Пускай сирокко бесится в пустыне,
Сады моей души всегда узорны
Н.Гумилев «Сады души»

«Вдоль… так гораздо эффективней и.. и.. гораздо, гораздо… что? как … продуктивней»

Вскрывать себе вены нужно вдоль, а не поперёк – про это знает любой да каждый начинающий (так сказать, уважающий себя) самоубийца. Это азбука.

«Не пожил красиво, так хоть умереть смогу красиво. Да, смогу себе это позволить: разойдусь с самим собой полюбовно, пока это еще возможно, по добродушному согласию, которое «есть продукт при взаимном непротивлении сторон»… Окончен брак, испорчен фрак, перчатки жмут мне нестерпимо, и эта боль невыносима, я вытекаю из себя, границы тела прозрачнеют, и чрез прозрачность я узрею — я не потею… Да, не вспотею! А если и вспотею, то замерзну и покроюсь льдом … придет весна, и я оттаю, весной сосульки исчезают, вернее, дОлжны раствориться, с природой слиться, в экстазе дня и солнца превратиться… нет, право же, право имею на традиционно запрещенный опыт осознанно не применять иль применить, право слово … чё это я?… »

Он (его звали Рабиндранат Егор Михайлович, в общем-то) приставил остриё гвоздя к запястью левой руки, сосредоточился, приказал себе не зажмуриваться, вдохнул полной грудью, и еще раз, то есть вроде бы в последний раз, проверил, насколько плотно и крепко, предательски продолжающие холодеть, как отступники, пальцы правой руки сжимают инструмент, прошедший длительную подготовку.
Он вымачивал гвоздь более недели в стакане, наполненном водопроводной водой. Его намерение воспользоваться ржавым гвоздем для пущей эффективности и продуктивности было твердо. И прочности этой твердости мог бы позавидовать сам гвоздь (если б мог), изготовленный из хромированной нержавеющей стали и сплавов, закаленных по последнему слову современной техники, зиждущейся на новейших достижениях научно-технического прогресса. Однако водопроводная вода не поддержала намерение Рабиндраната Егора, и к исходу третьего дня улавливания взглядом, ищущим сквозь грани стеклянного стакана, ускользающей ржавчины он вынужден был добавить немного лимонного сока, как катализатора процесса окисления.
Он ждал реакции.

«Ну, что, с Б… тфу-ты… пальцы вспотели …»

Рабиндранат Егор с шумом выдохнул.
Всю неделю, буквально очищая себя изнутри, он стремился освободиться от брезгливости, от самой ее идеи. (А, по сути-то, выходило, что от брезгливости к организму.) С этой целью он пошел на рынок и купил кусок срезанной со свиньи кожи, с одной стороны которой был тонкий остаточный слой сала, с другой – волоски щетины. Он жарил этот кусок на сковороде, и пил выплавляющийся раствор. Однако организм Рабиндраната Егора не был ему союзником. Похоже, что и здесь возникали препоны: не только не желающий ржаветь гвоздь оттягивал процедуру, но и желудок не помогал ему.
Тогда Егор пошел в аптеку – купить рыбьего жиру. Но не тут-то было. В окружающей сети аптек «Взгляд изнутри: ежедневно 365 или 366 по Фаренгейту» не было бутыльков с рыбьим жиром. Рабиндранату Егору пришлось довольствоваться касторкой — что, согласитесь, не столь эффектно.
В один прекрасный момент Рабиндранат Егор осознал, что обладает собственным телом и собственным «я», и эти субстанции не вполне совпадают. Поэтому он (что закономерно) вынужден был вступить (и вступил) в брак с самим собой. Брак оказался неуспешным, то бишь неэффективным и непродуктивным. А развод грозился быть весьма и весьма красивым, с любой, доступной для Рабиндраната Егора, точки зрения, грезился искупающем и по всякому завершающем, осмысляющем и означающем всю предыдущую активность.

