Поздняя встреча

– Здравствуй… Это я, – ослепил Михаила Николаевича уверенной улыбкой, молодой человек в элегантном пальто, под которым перевернутым восклицательным знаком, на фоне белоснежной рубашки, ярко выделялся эффектный галстук.
– А?.. Ты?.. – пробормотал хозяин маленькой квартирки. – Проходи…
И сам отступил во внутрь своего скромного пенсионерского жилища, пропуская пришельца к себе.
Михаил Николаевич, по стариковски сутулясь, тут же начал что-то искать в своей прихожей.
– Чего-то тапочек тебе не нахожу… Да и ладно. Так проходи. Не разувайся.
Молодой человек, казалось, даже обрадовался такому предложению. Он посмотрел мельком на свою сверкающую обувь и походкой веселого собственника жизни проследовал в комнату.
– Да-а, – протянул он, деловито осмотрев небогатый интерьер. – Раньше-то квартирка поболе была.
– Да… побольше была… побольше…
Михаил Николаевич нервно поглядывал на своего гостя, с каким-то отстраненным любопытством и затаенным страхом или может быть – замешательством… Он осматривал молодого человека с ног до головы, но всегда старательно отводил глаза с бегающими или, скорее – дрожащими зрачками, как только тот пытался встретиться с ним взглядом.
– Чаю… Чаю хочешь? – предложил растерянно Михаил Николаевич.
– Чаю – так чаю. Давай! – и гость снова самодовольно улыбнулся.
Они прошли на кухню.
Пожилой мужчина, шаркая ногами, принялся топтаться по более чем скромному пространству блеклой неуютной кухоньки. Шаг к водопроводному крану, два к плите, еще полтора к шкафчику, где лежат сушки, да варенье… Молодой человек, не снимая своего шикарного пальто, уселся на явно хозяйское место в уголке, между столом и окном, на табурет, к поверхности которого была прикреплена плоская самодельная подушечка. Михаил Николаевич достал чашки, потом выдвинул из-под стола еще одну, давно не использовавшуюся, табуретку и, кряхтя, сел на нее.

– Ну, как живешь, сынок? – спросил он, и слово «сынок» отозвалось осиновым колом в его груди.
– Да нормально, батя, – превосходно ухмыляясь, бодро ответил Дима чужим, незнакомым «батя». – Уж получше тебя-то… Я смотрю квартирку поменяли. Из-за доплаты, что ль? Что пенсии не хватает?
– Почему не хватает? Хватает… Иногда даже, как ни странно за переиздание моих старых работ гонорар присылают. Опять же – гараж сдаю соседу, у него «Мерседес», а моему «Жигуленку» и на улице уютно.
– Гонорары, говоришь, тебе за переводы переводят. Интересно, как они тебя разыскивают… Вы же уже третью квартиру меняете! Причем, как я понял с каждым разом они у вас все меньше и меньше.
– Что ж… Так получилось, – кол в сердце Михаила Николаевича повернулся вокруг своей оси. Разговор становился немыслимо тяжел и бесполезен.
Дмитрий смотрел с любопытством на отца и продолжал улыбаться неизвестной мимикой, словно и не было никогда у него радостного о-беспечного детства в благополучной семье.
– Да, нормально живу, нормально… поначалу было трудно – он пристально с издевкой поглядел на отца. – Когда ты меня из дому выгнал… Ну ничего, ничего. Как-то устроился. Всяко в жизни было, но теперь всё нормально. Квартира, машина, деньги – всё путём!
Дима смачно отхлебнул чай из чашки, с хрустом откусил от черствой сушки кусочек, просыпав крошки на свое безупречное пальто и добавил, картавя шепеляво из-за наполненного рта:
– Хочефш, мою мафшину пофсмотрлеть?.. Фвон… под окном фстоит…
Михаил Николаевич как-то стеснительно или непонимающе пожал плечами и тяжело приподнявшись, равнодушно выглянул в окно.
– Да она там, чуть правее стоит, – подсказал Дима, видя что отец смотрит совсем в другую сторону. – У нее фары должны гореть… Я с водителем…
Михаил Николаевич осторожно, будто неуверенно, сел на свое место и прищурившись непроизвольно, сделал глоток горячего чая. Потом он тихо спросил:
– Ты учился где-нибудь?
– Да! – громко, словно собирался захохотать, гаркнул Дима. – Учился!.. На улице я учился!.. Где мне было учиться?.. Ну ты знаешь, я не жалею… Если бы ты меня тогда не выгнал, неизвестно кем бы я еще стал!.. Может быть как ты, переводчиком каким-нибудь!.. А так – я уважаемый человек, и всё у меня в порядке!
Он еще раз отпил чайку. Углядел крошки на пальто, стряхнул их на пол и продолжил:
– Мать-то где?.. Работает небось… Вот не сидится вам, пенсионерам дома! Вам бы отдыхать, а вы всё себе какие-то дела-заботы ненужные ищите!.. Не-ет, я когда доживу до заслуженного отдыха – работать не стану. Я как иностранцы – мир поеду смотреть. Буду путешествовать. А то, что же это?! – детство беспризорное… трудное детство; юность боевая, опасная, и опять же – трудная; в зрелом возрасте чую – тоже не покладая рук трудиться придется! Когда и отдохнуть-то? Только на пенсии… Но пенсионный возраст я себе конечно же сам определю. Я же от государства нашего подачек нищенских не собираюсь дожидаться! Лет в сорок, наверное, закончу эту бадягу и на покой… В смысле- на отдых!
Его отец сидел тихо, глядя в темный омут крепкого чая. События последних лет скомкались в мятый клубок и прокатились перед его глазами…

Зачем он тогда выгнал сына? На этот вопрос не было ответа в отличие от другого: Почему? Да и это объясняющее «Почему?» по прошествии времени казалось глупым, глупым недоразумением. Ох каким глупым…
Да ведь и не выгонял он в тот злосчастный вечер своего сына всерьёз из дому!.. Это был только выплеск эмоций. Родительское возмущение! Этакая угроза подразумевающая лишь воспитательную ненастоящесть. Ну а получилось…Кто ж знал, что так далеко всё зайдет…
Глупо…
Бремя родительской ответственности! Основополагающая роль в становлении личности! Юношеское всезнайство и упрямство! Привычное родительское всевластие! Извечная проблема отцов и детей! Все в общем-то проходят через это… но все проходят по-разному.

