Новый щеночек

Едва стемнело, пошёл мокрый снег. Девочки всё время подбегали к кухонному окну – из него единственного был виден тускло освещённый двор, – крепко прижимались разгорячёнными лбами и носами к холодному стеклу, чтобы разглядеть сквозь косое белёсое мельтешение вход в подъезд: не идёт ли уже папа?.. Но тот всё не шёл, и колючее нетерпение нарастало. Возвращались в гостиную, уныло пялились в телевизор – вот уже и кукольный пёс Филя пожелал всем детям страны “спокойной ночи”…

– Мог бы и позвонить, – сказала мама. Она тоже волновалась, правда, больше из-за того, что на дорогах, наверняка, – жуткие заторы, и троллейбусы не ходят. Как-то он теперь доберётся?

Наконец, уже в начале десятого, заворочался ключ в замке входной двери, и появился папа – мокрое, красное лицо, остатки снега – на усах, пальто и ушанке, но – довольный и загадочный. Он поставил на пол в коридорчике, куда сразу же сбежалась вся семья, сине-белую спортивную сумку с надписью USSR. Сумка была наполнена кусками мягкого чёрного кроличьего меха от старой Надюшкиной шубки, и мама, засунув туда руку, долго пыталась нашарить там что-то, поочерёдно вытаскивая на пол меховые куски. Наконец, один из них оказался крошечным чёрным щеночком королевского пуделя… Были охи и ахи, визги, Нина – на правах старшей – быстренько завладела меховым комочком, Надя пыталась подержать его тоже…

– Смотрите, смотрите, какой он,… – всё время повторяла она, проводя по шёрстке одним пальчиком, и никак не могла подобрать нужного определения…

Папа докладывал о проделанной работе: щенок в клубе стоил немало, но был супер породистым, с настоящей родословной, с собачьими родственниками из “семьи председателя Президиума Верховного Совета Анастаса Микояна”, и даже все нужные бумажки – налицо…

В тот же вечер было решено назвать щенка Максом – в доме боготворили Максимиллиана Волошина. Макс рос, и вскоре стало понятно, что он не только писаный красавец, искренняя душа, но и большая умница, – как известно, редкое сочетание даже у людей… Человеческими же привычками и качествами Макс не переставал удивлять. На завтрак ел омлет, который ему специально готовил папа, на обед, частенько, – борщ. Причём, сцена поедания борща была совершенно уморительная – папа предварительно подвязывал Максу на затылке его длинные уши круглой розовой аптечной резинкой, и тот приступал к аккуратной – по собачьим меркам – трапезе из любимой эмалированной миски. Также Макс обожал хрустеть листьями сырой капусты, и исподтишка, но довольно ощутимо, портил воздух после этого лакомства, что приводило к бо-о-льшим конфузам, в случае присутствия в доме гостей…

Первое время папа ещё как-то пытался приучить девочек к порядку – хотели, мол, собаку, милости просим: гулять, кормить, мыть, учить, в конце концов… Где там! Терпения хватало только на игры, да и то ненадолго. Нина уже начала взрослеть и легко могла отговориться от всех обязанностей необходимостью делать уроки, бежать на репетицию в драмкружок, рисовать (у неё действительно были способности, и её серьёзно готовили к карьере художника). А меньшей, Надюше, вообще прощали всё… Поэтому папа постепенно смирился со своей судьбой, Макс – тоже. И, если первый, приходя с работы, безропотно, в любую погоду, тащился прогуливать собаку, то второй – столь же безропотно – ожидал этого мгновения, и не докучал женщинам своими потребностями. Впрочем, когда изредка, по необходимости, и после длительных уговоров, юные хозяюшки всё же отправлялись с Максом на прогулку, то сама прогулка с весёлым, черно-кучерявым, шикарным псом оказывалась вполне даже приятной. Неинтересным был только обязательный ритуал мытья лап в ванной после возвращения домой…