«Противный гвоздь… сс-сука… Нет, меня так голыми руками не проймешь, или не возьмешь. Всё, хватит. Жму… Ой, бл…а-а- у-йа-а…..»

Рабиндраната Егора вырвало. Судорожно сгибавшееся тело ненароком задело открытую коробку с рафинадом на краю кухонного стола, рядом с которым он производил процедуру.
Когда он распрямил спину и смог осмотреться, перед ним предстала следующая картина: на полу рвотные полупрозрачные массы цвета топленого молока с карамельным оттенком были усыпаны кубиками белого сахара. Локальное онемение чувствительности, вызванное болевым шоком, позволило ему разглядеть на запястье левой руки продольную, а не поперечную полосу разреза, из нее щедро и густо сочилась венозная кровь. Он уставился на запястье, держа левую руку на уровне солнечного сплетения. Кровь капала вниз, а ниже были гениталии.

«Самоудовлетворение и капец — вот! Всё так, как я и задумал. Могу!! … Смог уже. Да, теперь все только в прошедшем времени должно формулироваться… Ну, что … за дело… Хе-Хм… левою рукою, один, сам собою – поэзия … нет, это песня… могу-могу же красиво… и никто не узнает, какой у парня был конец… уффф-ссс… каков парень был-бы-был в конце… охх-уфф-ссс…»

Рабиндранат Егор был гол, ну, то есть совсем без одежды. Продолжая мастурбировать левой рукой со вскрытой по всем правилам эффективности-продуктивности веной, он медленно сполз со стула и сидел теперь на полу рядом с постепенно застывающей рвотной массой, усыпанной частично растворившимися кусочками рафинада, неуклонно терявшими свою правильную кубическую форму. Эякуляция не должна была произойти раньше, чем нужно. Она должна была свершиться в самый последний миг для сознания им жизни вообще. Таков был план, вернее, конец или вершина последнего плана Рабиндрата Егора.
А сейчас он решил, вернее, вынужден был, сделать маленькую передышку. А куда спешить? Он взял кусочек рафинада, поддел им рвотные массы, изваляв его в них как в густом соусе, и поднес к лицу, будто желая отведать.

«…
Мне хочется красиво плакать,
К глубоким вздохам я тянусь,
Как жаль, что не был я собакой,
Обычной…

Вернусь
к тебе к себе
от мира бледно
опять зеленый след побед. Навзрыд.

Как жаль, что не был я собакой,
И никому я не служил.
А то – красиво бы поплакал
И дальше жил бы не тужил.
…»

Рабиндранат Егор продолжил процесс мастурбации.

«Уфф – е — уфс-сс…ха-ра-шо…хара-хара-харе-харе… Харакири! … ёйухх… Императивно и баста: … ибо изощренная сладострастная жестокость – аутоагрессия – «явление не чувственного порядка» — бесполезное удовольствие – пред-наслаждение наваждения … наслажение … это анти-размножение, это «смерть рода в индивиде» или … и победа индивида над родом! Категорично и только: харакири впредь — «и никаких гвоздей» даже в мыслях.»

Эврика: идея красоты харакири, до сих пор витавшая вне включения в план, как «солнце – только вымысел японца», пронзила Рабиндраната Егора одновременно с гелео-зайчиком, отразившимся от еще не застывшей рвоты в рафинаде и ворвавшимся ему прямо в левый глаз. До него неожиданно донеслись звуки — это за окном в садике внутреннего дворика пели разнообразные птицы: щебетали воробьи, им вторили синицы.
Он рванулся к окну в сад, поскользнулся на рвоте в рафинаде и ударился лбом о холодное стекло. Нестерпимая боль, будто гвоздь накрепко застрял в запястье левой руки, внезапно напомнила о незавершенной им процедуре… и до него дошло: про харакирю подсказала ему душа птичкою певчей.

«Господи, как жить-то хорошо, и жизнь …
Какая ж … благодать!
Спасибо Тебе!
Ничего, что я с Тобой «на ты». Простишь?»