Дима украл деньги… Украл из дома, у своего отца.
Нет, конечно, многие в детстве тайно заглядывают в карман родительский и выуживают какую-то мелочь оттуда на свои детские забавы. Но Диме было пятнадцать и украл он не пятнадцать копеек, не пятнадцать рублей, а гораздо больше! Гораздо… На что ему понадобилась такая сумма (карманными деньгами он никогда обделен не был) – Михаил Николаевич так и не смог выяснить. Разговор на повышенных тонах, его отцовское: «Как же я могу теперь тебе! сыну! доверять?!» и еще много чего нравоучительного и правильного, выплеснувшись на подростка Диму, не возымели действия. Он что-то дерзко отвечал в свое оправдание или просто молчал с мальчишеской и какой-то наивно-недружелюбной ухмылочкой. Тогда Михаил Николаевич в порыве накрывшей его, такого мудрого и уважаемого человека, слепой, но неопасной – интеллигентной ярости, вскричал:
– Я не желаю жить с вором под одной крышей! Коли ты не понимаешь, ЧТО ты натворил, то убирайся вон!!! Прочь! Живи сам, как хочешь, и где хочешь, раз ты такой самостоятельный!
Дима рявкнул что-то от подросткового упрямства в сторону родителей и, повернувшись совсем в другую сторону, хлопнул дверью…
Отец и мать надеялись, что мальчик сейчас же, маленько остынув, вернётся.
Потом они думали, что он, переночевав у какого-то своего приятеля, придет домой на следующий день.
Затем выяснилось – никто из его друзей-товарищей не знал где Дима. В школе он также не появился больше ни разу.
Еще через пару дней они подали его в розыск. Но и милиция ничем не помогла…
Дима пропал…
Сколько после этого Михаилу Николаевичу пришлось выслушать от жены справедливых слов о его вечной несдержанности и абсолютной бездарности как педагога!.. Зачем он сделал это?! Зачем крикнул то самое слово?!
Теперь старый отец понимал, наверное… Но опять же только «Почему», а не «Зачем».
Да. Наверное это был акт отчаянья. Распад родительского авторитета. Капитуляция воспитательного процесса и показательное выступление ошибки этого самого процесса.
Через год пришла весточка о том, что сынок жив!.. слава богу…
Позвонили из милиции. Диму задержали в числе других, гораздо старше его, парней, то ли за вымогательство, то ли за разбойное нападение. За что же конкретно, так и осталось до конца невыясненным. Пока жена Михаила Николаевича, в спешке собрав какую-то еду и забрав все деньги, что были в доме, мчалась на другой конец города в отделение, где в камере предварительного заключения сидел Дима, всех задержанных, всю их шайку чудесным образом освободили и он опять растворился… в своей собственной, самостоятельной и, видимо преступной, жизни.
Как сообщил ей дежурный в том отделении – потерпевший отказался писать заявление, давать показания, сам пришел хлопотать за своих недавних обидчиков и поэтому милиционерам ничего не оставалось, как отпустить “невинных”, сурового вида парней… В том числе и их сына.
Что ж, зато теперь родителей “непутёвого сына”, радовало, вернее – слабо утешало то, что тот жив! Жив… А это уже само по себе всегда хорошая новость.
А потом заболела жена…
«Пришла беда – отворяй ворота», «Беда одна не приходит», – народные мудрости. Да… Всё вот так банально, как часто, как у многих. Банально и глупо. Почему-то кажется, что обязательно: глупо…
На первую операцию деньги получили путем обмена жилплощади на меньшую с доплатой. Но денег не хватило. То есть хватило на одну операцию, а понадобилась и вторая. Опять пришлось продавать квартиру и переезжать сюда в эту маленькую однокомнатную, на окраине.
Но и на этот раз ничего не помогло. И опять, наверное – всё это так банально!.. так банально… и глупо.

Вдруг образовавшийся в горле Михаил Николаевича огромный глухой тромб, не позволил сказать ему о смерти жены. Он посмотрел иссушенными, поблекшими, какими-то пустыми глазами на сына, продолжающего рассказывать о великих свершениях в своей независимой жизни, и на лице его появилась добрая, нет, вернее – блаженная улыбка.
Пожилой человек Михаил Николаевич, неожиданно почувствовал себя бесконечно старым, почувствовал себя удивительно мёртвым. Мёртвым внутри, в душе. Ничего в ней не теплилось. Холодно… В душе было безнадежно холодно. Как ни странно – не грело свидание с потерянным когда-то сыном. Не хотелось рассказывать ему, единственному родному… по крови… человеку, чтобы то ни было. Не хотелось слышать его хвастливые речи. Не хотелось даже смотреть на него! Хотелось покоя, хотелось лечь и не думать ни о чём…
Ему почему-то именно сейчас стало понятно внутреннее состояние, владевшее им в течении всех тех провлаченных лет, что он прожил сначала без сына, а потом и без жены. Он умер!
Да, он как-то еще существовал в этом мире: передвигался по нему, ел, пил, воспринимал информацию из телевизора и книг, но делал всё это по привычке. Вот ведь как получается!.. Оказывается: привычка жить – самая привязчивая привычка! От которой, как выясняется, трудно отучиться!..
Теперь он точно знал, что его самого уже давно нет!
Он слишком долго и много казнил себя. Казненный, осужденный собой и, так и не простившей его, женою, он, конечно же, давно уже умер! Как только ему раньше не пришла в голову эта простая мысль?! Это же так очевидно!..

