременность, и высылка из родных мест. Тогда, в дороге у неё начался выкидыш. Чтоб остановить кровотечение одна из женщин прокалила для дезинфекции на огне какую-то железяку и сделала-таки выскабливание. В результате – пошли осложнения. В евангелическом доме её выходили, поставили на ноги, как-то подлечили душу. Здесь она познакомилась с Карлом. Только ничего хорошего у них не получилось. Кажется, Карл брезговал ею, не мог забыть тех солдат….
Второе замужество тоже не было удачным. Хоть на этот раз она не рассказала мужу об изнасиловании. Но Ганс хотел детей, а их не было… Нет, она не желала этому русскому старику зла. Возможно, у него был свой счёт к фашистам, к её убитому под Москвой отцу. Но к ней? Ей навязчиво хотелось знать, как жил он все эти долгие годы, просыпалось ли в нём хоть изредка чувство вины?

Заснуть в ту ночь Виктор Сергеевич так и не смог. Он ходил от двери к окну и обратно. Стоя у окна, смотрел на скалу, на кирху. Скала теперь казалась зловещей, кирха укоряла за грех… Он попытался выплеснуть эмоции в стихи, чтоб облегчить груз души. Раньше это иногда помогало. Стихотворение получилось странным, от него веяло обречённостью. А на душе легче не стало. «Если даже это она, – уговаривал себя Виктор, – ничего страшного с ней в дальнейшем не случилось, живёт, неплохо выглядит. Не стоит так убиваться!»
Под утро выпал первый в этом году, столь редкий в здешних местах снег. Он покрыл тонким слоем траву, припорошил ветки елей.

В семь часов Виктор Сергеевич вышел из дома: решил пройтись немного, хоть как-то привести в порядок нервы перед встречей с членами их группы. Он собирался идти по пологой тропе, но вдруг впереди увидел Марту и сразу сверну на дорожку, ведущую в гору. Минут через пять он обернулся. Женщина шла за ним, шла на расстоянии, но, при желании, могла приблизиться!

Марта сама не знала, зачем идёт за этим стариком, и всё-таки упорно шла, соблюдая дистанцию метров в пятьдесят. После бессонной ночи голова была затуманенной, мысли – сумбурными. Она видела, как старик обернулся, посмотрел в её сторону и пошёл ещё быстрее. Но вдруг он поскользнулся, беспомощно взмахнул руками и покатился вниз по крутому склону. Кусты не могли задержать падения. И его тело несло на острые камни, лежащие у подножья горы. Женщина в ужасе присела, зажав рот рукой…

«Какой нелепый несчастный случай, – говорил Филипп сыну Виктора Сергеевича, приехавшему за телом отца, – какая жуткая гримаса судьбы!»
Он решил пока никому не говорить о странных, так не похожих на прежние стихи Виктора, строчках, которые нашёл в его комнате. Неровным, нервным почерком на листке, вырванном из блокнота, было написано:

Вдруг «Горькое озеро» образом стало.
В настое его грех всплывает, увы.
И доброго, вроде бы, сделал немало,
Но грех тот не вытравить из головы.

Когда это было? Казалось, забылось.
Но всё возвратилось «на круги своя».
Нечестно прощенья выпрашивать милость.
Доверюсь тому, что решит Судия…

—————
Дина дочитала рассказ, вопросительно посмотрела на мужа:
– Ты описал тот пансионат, в котором был недавно?
– Да.
– И Филипп Крайний – это ты?
– Я.
– А Виктор Сергеевич?
– Андрей.
– С Андреем в юности произошло такое?
– Не знаю. Он воевал в Пруссии. Ему было тогда девятнадцать. Он не любит вспоминать о тех временах. Мы с ним на самом деле случайно слышали рассказ пожилой немки. При этом Андрей нервничал, что само по себе не удивительно: факты не из приятных. Но принял он этот рассказ уж очень близко к сердцу, а ведь ничего принципиально нового мы не узнали. На следующий день к Андрею приехали внук и внучка. Внук поразительно похож на Андрея на фронтовой фотографии. Та немка видела Андрея с внуком. Мне показалось, она очень внимательно и взволнованно рассматривала юношу. Андрей быстро увёл ребят с террасы, а немка, какая-то взъерошенная, направилась в сторону кирхи. Вечером Виктор был подавленным, отрешённым. Ночью выпал снег. Утром, из своего окна, я видел, как Андрей шёл по горной тропе. Как ты понимаешь, со скалы он не сорвался.
– А та немка? Она была поблизости?
– Я видел её у начала тропинки
– И что ты собираешься делать с этим рассказом?
– Печатать.
– А как же Андрей? Он может узнать себя?
– Если я далеко отклонился в своих фантазиях от истины, вряд ли узнает.
– А если нечто подобное произошло с ним там, в Пруссии, на самом деле?
– А если произошло… Тогда он должен порадоваться, что у него не скользкие подошвы и очень крепкие для поэта нервы.
– И что Судия, возможно, учёл смягчающие вину обстоятельства, – задумчиво добавила Дина.
———————————————
* Все стихи к рассказу написаны Ингой Пидевич.