Пуская сирокко бесится в пустыне,
Сады моей души всегда узорны
Н.Гумилев «Сады души»

«Вдоль… так гораздо эффективней и.. и.. гораздо, гораздо… что? как … продуктивней»

Вскрывать себе вены нужно вдоль, а не поперёк – про это знает любой да каждый начинающий (так сказать, уважающий себя) самоубийца. Это азбука.

«Не пожил красиво, так хоть умереть смогу красиво. Да, смогу себе это позволить: разойдусь с самим собой полюбовно, пока это еще возможно, по добродушному согласию, которое «есть продукт при взаимном непротивлении сторон»… Окончен брак, испорчен фрак, перчатки жмут мне нестерпимо, и эта боль невыносима, я вытекаю из себя, границы тела прозрачнеют, и чрез прозрачность я узрею — я не потею… Да, не вспотею! А если и вспотею, то замерзну и покроюсь льдом … придет весна, и я оттаю, весной сосульки исчезают, вернее, дОлжны раствориться, с природой слиться, в экстазе дня и солнца превратиться… нет, право же, право имею на традиционно запрещенный опыт осознанно не применять иль применить, право слово … чё это я?… »

Он (его звали Рабиндранат Егор Михайлович, в общем-то) приставил остриё гвоздя к запястью левой руки, сосредоточился, приказал себе не зажмуриваться, вдохнул полной грудью, и еще раз, то есть вроде бы в последний раз, проверил, насколько плотно и крепко, предательски продолжающие холодеть, как отступники, пальцы правой руки сжимают инструмент, прошедший длительную подготовку.
Он вымачивал гвоздь более недели в стакане, наполненном водопроводной водой. Его намерение воспользоваться ржавым гвоздем для пущей эффективности и продуктивности было твердо. И прочности этой твердости мог бы позавидовать сам гвоздь (если б мог), изготовленный из хромированной нержавеющей стали и сплавов, закаленных по последнему слову современной техники, зиждущейся на новейших достижениях научно-технического прогресса. Однако водопроводная вода не поддержала намерение Рабиндраната Егора, и к исходу третьего дня улавливания взглядом, ищущим сквозь грани стеклянного стакана, ускользающей ржавчины он вынужден был добавить немного лимонного сока, как катализатора процесса окисления.
Он ждал реакции.

«Ну, что, с Б… тфу-ты… пальцы вспотели …»

Рабиндранат Егор с шумом выдохнул.
Всю неделю, буквально очищая себя изнутри, он стремился освободиться от брезгливости, от самой ее идеи. (А, по сути-то, выходило, что от брезгливости к организму.) С этой целью он пошел на рынок и купил кусок срезанной со свиньи кожи, с одной стороны которой был тонкий остаточный слой сала, с другой – волоски щетины. Он жарил этот кусок на сковороде, и пил выплавляющийся раствор. Однако организм Рабиндраната Егора не был ему союзником. Похоже, что и здесь возникали препоны: не только не желающий ржаветь гвоздь оттягивал процедуру, но и желудок не помогал ему.
Тогда Егор пошел в аптеку – купить рыбьего жиру. Но не тут-то было. В окружающей сети аптек «Взгляд изнутри: ежедневно 365 или 366 по Фаренгейту» не было бутыльков с рыбьим жиром. Рабиндранату Егору пришлось довольствоваться касторкой — что, согласитесь, не столь эффектно.
В один прекрасный момент Рабиндранат Егор осознал, что обладает собственным телом и собственным «я», и эти субстанции не вполне совпадают. Поэтому он (что закономерно) вынужден был вступить (и вступил) в брак с самим собой. Брак оказался неуспешным, то бишь неэффективным и непродуктивным. А развод грозился быть весьма и весьма красивым, с любой, доступной для Рабиндраната Егора, точки зрения, грезился искупающем и по всякому завершающем, осмысляющем и означающем всю предыдущую активность.