Дима засобирался. Он говорил еще напоследок о том, что если им – Михаилу Николаевичу, «бате», и его жене, Диминой «мамке», чего-то надо, «ну денег, там… или еще чего», то они могут запросто ему звонить.
Дима оставил свой телефон. Номер своего телефона. Он положил на стол визитную карточку, которую Михаил Николаевич, машинально, не читая изложенную в ней информацию, взял своими сухонькими пальцами и положил в нагрудный карман рубашки. Потом эти пальцы пожали твердую, удивительно большую, взрослую сыновью пятерню и Дима ушел… не хлопая дверью…
А Михаил Николаевич остался в своей маленькой квартирке… доживать.

Дима вышел из подъезда и предполагая, что отец может смотреть на него сейчас из своего окна (откуда-нибудь, возможно украдкой, из-за занавески), подошел уверенной, чересчур уверенной, походкой к темной большой автомашине (явно ожидавшей его) и небрежно открыв дверцу, вальяжно ввалился во внутрь.
– Шеф не звонил? – спросил он, сразу изменившись, сразу сбросив всю важность и напускную самоуверенность.
– Не-ет… – полусонно ответил человек за рулем. – Мы же договорились, если он вдруг позвонит – я тебя наберу. Он сегодня уже всё… Отдыхает наверное… Никуда больше не поедем.
Сделав короткую паузу, водитель этой замечательной автомашины спросил, скорее из вежливости, нежели его действительно интересовал ответ на заданный с зевком, вопрос:
– Ну, как прошло?..
– Нормально, – улыбнулся Дима. – Батя скрипит себе помаленьку. Мать где-то шляется на ночь глядя… Наверное подрабатывает на какой-нибудь непыльной работе… Странный народ пенсионеры! На фига им деньги?! Жили бы себе спокойно. Нет! Им все не сидится на месте. Работают, работают… не понимаю…
– Может они тебе наследство копят, – хмыкнул Димин собеседник и, усевшись поровнее, завел двигатель. – Может, они тебе хотят миллионы оставить после смерти.
– Может, – смущенно и как-то бессмысленно улыбнувшись, ответил Дима.
– Слушай, – вдруг деловито сказал водитель этого замечательного автомобиля представительского класса. – Я машину сейчас на диагностику отвезу. Так что завтра тебя подхватить не смогу. Ты уж своим ходом подъезжай к дому шефа. Встречаемся там.
– Идёт, – отозвался Дима…

0 Comments

  1. sergey_digurko_asada

    Жуткая житейская история, уважаемый автор! Проблемы отцов и деток насущны в любые времена!
    За сюжет пять баллов, за исполение три балла!
    Много стилистических огрехов, увы..
    “И сам отступил во внутрь своего скромного пенсионерского жилища, пропуская пришельца к себе” – сам… своего… себе…

    “глаза с бегающими или, скорее – дрожащими зрачками…” -нереальная картина. Зрачки дрожащие и бегающие… И Эпифора – щими… щими…
    “Дмитрий смотрел с любопытством на отца и продолжал улыбаться неизвестной мимикой” – неизвестной мимикой продолжал улыбаться. Это как это??

    “Вдруг образовавшийся в горле Михаил Николаевича огромный глухой тромб, не позволил сказать ему о смерти жены”. -тромб в горле… Тромбы бывают в кровеносной сиситеме организма.

    “- Гонорары, говоришь, тебе за переводы переводят” – переводы переводят….
    И так далее.
    Текст не вычитан!
    Желаю успехов в творчестве!

  2. vasiliy_blajevich

    Спасибо Сергей за подробный «разбор полетов». Пожалуй соглашусь с тем, что над текстом надо «работать, работать и еще раз работать». Не согласен только с «переводами переводят». В данном случае это прямая речь и сделал я этакую фразу нарочно. Видимо на фоне других огрехов она также смотрится неестественно.
    «…Зрачки…» и самому не нравились. Уходил от тавтологии а попал в еще большую лужу.
    Ну да ладно… Еще раз спасибо. Буду править. Тем более что и настроение вроде как появилось. А то я тут сидел в каком-то полудепрессивном состоянии.
    С уважением и всё такое…