* * *

Жизнь продолжалась. Папа и мама старели – и начинали болеть разными, всё более неприятными болячками. Ниночка училась, выходила замуж, разводилась и рожала детей. Она работала по оформлению магазинных витрин – занятие не самое интересное, поэтому продолжала упорно и безнадёжно мечтать о карьере театрального или киношного художника. Она часто приезжала в гости, вечно спешила куда-то и “подбрасывала” родителям своих малышей. Макс же, у которого, несмотря на многочисленные попытки старательно организованных брачных церемоний, собственных щенков почему-то не получалось, проявлял огромную ответственность в деле охраны детских колясок. Он, обычно даже чересчур дружелюбный, настолько рьяно следил, чтобы никто, из пахнущих бедой и перегаром, не приближался к охраняемым им человеческим щенкам, что ему стали постоянно поручать коляску со спящим Нининым первенцем Игорьком (а потом и другими её детьми), стоящую в каком-нибудь тенистом уголке двора, а, когда приходилось зайти в магазин, – то и на улице. Потом его защитой стали пользоваться и другие соседские мамы: колясочки составляли близко друг к другу, рядом, вроде бы вальяжно, усаживался Макс – и вы могли быть совершенно спокойны за безопасность своего дитяти.

Надюша отбыла нудную детсадовскую обязаловку, тихо, но страстно ненавидя хождение строем; в радость отбегала своё по соседним дворам и крышам сараев; и, как-то без особого энтузиазма закончив обычную школу, и ещё одну – музыкальную, по классу кларнета, оказалась в музыкальном училище, но не потому, что строила серьёзные планы на этом поприще, а потому, что больше ничего другого не придумывалось.

На третьем курсе всё резко изменилось – её пригласили в толковую рок-группу при ДК студентов, где пришлось осваивать саксофон, учиться вести себя на сцене… Преподаватели училища не поощряли участие студентов в разных музыкальных коллективах “на стороне”, но, в общем, и не мешали. Так что “духовики”, особенно, мальчишки, постоянно “халтурили”: поигрывали в самодеятельных духовых оркестрах, в основном, на конкурсах и парадах. Наиболее же прибыльным мероприятием считалось, как говорили, сыграть “жмура” – на похоронах платили лучше всего. В рок или джаз-бэндах играли редко – это ведь почти всегда самодеятельность, там не платят, или платят крайне мало. А вот Наде нравилась именно “рокерская ” жизнь, деньги её пока ещё не интересовали – было бы весело!..

И стало весело: как выл Макс, когда в их квартирке, вместо привычного кларнета, Надя стала извлекать пронзительные и, поначалу не очень стройные, звуки из саксофона, выданного со склада ДК! Как ругались, стучали в стены и матерились соседи! (“Нам на смену завтра вставать в 4 утра, а эти суки играют на своих дудках и их собаки гавкают целый вечер!”)

Теперь Надюша приходила домой только спать – с утра занятия в училище, а репетиции заканчивались поздно. Гулять больше с Максом ей не доводилось, зато начались длительные прогулки с длинноволосым клавишником Никитой – он-то и провожал её по вечерам…

Вообще-то выбор кавалеров у Надюшки был просто огромный, другим девчонкам, может, даже на зависть. В училище, на духовом отделении – засилье мужского пола, в рок-группе тоже – пятеро парней и всего две девушки: она и Валентина-солистка. И после концертов у неё каждый раз легко и просто образовывались поклонники – шустрая маленькая девчонка с большим саксофоном в руках выделывала на сцене такие кренделя!.. Так что и внимания, и ухаживаний – хватало. Другие дело, что все они были ей неинтересны: скучно с ними, говорила, – и всё тут. С Никитой же – сразу щёлкнуло: своё!

И что такого особенного было в этом Никите? Ну, хороший музыкант, но не очень молодой, и несколько поостывший за годы рокерства, хотя он и продолжал писать почти все композиции для их группы – и вполне даже оригинальные. Он уже не так рьяно, как в начале, придерживался рокерских законов: и на “хасне”, то есть на свадьбе или банкете, мог сыграть, и в ДК руководил детским ВИА, и на аккордеоне подыгрывал танцевальному фольклорному коллективу… И сначала они с Надей просто много говорили, много спорили о музыке – и много спорили вообще. Дело в запале могло дойти и до личных оскорблений – верный повод для разрыва. Но – не у них. Всегда находилось что-то такое, что и при упрямой непримиримости мнений оставалось необходимым сохранить дальше… и дальше… и дальше… И скучно не было.