«Противный гвоздь… сс-сука… Нет, меня так голыми руками не проймешь, или не возьмешь. Всё, хватит. Жму… Ой, бл…а-а- у-йа-а…..»

Рабиндраната Егора вырвало. Судорожно сгибавшееся тело ненароком задело открытую коробку с рафинадом на краю кухонного стола, рядом с которым он производил процедуру.
Когда он распрямил спину и смог осмотреться, перед ним предстала следующая картина: на полу рвотные полупрозрачные массы цвета топленого молока с карамельным оттенком были усыпаны кубиками белого сахара. Локальное онемение чувствительности, вызванное болевым шоком, позволило ему разглядеть на запястье левой руки продольную, а не поперечную полосу разреза, из нее щедро и густо сочилась венозная кровь. Он уставился на запястье, держа левую руку на уровне солнечного сплетения. Кровь капала вниз, а ниже были гениталии.

«Самоудовлетворение и капец — вот! Всё так, как я и задумал. Могу!! … Смог уже. Да, теперь все только в прошедшем времени должно формулироваться… Ну, что … за дело… Хе-Хм… левою рукою, один, сам собою – поэзия … нет, это песня… могу-могу же красиво… и никто не узнает, какой у парня был конец… уффф-ссс… каков парень был-бы-был в конце… охх-уфф-ссс…»

Рабиндранат Егор был гол, ну, то есть совсем без одежды. Продолжая мастурбировать левой рукой со вскрытой по всем правилам эффективности-продуктивности веной, он медленно сполз со стула и сидел теперь на полу рядом с постепенно застывающей рвотной массой, усыпанной частично растворившимися кусочками рафинада, неуклонно терявшими свою правильную кубическую форму. Эякуляция не должна была произойти раньше, чем нужно. Она должна была свершиться в самый последний миг для сознания им жизни вообще. Таков был план, вернее, конец или вершина последнего плана Рабиндрата Егора.
А сейчас он решил, вернее, вынужден был, сделать маленькую передышку. А куда спешить? Он взял кусочек рафинада, поддел им рвотные массы, изваляв его в них как в густом соусе, и поднес к лицу, будто желая отведать.

«…
Мне хочется красиво плакать,
К глубоким вздохам я тянусь,
Как жаль, что не был я собакой,
Обычной…

Вернусь
к тебе к себе
от мира бледно
опять зеленый след побед. Навзрыд.

Как жаль, что не был я собакой,
И никому я не служил.
А то – красиво бы поплакал
И дальше жил бы не тужил.
…»

Рабиндранат Егор продолжил процесс мастурбации.

«Уфф – е — уфс-сс…ха-ра-шо…хара-хара-харе-харе… Харакири! … ёйухх… Императивно и баста: … ибо изощренная сладострастная жестокость – аутоагрессия – «явление не чувственного порядка» — бесполезное удовольствие – пред-наслаждение наваждения … наслажение … это анти-размножение, это «смерть рода в индивиде» или … и победа индивида над родом! Категорично и только: харакири впредь — «и никаких гвоздей» даже в мыслях.»

Эврика: идея красоты харакири, до сих пор витавшая вне включения в план, как «солнце – только вымысел японца», пронзила Рабиндраната Егора одновременно с гелео-зайчиком, отразившимся от еще не застывшей рвоты в рафинаде и ворвавшимся ему прямо в левый глаз. До него неожиданно донеслись звуки — это за окном в садике внутреннего дворика пели разнообразные птицы: щебетали воробьи, им вторили синицы.
Он рванулся к окну в сад, поскользнулся на рвоте в рафинаде и ударился лбом о холодное стекло. Нестерпимая боль, будто гвоздь накрепко застрял в запястье левой руки, внезапно напомнила о незавершенной им процедуре… и до него дошло: про харакирю подсказала ему душа птичкою певчей.

«Господи, как жить-то хорошо, и жизнь …
Какая ж … благодать!
Спасибо Тебе!
Ничего, что я с Тобой «на ты». Простишь?»