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Поздняя встреча

– Здравствуй… Это я, – ослепил Михаила Николаевича уверенной улыбкой, молодой человек в элегантном пальто, под которым перевернутым восклицательным знаком, на фоне белоснежной рубашки, ярко выделялся эффектный галстук.
– А?.. Ты?.. – пробормотал хозяин маленькой квартирки. – Проходи…
И сам отступил во внутрь своего скромного пенсионерского жилища, пропуская пришельца к себе.
Михаил Николаевич, по стариковски сутулясь, тут же начал что-то искать в своей прихожей.
– Чего-то тапочек тебе не нахожу… Да и ладно. Так проходи. Не разувайся.
Молодой человек, казалось, даже обрадовался такому предложению. Он посмотрел мельком на свою сверкающую обувь и походкой веселого собственника жизни проследовал в комнату.
– Да-а, – протянул он, деловито осмотрев небогатый интерьер. – Раньше-то квартирка поболе была.
– Да… побольше была… побольше…
Михаил Николаевич нервно поглядывал на своего гостя, с каким-то отстраненным любопытством и затаенным страхом или может быть – замешательством… Он осматривал молодого человека с ног до головы, но всегда старательно отводил глаза с бегающими или, скорее – дрожащими зрачками, как только тот пытался встретиться с ним взглядом.
– Чаю… Чаю хочешь? – предложил растерянно Михаил Николаевич.
– Чаю – так чаю. Давай! – и гость снова самодовольно улыбнулся.
Они прошли на кухню.
Пожилой мужчина, шаркая ногами, принялся топтаться по более чем скромному пространству блеклой неуютной кухоньки. Шаг к водопроводному крану, два к плите, еще полтора к шкафчику, где лежат сушки, да варенье… Молодой человек, не снимая своего шикарного пальто, уселся на явно хозяйское место в уголке, между столом и окном, на табурет, к поверхности которого была прикреплена плоская самодельная подушечка. Михаил Николаевич достал чашки, потом выдвинул из-под стола еще одну, давно не использовавшуюся, табуретку и, кряхтя, сел на нее.

– Ну, как живешь, сынок? – спросил он, и слово «сынок» отозвалось осиновым колом в его груди.
– Да нормально, батя, – превосходно ухмыляясь, бодро ответил Дима чужим, незнакомым «батя». – Уж получше тебя-то… Я смотрю квартирку поменяли. Из-за доплаты, что ль? Что пенсии не хватает?
– Почему не хватает? Хватает… Иногда даже, как ни странно за переиздание моих старых работ гонорар присылают. Опять же – гараж сдаю соседу, у него «Мерседес», а моему «Жигуленку» и на улице уютно.
– Гонорары, говоришь, тебе за переводы переводят. Интересно, как они тебя разыскивают… Вы же уже третью квартиру меняете! Причем, как я понял с каждым разом они у вас все меньше и меньше.
– Что ж… Так получилось, – кол в сердце Михаила Николаевича повернулся вокруг своей оси. Разговор становился немыслимо тяжел и бесполезен.
Дмитрий смотрел с любопытством на отца и продолжал улыбаться неизвестной мимикой, словно и не было никогда у него радостного о-беспечного детства в благополучной семье.
– Да, нормально живу, нормально… поначалу было трудно – он пристально с издевкой поглядел на отца. – Когда ты меня из дому выгнал… Ну ничего, ничего. Как-то устроился. Всяко в жизни было, но теперь всё нормально. Квартира, машина, деньги – всё путём!
Дима смачно отхлебнул чай из чашки, с хрустом откусил от черствой сушки кусочек, просыпав крошки на свое безупречное пальто и добавил, картавя шепеляво из-за наполненного рта:
– Хочефш, мою мафшину пофсмотрлеть?.. Фвон… под окном фстоит…
Михаил Николаевич как-то стеснительно или непонимающе пожал плечами и тяжело приподнявшись, равнодушно выглянул в окно.
– Да она там, чуть правее стоит, – подсказал Дима, видя что отец смотрит совсем в другую сторону. – У нее фары должны гореть… Я с водителем…
Михаил Николаевич осторожно, будто неуверенно, сел на свое место и прищурившись непроизвольно, сделал глоток горячего чая. Потом он тихо спросил:
– Ты учился где-нибудь?
– Да! – громко, словно собирался захохотать, гаркнул Дима. – Учился!.. На улице я учился!.. Где мне было учиться?.. Ну ты знаешь, я не жалею… Если бы ты меня тогда не выгнал, неизвестно кем бы я еще стал!.. Может быть как ты, переводчиком каким-нибудь!.. А так – я уважаемый человек, и всё у меня в порядке!
Он еще раз отпил чайку. Углядел крошки на пальто, стряхнул их на пол и продолжил:
– Мать-то где?.. Работает небось… Вот не сидится вам, пенсионерам дома! Вам бы отдыхать, а вы всё себе какие-то дела-заботы ненужные ищите!.. Не-ет, я когда доживу до заслуженного отдыха – работать не стану. Я как иностранцы – мир поеду смотреть. Буду путешествовать. А то, что же это?! – детство беспризорное… трудное детство; юность боевая, опасная, и опять же – трудная; в зрелом возрасте чую – тоже не покладая рук трудиться придется! Когда и отдохнуть-то? Только на пенсии… Но пенсионный возраст я себе конечно же сам определю. Я же от государства нашего подачек нищенских не собираюсь дожидаться! Лет в сорок, наверное, закончу эту бадягу и на покой… В смысле- на отдых!
Его отец сидел тихо, глядя в темный омут крепкого чая. События последних лет скомкались в мятый клубок и прокатились перед его глазами…

Зачем он тогда выгнал сына? На этот вопрос не было ответа в отличие от другого: Почему? Да и это объясняющее «Почему?» по прошествии времени казалось глупым, глупым недоразумением. Ох каким глупым…
Да ведь и не выгонял он в тот злосчастный вечер своего сына всерьёз из дому!.. Это был только выплеск эмоций. Родительское возмущение! Этакая угроза подразумевающая лишь воспитательную ненастоящесть. Ну а получилось…Кто ж знал, что так далеко всё зайдет…
Глупо…
Бремя родительской ответственности! Основополагающая роль в становлении личности! Юношеское всезнайство и упрямство! Привычное родительское всевластие! Извечная проблема отцов и детей! Все в общем-то проходят через это… но все проходят по-разному.

