СУДЁБОЧКИНО ОТКРОВЕНИЕ

Вышел из дома, нервно посвистывая,
Вижу: сидит в пиджачном кармане
Крошка судёбочка:»Верх пессимизма,
хватит шарахаться, я твой избранник!»
Страшно ей стало, наверное, дурочке,
Гонит меня от стыда до прекрасного:
«Где же тот мальчик, эй, выцветший юноша?
Мне для него уготовано счастье!»
Остановившись, поджёг сигарету.
Чувствую в горле застряла метафора:
«Твоего мальчика, деточка, нету!»
«Нет?!», — завопила и слёзно заплакала.
Нагло бросая словечки-пираточки,
вгрызлась мне в глотку зубами ослиными.
Я пожалел её, положил в пачечку,
как шея красную, сигарет «Прима».
Долго молчала, всё грела, баюкала.
Я засыпал на сиденье автобусном,
Зная, что ЭТА в кармане неглупая,
в меридиановы желоба дуя,
вертит простуженным братиком глобусом.
За ухо щиплет — я в полубеспамятстве
глажу её, предлагая сродниться:
«Может сгодишься?» Она соглашается:
«Буду с тобой в летах жизни юлиться».
Я как и прежде шёл нервно посвистывая,
что-то жевал, ожидая участия
в общей судьбе. Снова верх пессимизма
выше, чем город кричит:»Знаешь, счастье
не донесла я мальчишке усатому
и приоткрою тебе одну дверочку!»
Я отскочил. Для меня в небесах горит
солнце моей укарманенной девочкой.
«Ты самоцель — простодушная, близкая» —
вывел поэт — многоликий артист.
Он протянул свою мятую вывеску,
я распрямил «смерть», прочтя слово «жизнь».

СУДЁБОЧКИНО ОТКРОВЕНИЕ

Вышел из дома, нервно посвистывая,
Вижу: сидит в пиджачном кармане
Крошка судёбочка:»Верх пессимизма,
хватит шарахаться, я твой избранник!»
Страшно ей стало, наверное, дурочке,
Гонит меня от стыда до прекрасного:
«Где же тот мальчик, эй, выцветший юноша?
Мне для него уготовано счастье!»
Остановившись, поджёг сигарету.
Чувствую в горле застряла метафора:
«Твоего мальчика, деточка, нету!»
«Нет?!», — завопила и слёзно заплакала.
Нагло бросая словечки-пираточки,
вгрызлась мне в глотку зубами ослиными.
Я пожалел её, положил в пачечку,
как шея красную, сигарет «Прима».
Долго молчала, всё грела, баюкала.
Я засыпал на сиденье автобусном,
Зная, что ЭТА в кармане неглупая,
в меридиановы желоба дуя,
вертит простуженным братиком глобусом.
За ухо щиплет — я в полубеспамятстве
глажу её, предлагая сродниться:
«Может сгодишься?» Она соглашается:
«Буду с тобой в летах жизни юлиться».
Я как и прежде шёл нервно посвистывая,
что-то жевал, ожидая участия
в общей судьбе. Снова верх пессимизма
выше, чем город кричит:»Знаешь, счастье
не донесла я мальчишке усатому
и приоткрою тебе одну дверочку!»
Я отскочил. Для меня в небесах горит
солнце моей укарманенной девочкой.
«Ты самоцель — простодушная, близкая» —
вывел поэт — многоликий артист.
Он протянул свою мятую вывеску,
я распрямил «смерть», прочтя слово «жизнь».