…А когда она решилась показать Никиту родителям, Макс первым выскочил к входной двери, сделал стойку и, по-свойски бесцеремонно, поставил лапы на грудь только что вошедшему в дом гостю. Таким образом, возражений и от Макса не поступило…

* * *

Гастроли глубокой осенью или зимой – это всегда неприятное дело: убитые дороги, промозглые гостиницы, мерзкий сквозняк на сцене… Надя любила гастроли даже такими. Вот только этой осенью ехать с группой в двухнедельную поездку по области ей вовсе не хотелось – в первый раз за несколько лет. Утренние недомогания участились, и надо было что-то уже решать, хотя она никому пока ничего не сказала, даже Никите. “Ладно, когда вернусь…” – решила она, и всё же поехала – подводить ребят нельзя…

Через несколько дней поездки она позвонила домой.

– Макс заболел, – папа сказал это так, что даже по тугоухому междугороднему телефону было слишком хорошо слышно его отчаяние, – ничего не ест… Я возил его к ветеринару… Говорят, что он, может, проглотил кусочек какой-то пластмассы или фотоплёнки… Рентген? Сделали, но ничего толком не определили…

В последующие дни дозвониться домой из душной переговорной будки одного из местных почтамтов у Нади получилось только один раз, но мама не сказала ничего нового – плохо Максу, плохо…

А через два дня, когда Надюша вернулась поздней ночью после поездки, папа и мама сидели на кухне, возле того самого, выходящего во двор окна, и тихо разговаривали. Папа, привыкший решать все собачьи проблемы самостоятельно, всего несколько часов назад, когда стемнело, похоронил Макса недалеко от дома, в старом парке, возле широкой спокойной реки, где они вдвоём с ним гуляли почти одиннадцать лет. По лицам родителей Надя всё мгновенно поняла, и, молча, не снимая пальто, опустилась на свободную табуретку.

– Ты, наверно, проголодалась, – мама тут же засуетилась у плиты, а папа полез в маленький старый холодильник…

– Ну, вот что, люди, – у Надюши, от её неожиданной решимости рассказать свой секрет, сердце перепрыгнуло прямо к губам, – вот что… Будет у вас скоро новый щеночек…

– Я так и знала! – обернулась к ней мама…

* * *

– Геночка, иди сюда! – зовёт Надя сына из кухни, оторвавшись от кастрюль и сковородок, где готовится большой воскресный семейный обед. – Тут кое-что есть для тебя…

Она задумчиво смотрит на пятилетнего чернявого Генку, весело прибежавшему за очищенной кочерыжкой, – он очень любит сырую капусту.

Публикации:

– 12 номер литературного журнала “Страна Озарение”, 2006 год, Новокузнецк
– 3 номер Всеукраинской литературной газеты “Отражение”, 2007 год, Донецк

0 Comments

  1. vitaliy_kanevskiy

    Здравствуйте, Семен!

    Прекрасный рассказ! И веселое, и грустное – все, как в жизни и так знакомо. Моя собака тоже прожила одиннадцать лет и умерла рядом со мной, от рака.

    С уважением,
    Вит

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Новый щеночек

Едва стемнело, пошёл мокрый снег. Девочки всё время подбегали к кухонному окну – из него единственного был виден тускло освещённый двор, – крепко прижимались разгорячёнными лбами и носами к холодному стеклу, чтобы разглядеть сквозь косое белёсое мельтешение вход в подъезд: не идёт ли уже папа?.. Но тот всё не шёл, и колючее нетерпение нарастало. Возвращались в гостиную, уныло пялились в телевизор – вот уже и кукольный пёс Филя пожелал всем детям страны “спокойной ночи”…

Публикации:

– 12 номер литературного журнала “Страна Озарение”, 2006 год, Новокузнецк
– 3 номер Всеукраинской литературной газеты “Отражение”, 2007 год, Донецк
– Мог бы и позвонить, – сказала мама. Она тоже волновалась, правда, больше из-за того, что на дорогах, наверняка, – жуткие заторы, и троллейбусы не ходят. Как-то он теперь доберётся?