Дима украл деньги… Украл из дома, у своего отца.
Нет, конечно, многие в детстве тайно заглядывают в карман родительский и выуживают какую-то мелочь оттуда на свои детские забавы. Но Диме было пятнадцать и украл он не пятнадцать копеек, не пятнадцать рублей, а гораздо больше! Гораздо… На что ему понадобилась такая сумма (карманными деньгами он никогда обделен не был) – Михаил Николаевич так и не смог выяснить. Разговор на повышенных тонах, его отцовское: «Как же я могу теперь тебе! сыну! доверять?!» и еще много чего нравоучительного и правильного, выплеснувшись на подростка Диму, не возымели действия. Он что-то дерзко отвечал в свое оправдание или просто молчал с мальчишеской и какой-то наивно-недружелюбной ухмылочкой. Тогда Михаил Николаевич в порыве накрывшей его, такого мудрого и уважаемого человека, слепой, но неопасной – интеллигентной ярости, вскричал:
– Я не желаю жить с вором под одной крышей! Коли ты не понимаешь, ЧТО ты натворил, то убирайся вон!!! Прочь! Живи сам, как хочешь, и где хочешь, раз ты такой самостоятельный!
Дима рявкнул что-то от подросткового упрямства в сторону родителей и, повернувшись совсем в другую сторону, хлопнул дверью…
Отец и мать надеялись, что мальчик сейчас же, маленько остынув, вернётся.
Потом они думали, что он, переночевав у какого-то своего приятеля, придет домой на следующий день.
Затем выяснилось – никто из его друзей-товарищей не знал где Дима. В школе он также не появился больше ни разу.
Еще через пару дней они подали его в розыск. Но и милиция ничем не помогла…
Дима пропал…
Сколько после этого Михаилу Николаевичу пришлось выслушать от жены справедливых слов о его вечной несдержанности и абсолютной бездарности как педагога!.. Зачем он сделал это?! Зачем крикнул то самое слово?!
Теперь старый отец понимал, наверное… Но опять же только «Почему», а не «Зачем».
Да. Наверное это был акт отчаянья. Распад родительского авторитета. Капитуляция воспитательного процесса и показательное выступление ошибки этого самого процесса.
Через год пришла весточка о том, что сынок жив!.. слава богу…
Позвонили из милиции. Диму задержали в числе других, гораздо старше его, парней, то ли за вымогательство, то ли за разбойное нападение. За что же конкретно, так и осталось до конца невыясненным. Пока жена Михаила Николаевича, в спешке собрав какую-то еду и забрав все деньги, что были в доме, мчалась на другой конец города в отделение, где в камере предварительного заключения сидел Дима, всех задержанных, всю их шайку чудесным образом освободили и он опять растворился… в своей собственной, самостоятельной и, видимо преступной, жизни.
Как сообщил ей дежурный в том отделении – потерпевший отказался писать заявление, давать показания, сам пришел хлопотать за своих недавних обидчиков и поэтому милиционерам ничего не оставалось, как отпустить “невинных”, сурового вида парней… В том числе и их сына.
Что ж, зато теперь родителей “непутёвого сына”, радовало, вернее – слабо утешало то, что тот жив! Жив… А это уже само по себе всегда хорошая новость.
А потом заболела жена…
«Пришла беда – отворяй ворота», «Беда одна не приходит», – народные мудрости. Да… Всё вот так банально, как часто, как у многих. Банально и глупо. Почему-то кажется, что обязательно: глупо…
На первую операцию деньги получили путем обмена жилплощади на меньшую с доплатой. Но денег не хватило. То есть хватило на одну операцию, а понадобилась и вторая. Опять пришлось продавать квартиру и переезжать сюда в эту маленькую однокомнатную, на окраине.
Но и на этот раз ничего не помогло. И опять, наверное – всё это так банально!.. так банально… и глупо.

Вдруг образовавшийся в горле Михаил Николаевича огромный глухой тромб, не позволил сказать ему о смерти жены. Он посмотрел иссушенными, поблекшими, какими-то пустыми глазами на сына, продолжающего рассказывать о великих свершениях в своей независимой жизни, и на лице его появилась добрая, нет, вернее – блаженная улыбка.
Пожилой человек Михаил Николаевич, неожиданно почувствовал себя бесконечно старым, почувствовал себя удивительно мёртвым. Мёртвым внутри, в душе. Ничего в ней не теплилось. Холодно… В душе было безнадежно холодно. Как ни странно – не грело свидание с потерянным когда-то сыном. Не хотелось рассказывать ему, единственному родному… по крови… человеку, чтобы то ни было. Не хотелось слышать его хвастливые речи. Не хотелось даже смотреть на него! Хотелось покоя, хотелось лечь и не думать ни о чём…
Ему почему-то именно сейчас стало понятно внутреннее состояние, владевшее им в течении всех тех провлаченных лет, что он прожил сначала без сына, а потом и без жены. Он умер!
Да, он как-то еще существовал в этом мире: передвигался по нему, ел, пил, воспринимал информацию из телевизора и книг, но делал всё это по привычке. Вот ведь как получается!.. Оказывается: привычка жить – самая привязчивая привычка! От которой, как выясняется, трудно отучиться!..
Теперь он точно знал, что его самого уже давно нет!
Он слишком долго и много казнил себя. Казненный, осужденный собой и, так и не простившей его, женою, он, конечно же, давно уже умер! Как только ему раньше не пришла в голову эта простая мысль?! Это же так очевидно!..

