Разумалишенный

Геннадий решил припарковать свою вишневую восьмёрку рядом с соснами, создающими тень на усыпанной хвойными иглами почве. Из машины, — после того, как она остановилась, — моментально выбежал Петя, неуклюже переставляя ноги, он споткнулся о кочку и, сумев сохранить равновесие, поскакал почти как заяц к солнечной земляничной полянке. Из машины мигом выскочила Петина мама. Она, её подруга Марина и муж Марины, Геннадий, выбрались на природу из рабочего города, зажимающего свой нос от едкого запаха подмышек его обитателей. Геннадию было хорошо знакомо это место. Оно, казалось, и спустя двадцать пять лет оставалось таким же девственно нетронутым, словно бы обладатель вишневой восьмёрки вернулся в пятнадцатилетнее прошлое полностью очищенным от примесей урбаносуеты. И когда он приходил сюда один и с любопытством вглядывался в незнакомые, но очень близкие его пониманию сосны, березы, травы, среди которых он хотел бы остаться жить навсегда, как среди людей: построить небольшой домик типа лесной сторожки, утеплить внутри, сложить печь и остаться навсегда с Мариной до самой смерти. Геннадий держал эти мысли при себе, потому как опасался неадекватной реакции жены, и оттого редко ей открывался, предпочитая выговариваться с Олей, мамой Пети, бегущей сейчас от волнения за своим сыном, успевшим доскакать уже до земляничной поляны.
— Оль, пускай мальчишка погоняет, — попыхивая сигареткой, сказала Марина. – Первый раз ведь такое видит.
Оля ничего не ответила, а только подбежала к сыну и, достав платок, вытерла его влажные губы: — Ну что ты, зайчик мой, тебе нравиться здесь!?
Петя расплылся в улыбке и, помотав головой, присел на корточки, срывая сочную и что характерно крупную ягоду.
В лесу, казалось, открылись все поры зеленоволосой земли, из которых исходил мягкий душистый запах в сочетании с теплым воздухом и могучими соснами, создающий хвойно-травяную ингаляцию, способную прочистить самый грязный организм. Солнце выливалось всем своим желтком на земляничную поляну и можно было увидеть, что ни один листочек, ни одна травинка и ни одна ягодка ни сколько не нуждались в прополаскивании их дождём; даже Оля, заметив это, не стала препятствовать тому, чтобы её мальчик клал тёмно – красные ягоды сразу себе в рот без их предварительной промывки. Оля оглянулась по сторонам: за земляничным бугром, метрах в тридцати протекала узкая речка, иссохшая от летнего зноя. Она представляла теперь ручеёк, в котором, разумеется, можно было свободно купаться. По словам Геннадия глубина на некоторых участках достигала четырёх метров.
На противоположном берегу ступенями поднималась дубрава, угукающая при сильном ветре и звенящая колокольчиками листвы из-за теплых почвенных испарений, которые возникали вечерами и уносили вверх какое-то неповторимое сожаление о радости по прошедшему в одно мгновение дню. И этот лесной аромат, выманиваемый предночным искусителем, убегал от земли и каждый раз оставался на сребрянно-зелёных страничках стволово-деревянных книжиц, растопыривших свои главки во все стороны.
Геннадий сорвал с сосны иголочку и, закусив её зубами, с мальчишеским задором хлопнул дверцей машины. Марина, скривила рот, в ответ на громкую реакцию мужа и, сделав последнюю затяжку сигаретой, затушила её в пепельнице.
«Красотишша какая!» — наигранно воскликнула Марина, глядя на цветущие травы, и вытащила из багажника одеяло. Сзади к ней подкрался Геннадий. Выплюнув сосновую иголку, он обхватил ладонями голову Марины и, немного сжав её, прикоснулся губами ко лбу своей жены, запечатлевая продолжительный поцелуй. Марина от неожиданности уронила одеяло и попыталась убрать от себя руки мужа, но он держал её так крепко, что никто, даже самая могучая рука не смогла бы оторвать его в данный момент от той, кому он был обязан многим, прежде всего тем, что благодаря Марине нисколько не изменился; и Марина в свою очередь осталась такой же, как и в день их знакомства.
«Дурак!» — сказала она, когда Геннадий выпустил её из своих объятий. Он скинул рубашку на землю и, горланя как сумасшедший, побежал, к узенькой, облизывающей свои берега речке. Поскользнувшись на иле, он свалился в воду прямо в штанах и сандалиях, чем вызвал не гармонирующий со звуками природной растительности хохот Пети. И если он предавался этому хохоту, то всё остальное ему становилось абсолютно безразличным; все воспоминания и мысли о чём – нибудь другом оставались сложенными где-то в ином месте и не тащились грузом по назначенному ему пути.
Петя жил в одно из мгновений, только в одно из них. Прошлого дня для него не существовало, и переживания, эмоциональные всплески от случайного воспоминания когда-либо пережитого волновали другого человека, — Олю, укачиваемую каждый раз на гребне жизни рядом с сыном, выставившим вперед свой указательный палец со следом ожога от газовой плиты и подзывающим её посмотреть на упавшего в воду мужчину. Встревоженная Оля подбежала к Пете и, прижав ребенка к себе, перевела взгляд на указанное место. Она засмеялась. Засмеялась первый раз за долгое время. После рождения Пети улыбку заменили слёзы, испуг, бессонница. Все пять лет она пыталась зацепиться за ниточку разумного в поведении сына, чтобы найти катушку, на которую она могла бы намотать отдельные кусочки этого разумного и вручить ему.