Наконец, уже в начале десятого, заворочался ключ в замке входной двери, и появился папа – мокрое, красное лицо, остатки снега – на усах, пальто и ушанке, но – довольный и загадочный. Он поставил на пол в коридорчике, куда сразу же сбежалась вся семья, сине-белую спортивную сумку с надписью USSR. Сумка была наполнена кусками мягкого чёрного кроличьего меха от старой Надюшкиной шубки, и мама, засунув туда руку, долго пыталась нашарить там что-то, поочерёдно вытаскивая на пол меховые куски. Наконец, один из них оказался крошечным чёрным щеночком королевского пуделя… Были охи и ахи, визги, Нина – на правах старшей – быстренько завладела меховым комочком, Надя пыталась подержать его тоже…

– Смотрите, смотрите, какой он,… – всё время повторяла она, проводя по шёрстке одним пальчиком, и никак не могла подобрать нужного определения…

Папа докладывал о проделанной работе: щенок в клубе стоил немало, но был супер породистым, с настоящей родословной, с собачьими родственниками из “семьи председателя Президиума Верховного Совета Анастаса Микояна”, и даже все нужные бумажки – налицо…

В тот же вечер было решено назвать щенка Максом – в доме боготворили Максимиллиана Волошина. Макс рос, и вскоре стало понятно, что он не только писаный красавец, искренняя душа, но и большая умница, – как известно, редкое сочетание даже у людей… Человеческими же привычками и качествами Макс не переставал удивлять. На завтрак ел омлет, который ему специально готовил папа, на обед, частенько, – борщ. Причём, сцена поедания борща была совершенно уморительная – папа предварительно подвязывал Максу на затылке его длинные уши круглой розовой аптечной резинкой, и тот приступал к аккуратной – по собачьим меркам – трапезе из любимой эмалированной миски. Также Макс обожал хрустеть листьями сырой капусты, и исподтишка, но довольно ощутимо, портил воздух после этого лакомства, что приводило к бо-о-льшим конфузам, в случае присутствия в доме гостей…

Первое время папа ещё как-то пытался приучить девочек к порядку – хотели, мол, собаку, милости просим: гулять, кормить, мыть, учить, в конце концов… Где там! Терпения хватало только на игры, да и то ненадолго. Нина уже начала взрослеть и легко могла отговориться от всех обязанностей необходимостью делать уроки, бежать на репетицию в драмкружок, рисовать (у неё действительно были способности, и её серьёзно готовили к карьере художника). А меньшей, Надюше, вообще прощали всё… Поэтому папа постепенно смирился со своей судьбой, Макс – тоже. И, если первый, приходя с работы, безропотно, в любую погоду, тащился прогуливать собаку, то второй – столь же безропотно – ожидал этого мгновения, и не докучал женщинам своими потребностями. Впрочем, когда изредка, по необходимости, и после длительных уговоров, юные хозяюшки всё же отправлялись с Максом на прогулку, то сама прогулка с весёлым, черно-кучерявым, шикарным псом оказывалась вполне даже приятной. Неинтересным был только обязательный ритуал мытья лап в ванной после возвращения домой…

* * *

Жизнь продолжалась. Папа и мама старели – и начинали болеть разными, всё более неприятными болячками. Ниночка училась, выходила замуж, разводилась и рожала детей. Она работала по оформлению магазинных витрин – занятие не самое интересное, поэтому продолжала упорно и безнадёжно мечтать о карьере театрального или киношного художника. Она часто приезжала в гости, вечно спешила куда-то и “подбрасывала” родителям своих малышей. Макс же, у которого, несмотря на многочисленные попытки старательно организованных брачных церемоний, собственных щенков почему-то не получалось, проявлял огромную ответственность в деле охраны детских колясок. Он, обычно даже чересчур дружелюбный, настолько рьяно следил, чтобы никто, из пахнущих бедой и перегаром, не приближался к охраняемым им человеческим щенкам, что ему стали постоянно поручать коляску со спящим Нининым первенцем Игорьком (а потом и другими её детьми), стоящую в каком-нибудь тенистом уголке двора, а, когда приходилось зайти в магазин, – то и на улице. Потом его защитой стали пользоваться и другие соседские мамы: колясочки составляли близко друг к другу, рядом, вроде бы вальяжно, усаживался Макс – и вы могли быть совершенно спокойны за безопасность своего дитяти.