Дима засобирался. Он говорил еще напоследок о том, что если им – Михаилу Николаевичу, «бате», и его жене, Диминой «мамке», чего-то надо, «ну денег, там… или еще чего», то они могут запросто ему звонить.
Дима оставил свой телефон. Номер своего телефона. Он положил на стол визитную карточку, которую Михаил Николаевич, машинально, не читая изложенную в ней информацию, взял своими сухонькими пальцами и положил в нагрудный карман рубашки. Потом эти пальцы пожали твердую, удивительно большую, взрослую сыновью пятерню и Дима ушел… не хлопая дверью…
А Михаил Николаевич остался в своей маленькой квартирке… доживать.

Дима вышел из подъезда и предполагая, что отец может смотреть на него сейчас из своего окна (откуда-нибудь, возможно украдкой, из-за занавески), подошел уверенной, чересчур уверенной, походкой к темной большой автомашине (явно ожидавшей его) и небрежно открыв дверцу, вальяжно ввалился во внутрь.
– Шеф не звонил? – спросил он, сразу изменившись, сразу сбросив всю важность и напускную самоуверенность.
– Не-ет… – полусонно ответил человек за рулем. – Мы же договорились, если он вдруг позвонит – я тебя наберу. Он сегодня уже всё… Отдыхает наверное… Никуда больше не поедем.
Сделав короткую паузу, водитель этой замечательной автомашины спросил, скорее из вежливости, нежели его действительно интересовал ответ на заданный с зевком, вопрос:
– Ну, как прошло?..
– Нормально, – улыбнулся Дима. – Батя скрипит себе помаленьку. Мать где-то шляется на ночь глядя… Наверное подрабатывает на какой-нибудь непыльной работе… Странный народ пенсионеры! На фига им деньги?! Жили бы себе спокойно. Нет! Им все не сидится на месте. Работают, работают… не понимаю…
– Может они тебе наследство копят, – хмыкнул Димин собеседник и, усевшись поровнее, завел двигатель. – Может, они тебе хотят миллионы оставить после смерти.
– Может, – смущенно и как-то бессмысленно улыбнувшись, ответил Дима.
– Слушай, – вдруг деловито сказал водитель этого замечательного автомобиля представительского класса. – Я машину сейчас на диагностику отвезу. Так что завтра тебя подхватить не смогу. Ты уж своим ходом подъезжай к дому шефа. Встречаемся там.
– Идёт, – отозвался Дима…

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Поздняя встреча

– Здравствуй… Это я, – ослепил Михаила Николаевича уверенной улыбкой, молодой человек в элегантном пальто, под которым перевернутым восклицательным знаком, на фоне белоснежной рубашки, ярко выделялся эффектный галстук.
– А?.. Ты?.. – пробормотал хозяин маленькой квартирки. – Проходи…
И сам отступил во внутрь своего скромного пенсионерского жилища, пропуская пришельца к себе.
Михаил Николаевич, по стариковски сутулясь, тут же начал что-то искать в своей прихожей.
– Чего-то тапочек тебе не нахожу… Да и ладно. Так проходи. Не разувайся.
Молодой человек, казалось, даже обрадовался такому предложению. Он посмотрел мельком на свою сверкающую обувь и походкой веселого собственника жизни проследовал в комнату.
– Да-а, – протянул он, деловито осмотрев небогатый интерьер. – Раньше-то квартирка поболе была.
– Да… побольше была… побольше…
Михаил Николаевич нервно поглядывал на своего гостя, с каким-то отстраненным любопытством и затаенным страхом или может быть – замешательством… Он осматривал молодого человека с ног до головы, но всегда старательно отводил глаза с бегающими или, скорее – дрожащими зрачками, как только тот пытался встретиться с ним взглядом.
– Чаю… Чаю хочешь? – предложил растерянно Михаил Николаевич.
– Чаю – так чаю. Давай! – и гость снова самодовольно улыбнулся.
Они прошли на кухню.
Пожилой мужчина, шаркая ногами, принялся топтаться по более чем скромному пространству блеклой неуютной кухоньки. Шаг к водопроводному крану, два к плите, еще полтора к шкафчику, где лежат сушки, да варенье… Молодой человек, не снимая своего шикарного пальто, уселся на явно хозяйское место в уголке, между столом и окном, на табурет, к поверхности которого была прикреплена плоская самодельная подушечка. Михаил Николаевич достал чашки, потом выдвинул из-под стола еще одну, давно не использовавшуюся, табуретку и, кряхтя, сел на нее.

– Ну, как живешь, сынок? – спросил он, и слово «сынок» отозвалось осиновым колом в его груди.
– Да нормально, батя, – превосходно ухмыляясь, бодро ответил Дима чужим, незнакомым «батя». – Уж получше тебя-то… Я смотрю квартирку поменяли. Из-за доплаты, что ль? Что пенсии не хватает?
– Почему не хватает? Хватает… Иногда даже, как ни странно за переиздание моих старых работ гонорар присылают. Опять же – гараж сдаю соседу, у него «Мерседес», а моему «Жигуленку» и на улице уютно.
– Гонорары, говоришь, тебе за переводы переводят. Интересно, как они тебя разыскивают… Вы же уже третью квартиру меняете! Причем, как я понял с каждым разом они у вас все меньше и меньше.
– Что ж… Так получилось, – кол в сердце Михаила Николаевича повернулся вокруг своей оси. Разговор становился немыслимо тяжел и бесполезен.
Дмитрий смотрел с любопытством на отца и продолжал улыбаться неизвестной мимикой, словно и не было никогда у него радостного о-беспечного детства в благополучной семье.
– Да, нормально живу, нормально… поначалу было трудно – он пристально с издевкой поглядел на отца. – Когда ты меня из дому выгнал… Ну ничего, ничего. Как-то устроился. Всяко в жизни было, но теперь всё нормально. Квартира, машина, деньги – всё путём!
Дима смачно отхлебнул чай из чашки, с хрустом откусил от черствой сушки кусочек, просыпав крошки на свое безупречное пальто и добавил, картавя шепеляво из-за наполненного рта:
– Хочефш, мою мафшину пофсмотрлеть?.. Фвон… под окном фстоит…
Михаил Николаевич как-то стеснительно или непонимающе пожал плечами и тяжело приподнявшись, равнодушно выглянул в окно.
– Да она там, чуть правее стоит, – подсказал Дима, видя что отец смотрит совсем в другую сторону. – У нее фары должны гореть… Я с водителем…
Михаил Николаевич осторожно, будто неуверенно, сел на свое место и прищурившись непроизвольно, сделал глоток горячего чая. Потом он тихо спросил:
– Ты учился где-нибудь?
– Да! – громко, словно собирался захохотать, гаркнул Дима. – Учился!.. На улице я учился!.. Где мне было учиться?.. Ну ты знаешь, я не жалею… Если бы ты меня тогда не выгнал, неизвестно кем бы я еще стал!.. Может быть как ты, переводчиком каким-нибудь!.. А так – я уважаемый человек, и всё у меня в порядке!
Он еще раз отпил чайку. Углядел крошки на пальто, стряхнул их на пол и продолжил:
– Мать-то где?.. Работает небось… Вот не сидится вам, пенсионерам дома! Вам бы отдыхать, а вы всё себе какие-то дела-заботы ненужные ищите!.. Не-ет, я когда доживу до заслуженного отдыха – работать не стану. Я как иностранцы – мир поеду смотреть. Буду путешествовать. А то, что же это?! – детство беспризорное… трудное детство; юность боевая, опасная, и опять же – трудная; в зрелом возрасте чую – тоже не покладая рук трудиться придется! Когда и отдохнуть-то? Только на пенсии… Но пенсионный возраст я себе конечно же сам определю. Я же от государства нашего подачек нищенских не собираюсь дожидаться! Лет в сорок, наверное, закончу эту бадягу и на покой… В смысле- на отдых!
Его отец сидел тихо, глядя в темный омут крепкого чая. События последних лет скомкались в мятый клубок и прокатились перед его глазами…

Зачем он тогда выгнал сына? На этот вопрос не было ответа в отличие от другого: Почему? Да и это объясняющее «Почему?» по прошествии времени казалось глупым, глупым недоразумением. Ох каким глупым…
Да ведь и не выгонял он в тот злосчастный вечер своего сына всерьёз из дому!.. Это был только выплеск эмоций. Родительское возмущение! Этакая угроза подразумевающая лишь воспитательную ненастоящесть. Ну а получилось…Кто ж знал, что так далеко всё зайдет…
Глупо…
Бремя родительской ответственности! Основополагающая роль в становлении личности! Юношеское всезнайство и упрямство! Привычное родительское всевластие! Извечная проблема отцов и детей! Все в общем-то проходят через это… но все проходят по-разному.

Дима украл деньги… Украл из дома, у своего отца.
Нет, конечно, многие в детстве тайно заглядывают в карман родительский и выуживают какую-то мелочь оттуда на свои детские забавы. Но Диме было пятнадцать и украл он не пятнадцать копеек, не пятнадцать рублей, а гораздо больше! Гораздо… На что ему понадобилась такая сумма (карманными деньгами он никогда обделен не был) – Михаил Николаевич так и не смог выяснить. Разговор на повышенных тонах, его отцовское: «Как же я могу теперь тебе! сыну! доверять?!» и еще много чего нравоучительного и правильного, выплеснувшись на подростка Диму, не возымели действия. Он что-то дерзко отвечал в свое оправдание или просто молчал с мальчишеской и какой-то наивно-недружелюбной ухмылочкой. Тогда Михаил Николаевич в порыве накрывшей его, такого мудрого и уважаемого человека, слепой, но неопасной – интеллигентной ярости, вскричал:
– Я не желаю жить с вором под одной крышей! Коли ты не понимаешь, ЧТО ты натворил, то убирайся вон!!! Прочь! Живи сам, как хочешь, и где хочешь, раз ты такой самостоятельный!
Дима рявкнул что-то от подросткового упрямства в сторону родителей и, повернувшись совсем в другую сторону, хлопнул дверью…
Отец и мать надеялись, что мальчик сейчас же, маленько остынув, вернётся.
Потом они думали, что он, переночевав у какого-то своего приятеля, придет домой на следующий день.
Затем выяснилось – никто из его друзей-товарищей не знал где Дима. В школе он также не появился больше ни разу.
Еще через пару дней они подали его в розыск. Но и милиция ничем не помогла…
Дима пропал…
Сколько после этого Михаилу Николаевичу пришлось выслушать от жены справедливых слов о его вечной несдержанности и абсолютной бездарности как педагога!.. Зачем он сделал это?! Зачем крикнул то самое слово?!
Теперь старый отец понимал, наверное… Но опять же только «Почему», а не «Зачем».
Да. Наверное это был акт отчаянья. Распад родительского авторитета. Капитуляция воспитательного процесса и показательное выступление ошибки этого самого процесса.
Через год пришла весточка о том, что сынок жив!.. слава богу…
Позвонили из милиции. Диму задержали в числе других, гораздо старше его, парней, то ли за вымогательство, то ли за разбойное нападение. За что же конкретно, так и осталось до конца невыясненным. Пока жена Михаила Николаевича, в спешке собрав какую-то еду и забрав все деньги, что были в доме, мчалась на другой конец города в отделение, где в камере предварительного заключения сидел Дима, всех задержанных, всю их шайку чудесным образом освободили и он опять растворился… в своей собственной, самостоятельной и, видимо преступной, жизни.
Как сообщил ей дежурный в том отделении – потерпевший отказался писать заявление, давать показания, сам пришел хлопотать за своих недавних обидчиков и поэтому милиционерам ничего не оставалось, как отпустить “невинных”, сурового вида парней… В том числе и их сына.
Что ж, зато теперь родителей “непутёвого сына”, радовало, вернее – слабо утешало то, что тот жив! Жив… А это уже само по себе всегда хорошая новость.
А потом заболела жена…
«Пришла беда – отворяй ворота», «Беда одна не приходит», – народные мудрости. Да… Всё вот так банально, как часто, как у многих. Банально и глупо. Почему-то кажется, что обязательно: глупо…
На первую операцию деньги получили путем обмена жилплощади на меньшую с доплатой. Но денег не хватило. То есть хватило на одну операцию, а понадобилась и вторая. Опять пришлось продавать квартиру и переезжать сюда в эту маленькую однокомнатную, на окраине.
Но и на этот раз ничего не помогло. И опять, наверное – всё это так банально!.. так банально… и глупо.