Надюша отбыла нудную детсадовскую обязаловку, тихо, но страстно ненавидя хождение строем; в радость отбегала своё по соседним дворам и крышам сараев; и, как-то без особого энтузиазма закончив обычную школу, и ещё одну – музыкальную, по классу кларнета, оказалась в музыкальном училище, но не потому, что строила серьёзные планы на этом поприще, а потому, что больше ничего другого не придумывалось.

На третьем курсе всё резко изменилось – её пригласили в толковую рок-группу при ДК студентов, где пришлось осваивать саксофон, учиться вести себя на сцене… Преподаватели училища не поощряли участие студентов в разных музыкальных коллективах “на стороне”, но, в общем, и не мешали. Так что “духовики”, особенно, мальчишки, постоянно “халтурили”: поигрывали в самодеятельных духовых оркестрах, в основном, на конкурсах и парадах. Наиболее же прибыльным мероприятием считалось, как говорили, сыграть “жмура” – на похоронах платили лучше всего. В рок или джаз-бэндах играли редко – это ведь почти всегда самодеятельность, там не платят, или платят крайне мало. А вот Наде нравилась именно “рокерская ” жизнь, деньги её пока ещё не интересовали – было бы весело!..

И стало весело: как выл Макс, когда в их квартирке, вместо привычного кларнета, Надя стала извлекать пронзительные и, поначалу не очень стройные, звуки из саксофона, выданного со склада ДК! Как ругались, стучали в стены и матерились соседи! (“Нам на смену завтра вставать в 4 утра, а эти суки играют на своих дудках и их собаки гавкают целый вечер!”)

Теперь Надюша приходила домой только спать – с утра занятия в училище, а репетиции заканчивались поздно. Гулять больше с Максом ей не доводилось, зато начались длительные прогулки с длинноволосым клавишником Никитой – он-то и провожал её по вечерам…

Вообще-то выбор кавалеров у Надюшки был просто огромный, другим девчонкам, может, даже на зависть. В училище, на духовом отделении – засилье мужского пола, в рок-группе тоже – пятеро парней и всего две девушки: она и Валентина-солистка. И после концертов у неё каждый раз легко и просто образовывались поклонники – шустрая маленькая девчонка с большим саксофоном в руках выделывала на сцене такие кренделя!.. Так что и внимания, и ухаживаний – хватало. Другие дело, что все они были ей неинтересны: скучно с ними, говорила, – и всё тут. С Никитой же – сразу щёлкнуло: своё!

И что такого особенного было в этом Никите? Ну, хороший музыкант, но не очень молодой, и несколько поостывший за годы рокерства, хотя он и продолжал писать почти все композиции для их группы – и вполне даже оригинальные. Он уже не так рьяно, как в начале, придерживался рокерских законов: и на “хасне”, то есть на свадьбе или банкете, мог сыграть, и в ДК руководил детским ВИА, и на аккордеоне подыгрывал танцевальному фольклорному коллективу… И сначала они с Надей просто много говорили, много спорили о музыке – и много спорили вообще. Дело в запале могло дойти и до личных оскорблений – верный повод для разрыва. Но – не у них. Всегда находилось что-то такое, что и при упрямой непримиримости мнений оставалось необходимым сохранить дальше… и дальше… и дальше… И скучно не было.

…А когда она решилась показать Никиту родителям, Макс первым выскочил к входной двери, сделал стойку и, по-свойски бесцеремонно, поставил лапы на грудь только что вошедшему в дом гостю. Таким образом, возражений и от Макса не поступило…

* * *

Гастроли глубокой осенью или зимой – это всегда неприятное дело: убитые дороги, промозглые гостиницы, мерзкий сквозняк на сцене… Надя любила гастроли даже такими. Вот только этой осенью ехать с группой в двухнедельную поездку по области ей вовсе не хотелось – в первый раз за несколько лет. Утренние недомогания участились, и надо было что-то уже решать, хотя она никому пока ничего не сказала, даже Никите. “Ладно, когда вернусь…” – решила она, и всё же поехала – подводить ребят нельзя…

Через несколько дней поездки она позвонила домой.

– Макс заболел, – папа сказал это так, что даже по тугоухому междугороднему телефону было слишком хорошо слышно его отчаяние, – ничего не ест… Я возил его к ветеринару… Говорят, что он, может, проглотил кусочек какой-то пластмассы или фотоплёнки… Рентген? Сделали, но ничего толком не определили…

В последующие дни дозвониться домой из душной переговорной будки одного из местных почтамтов у Нади получилось только один раз, но мама не сказала ничего нового – плохо Максу, плохо…

А через два дня, когда Надюша вернулась поздней ночью после поездки, папа и мама сидели на кухне, возле того самого, выходящего во двор окна, и тихо разговаривали. Папа, привыкший решать все собачьи проблемы самостоятельно, всего несколько часов назад, когда стемнело, похоронил Макса недалеко от дома, в старом парке, возле широкой спокойной реки, где они вдвоём с ним гуляли почти одиннадцать лет. По лицам родителей Надя всё мгновенно поняла, и, молча, не снимая пальто, опустилась на свободную табуретку.

– Ты, наверно, проголодалась, – мама тут же засуетилась у плиты, а папа полез в маленький старый холодильник…

– Ну, вот что, люди, – у Надюши, от её неожиданной решимости рассказать свой секрет, сердце перепрыгнуло прямо к губам, – вот что… Будет у вас скоро новый щеночек…

– Я так и знала! – обернулась к ней мама…

* * *

– Геночка, иди сюда! – зовёт Надя сына из кухни, оторвавшись от кастрюль и сковородок, где готовится большой воскресный семейный обед. – Тут кое-что есть для тебя…

Она задумчиво смотрит на пятилетнего чернявого Генку, весело прибежавшему за очищенной кочерыжкой, – он очень любит сырую капусту.

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Новый щеночек

Едва стемнело, пошёл мокрый снег. Девочки всё время подбегали к кухонному окну – из него единственного был виден тускло освещённый двор, – крепко прижимались разгорячёнными лбами и носами к холодному стеклу, чтобы разглядеть сквозь косое белёсое мельтешение вход в подъезд: не идёт ли уже папа?.. Но тот всё не шёл, и колючее нетерпение нарастало. Возвращались в гостиную, уныло пялились в телевизор – вот уже и кукольный пёс Филя пожелал всем детям страны “спокойной ночи”…

– Мог бы и позвонить, – сказала мама. Она тоже волновалась, правда, больше из-за того, что на дорогах, наверняка, – жуткие заторы, и троллейбусы не ходят. Как-то он теперь доберётся?

Наконец, уже в начале десятого, заворочался ключ в замке входной двери, и появился папа – мокрое, красное лицо, остатки снега – на усах, пальто и ушанке, но – довольный и загадочный. Он поставил на пол в коридорчике, куда сразу же сбежалась вся семья, сине-белую спортивную сумку с надписью USSR. Сумка была наполнена кусками мягкого чёрного кроличьего меха от старой Надюшкиной шубки, и мама, засунув туда руку, долго пыталась нашарить там что-то, поочерёдно вытаскивая на пол меховые куски. Наконец, один из них оказался крошечным чёрным щеночком королевского пуделя… Были охи и ахи, визги, Нина – на правах старшей – быстренько завладела меховым комочком, Надя пыталась подержать его тоже…

– Смотрите, смотрите, какой он,… – всё время повторяла она, проводя по шёрстке одним пальчиком, и никак не могла подобрать нужного определения…

Папа докладывал о проделанной работе: щенок в клубе стоил немало, но был супер породистым, с настоящей родословной, с собачьими родственниками из “семьи председателя Президиума Верховного Совета Анастаса Микояна”, и даже все нужные бумажки – налицо…

В тот же вечер было решено назвать щенка Максом – в доме боготворили Максимиллиана Волошина. Макс рос, и вскоре стало понятно, что он не только писаный красавец, искренняя душа, но и большая умница, – как известно, редкое сочетание даже у людей… Человеческими же привычками и качествами Макс не переставал удивлять. На завтрак ел омлет, который ему специально готовил папа, на обед, частенько, – борщ. Причём, сцена поедания борща была совершенно уморительная – папа предварительно подвязывал Максу на затылке его длинные уши круглой розовой аптечной резинкой, и тот приступал к аккуратной – по собачьим меркам – трапезе из любимой эмалированной миски. Также Макс обожал хрустеть листьями сырой капусты, и исподтишка, но довольно ощутимо, портил воздух после этого лакомства, что приводило к бо-о-льшим конфузам, в случае присутствия в доме гостей…