Вдруг образовавшийся в горле Михаил Николаевича огромный глухой тромб, не позволил сказать ему о смерти жены. Он посмотрел иссушенными, поблекшими, какими-то пустыми глазами на сына, продолжающего рассказывать о великих свершениях в своей независимой жизни, и на лице его появилась добрая, нет, вернее – блаженная улыбка.
Пожилой человек Михаил Николаевич, неожиданно почувствовал себя бесконечно старым, почувствовал себя удивительно мёртвым. Мёртвым внутри, в душе. Ничего в ней не теплилось. Холодно… В душе было безнадежно холодно. Как ни странно – не грело свидание с потерянным когда-то сыном. Не хотелось рассказывать ему, единственному родному… по крови… человеку, чтобы то ни было. Не хотелось слышать его хвастливые речи. Не хотелось даже смотреть на него! Хотелось покоя, хотелось лечь и не думать ни о чём…
Ему почему-то именно сейчас стало понятно внутреннее состояние, владевшее им в течении всех тех провлаченных лет, что он прожил сначала без сына, а потом и без жены. Он умер!
Да, он как-то еще существовал в этом мире: передвигался по нему, ел, пил, воспринимал информацию из телевизора и книг, но делал всё это по привычке. Вот ведь как получается!.. Оказывается: привычка жить – самая привязчивая привычка! От которой, как выясняется, трудно отучиться!..
Теперь он точно знал, что его самого уже давно нет!
Он слишком долго и много казнил себя. Казненный, осужденный собой и, так и не простившей его, женою, он, конечно же, давно уже умер! Как только ему раньше не пришла в голову эта простая мысль?! Это же так очевидно!..

Дима засобирался. Он говорил еще напоследок о том, что если им – Михаилу Николаевичу, «бате», и его жене, Диминой «мамке», чего-то надо, «ну денег, там… или еще чего», то они могут запросто ему звонить.
Дима оставил свой телефон. Номер своего телефона. Он положил на стол визитную карточку, которую Михаил Николаевич, машинально, не читая изложенную в ней информацию, взял своими сухонькими пальцами и положил в нагрудный карман рубашки. Потом эти пальцы пожали твердую, удивительно большую, взрослую сыновью пятерню и Дима ушел… не хлопая дверью…
А Михаил Николаевич остался в своей маленькой квартирке… доживать.

Дима вышел из подъезда и предполагая, что отец может смотреть на него сейчас из своего окна (откуда-нибудь, возможно украдкой, из-за занавески), подошел уверенной, чересчур уверенной, походкой к темной большой автомашине (явно ожидавшей его) и небрежно открыв дверцу, вальяжно ввалился во внутрь.
– Шеф не звонил? – спросил он, сразу изменившись, сразу сбросив всю важность и напускную самоуверенность.
– Не-ет… – полусонно ответил человек за рулем. – Мы же договорились, если он вдруг позвонит – я тебя наберу. Он сегодня уже всё… Отдыхает наверное… Никуда больше не поедем.
Сделав короткую паузу, водитель этой замечательной автомашины спросил, скорее из вежливости, нежели его действительно интересовал ответ на заданный с зевком, вопрос:
– Ну, как прошло?..
– Нормально, – улыбнулся Дима. – Батя скрипит себе помаленьку. Мать где-то шляется на ночь глядя… Наверное подрабатывает на какой-нибудь непыльной работе… Странный народ пенсионеры! На фига им деньги?! Жили бы себе спокойно. Нет! Им все не сидится на месте. Работают, работают… не понимаю…
– Может они тебе наследство копят, – хмыкнул Димин собеседник и, усевшись поровнее, завел двигатель. – Может, они тебе хотят миллионы оставить после смерти.
– Может, – смущенно и как-то бессмысленно улыбнувшись, ответил Дима.
– Слушай, – вдруг деловито сказал водитель этого замечательного автомобиля представительского класса. – Я машину сейчас на диагностику отвезу. Так что завтра тебя подхватить не смогу. Ты уж своим ходом подъезжай к дому шефа. Встречаемся там.
– Идёт, – отозвался Дима…

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.