Первое время папа ещё как-то пытался приучить девочек к порядку – хотели, мол, собаку, милости просим: гулять, кормить, мыть, учить, в конце концов… Где там! Терпения хватало только на игры, да и то ненадолго. Нина уже начала взрослеть и легко могла отговориться от всех обязанностей необходимостью делать уроки, бежать на репетицию в драмкружок, рисовать (у неё действительно были способности, и её серьёзно готовили к карьере художника). А меньшей, Надюше, вообще прощали всё… Поэтому папа постепенно смирился со своей судьбой, Макс – тоже. И, если первый, приходя с работы, безропотно, в любую погоду, тащился прогуливать собаку, то второй – столь же безропотно – ожидал этого мгновения, и не докучал женщинам своими потребностями. Впрочем, когда изредка, по необходимости, и после длительных уговоров, юные хозяюшки всё же отправлялись с Максом на прогулку, то сама прогулка с весёлым, черно-кучерявым, шикарным псом оказывалась вполне даже приятной. Неинтересным был только обязательный ритуал мытья лап в ванной после возвращения домой…

* * *

Жизнь продолжалась. Папа и мама старели – и начинали болеть разными, всё более неприятными болячками. Ниночка училась, выходила замуж, разводилась и рожала детей. Она работала по оформлению магазинных витрин – занятие не самое интересное, поэтому продолжала упорно и безнадёжно мечтать о карьере театрального или киношного художника. Она часто приезжала в гости, вечно спешила куда-то и “подбрасывала” родителям своих малышей. Макс же, у которого, несмотря на многочисленные попытки старательно организованных брачных церемоний, собственных щенков почему-то не получалось, проявлял огромную ответственность в деле охраны детских колясок. Он, обычно даже чересчур дружелюбный, настолько рьяно следил, чтобы никто, из пахнущих бедой и перегаром, не приближался к охраняемым им человеческим щенкам, что ему стали постоянно поручать коляску со спящим Нининым первенцем Игорьком (а потом и другими её детьми), стоящую в каком-нибудь тенистом уголке двора, а, когда приходилось зайти в магазин, – то и на улице. Потом его защитой стали пользоваться и другие соседские мамы: колясочки составляли близко друг к другу, рядом, вроде бы вальяжно, усаживался Макс – и вы могли быть совершенно спокойны за безопасность своего дитяти.

Надюша отбыла нудную детсадовскую обязаловку, тихо, но страстно ненавидя хождение строем; в радость отбегала своё по соседним дворам и крышам сараев; и, как-то без особого энтузиазма закончив обычную школу, и ещё одну – музыкальную, по классу кларнета, оказалась в музыкальном училище, но не потому, что строила серьёзные планы на этом поприще, а потому, что больше ничего другого не придумывалось.

На третьем курсе всё резко изменилось – её пригласили в толковую рок-группу при ДК студентов, где пришлось осваивать саксофон, учиться вести себя на сцене… Преподаватели училища не поощряли участие студентов в разных музыкальных коллективах “на стороне”, но, в общем, и не мешали. Так что “духовики”, особенно, мальчишки, постоянно “халтурили”: поигрывали в самодеятельных духовых оркестрах, в основном, на конкурсах и парадах. Наиболее же прибыльным мероприятием считалось, как говорили, сыграть “жмура” – на похоронах платили лучше всего. В рок или джаз-бэндах играли редко – это ведь почти всегда самодеятельность, там не платят, или платят крайне мало. А вот Наде нравилась именно “рокерская ” жизнь, деньги её пока ещё не интересовали – было бы весело!..

И стало весело: как выл Макс, когда в их квартирке, вместо привычного кларнета, Надя стала извлекать пронзительные и, поначалу не очень стройные, звуки из саксофона, выданного со склада ДК! Как ругались, стучали в стены и матерились соседи! (“Нам на смену завтра вставать в 4 утра, а эти суки играют на своих дудках и их собаки гавкают целый вечер!”)

Теперь Надюша приходила домой только спать – с утра занятия в училище, а репетиции заканчивались поздно. Гулять больше с Максом ей не доводилось, зато начались длительные прогулки с длинноволосым клавишником Никитой – он-то и провожал её по вечерам…

Вообще-то выбор кавалеров у Надюшки был просто огромный, другим девчонкам, может, даже на зависть. В училище, на духовом отделении – засилье мужского пола, в рок-группе тоже – пятеро парней и всего две девушки: она и Валентина-солистка. И после концертов у неё каждый раз легко и просто образовывались поклонники – шустрая маленькая девчонка с большим саксофоном в руках выделывала на сцене такие кренделя!.. Так что и внимания, и ухаживаний – хватало. Другие дело, что все они были ей неинтересны: скучно с ними, говорила, – и всё тут. С Никитой же – сразу щёлкнуло: своё!

И что такого особенного было в этом Никите? Ну, хороший музыкант, но не очень молодой, и несколько поостывший за годы рокерства, хотя он и продолжал писать почти все композиции для их группы – и вполне даже оригинальные. Он уже не так рьяно, как в начале, придерживался рокерских законов: и на “хасне”, то есть на свадьбе или банкете, мог сыграть, и в ДК руководил детским ВИА, и на аккордеоне подыгрывал танцевальному фольклорному коллективу… И сначала они с Надей просто много говорили, много спорили о музыке – и много спорили вообще. Дело в запале могло дойти и до личных оскорблений – верный повод для разрыва. Но – не у них. Всегда находилось что-то такое, что и при упрямой непримиримости мнений оставалось необходимым сохранить дальше… и дальше… и дальше… И скучно не было.

…А когда она решилась показать Никиту родителям, Макс первым выскочил к входной двери, сделал стойку и, по-свойски бесцеремонно, поставил лапы на грудь только что вошедшему в дом гостю. Таким образом, возражений и от Макса не поступило…

* * *

Гастроли глубокой осенью или зимой – это всегда неприятное дело: убитые дороги, промозглые гостиницы, мерзкий сквозняк на сцене… Надя любила гастроли даже такими. Вот только этой осенью ехать с группой в двухнедельную поездку по области ей вовсе не хотелось – в первый раз за несколько лет. Утренние недомогания участились, и надо было что-то уже решать, хотя она никому пока ничего не сказала, даже Никите. “Ладно, когда вернусь…” – решила она, и всё же поехала – подводить ребят нельзя…

Через несколько дней поездки она позвонила домой.

– Макс заболел, – папа сказал это так, что даже по тугоухому междугороднему телефону было слишком хорошо слышно его отчаяние, – ничего не ест… Я возил его к ветеринару… Говорят, что он, может, проглотил кусочек какой-то пластмассы или фотоплёнки… Рентген? Сделали, но ничего толком не определили…

В последующие дни дозвониться домой из душной переговорной будки одного из местных почтамтов у Нади получилось только один раз, но мама не сказала ничего нового – плохо Максу, плохо…

А через два дня, когда Надюша вернулась поздней ночью после поездки, папа и мама сидели на кухне, возле того самого, выходящего во двор окна, и тихо разговаривали. Папа, привыкший решать все собачьи проблемы самостоятельно, всего несколько часов назад, когда стемнело, похоронил Макса недалеко от дома, в старом парке, возле широкой спокойной реки, где они вдвоём с ним гуляли почти одиннадцать лет. По лицам родителей Надя всё мгновенно поняла, и, молча, не снимая пальто, опустилась на свободную табуретку.

– Ты, наверно, проголодалась, – мама тут же засуетилась у плиты, а папа полез в маленький старый холодильник…

– Ну, вот что, люди, – у Надюши, от её неожиданной решимости рассказать свой секрет, сердце перепрыгнуло прямо к губам, – вот что… Будет у вас скоро новый щеночек…

– Я так и знала! – обернулась к ней мама…

* * *

– Геночка, иди сюда! – зовёт Надя сына из кухни, оторвавшись от кастрюль и сковородок, где готовится большой воскресный семейный обед. – Тут кое-что есть для тебя…

Она задумчиво смотрит на пятилетнего чернявого Генку, весело прибежавшему за очищенной кочерыжкой, – он очень любит сырую капусту.

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.