Петя был болен с самого рождения. Врачи путались в диагнозах и не смогли прийти к общему мнению о заболевании ребёнка, и всё-таки в медицинской карте осталась запись: «Олигофрения ср. тяжести. Имбецильность».
Молодой женщине, у которой не было мужа, не давали уснуть периодически случающиеся беззвучия ребенка, вызванные отнюдь не обращением его ко сну, а усталостью детских неокрепших связок гортани, раздираемых чуть ли не круглыми сутками криками мальчика, а потому Олю не удивил грубый, хрипловатый голос сына, которого она решила отдать… в детсад. Сама же она быстро перестала плакать, в основном на её лице играли спектакль тревога и равнодушие. Она раздражалась каждый раз на себя за то, что не могла прочувствовать своего сына, всегда улыбавшегося мальчика, непомнящего вчерашнего дня и даже случившегося с ним совсем недавно. Но всё-таки что-то сохраняло в ней надежду. Она постепенно отказалась от успокаивающих лекарств. Порой ей казалось, что сын абсолютно здоров и калеки те, кто не признает этого. Веки её, словно шторка, накрывающая клетку с беспокойной птичкой, вновь и вновь опускались; а в голове, непогасшая сумраком ночи, теплилась мечта о нитях, которые она всё равно когда-нибудь намотает на катушку и в один прекрасный момент вернёт своего сына в мир, подчинённый определённым земным установкам. Но все эти установки были так ничтожны в сравнении с улыбкой Оли, подаренной ей речным илом, свалившим с ног Геннадия, который уже стоял на берегу во все свои 187 сантиметров. Звонкий смех Оли потоком воздушного ручейка затрезвонил в чашечках колокольчиков, повернувших свои головки к матери, обнявшей сына, смеющегося таким же по настроению, но отличающимся по тональности смехом.
«Вам смешно? А мне нет», — иронично сказал Геннадий и, выйдя из воды, опять нарочно плюхнулся в неё же с головой.
Петя засмеялся ещё звонче и задорнее прежнего, в отличие от Оли, не сумевшей поддержать сына.
«Тише, тише, Петенька, мальчик мой», — успокаивала она его, хотя сама внутренне перебарывала пришествие новой волны тревоги, подкравшейся незаметно и бросившей в двери человеческой души подожжённую связку динамита. Вот и теперь Олю начинало жечь.
«Нет, я, наверное, проголодалась», — подумала она и, выпустив сына из своих объятий, направилась к Марине, сидящей на красно-белом одеяле в клеточку.
А Петя, как сорвавшийся с цепи, побежал по полянке, подпрыгивая в попытке достать солнце.
— Что там, подруга, опять мой мужчина забавляется? – почти с уверенностью произнесла Марина, открывая баклажку с газированной водой. – Всё такой же.
— Хорошо, что у вас ничего не изменилось, — сказала Оля, присев рядом с подругой.
— К переменам порой бывает трудно привыкнуть.
— А мне кажется, что если бы Петя стал таким же, как все…
Недоговорив, Оля замолчала, закусив нижнюю губу и сложив крестообразно руки на груди, покарябала ногтями плечи.
— Да ладно тебе, смирись. Что же сделаешь, раз так получилось. Что теперь себя всё время винить? – активно жестикулируя, отреагировала Марина.
За бугром показался Геннадий. Повесив сырые носки себе на плечи как погоны и тину на коротко остриженную голову, он нёс в одной руке мокрые сандали, в другой — какую-то веревку.
— И что это за явление к нам пожаловало? – злобно, но добродушно, как в сказках прорычала Марина.
— Явление вышедшего из космического межгалактического пространства альфа инопланетного субъекта, — голосом робота проговорил Геннадий, достаточно приблизившийся к женщинам.
— А что это у тебя в руке робот? – спросила Оля.
— А вот что!! — воскликнул Геннадий и вывел руку из-за спины.
В кулаке был зажат уж. Он мотал головой, сворачивал черное блестящее тело в кольцо и пытался накопить силы для последнего удачного рывка, чтобы освободиться от человеческой зависимости. Девочки испугались змею и, вскочив с одеяла, отпрыгнули как-то боком назад. Сам же Геннадий ухохатывался над испугом женщин.
— Убери я сказала, убери, выкини её!! — визжала Марина, попеременно то жестикулируя, то прикладывая ладонь ко рту. – Вот зараза ненормальная!
— Чего боитесь – то? Он не злой! Пойду Петьке покажу, — прекратив смеяться, опечаленный Геннадий напоследок сделал шаг вперёд и потряс змеем.
— Ребёнку не смей!!! — прогорланила Марина и повернулась к Оле, стоящей задумчиво и неподвижно. – Оля, Оля, девочка моя, ты испугалась?
Марина подошла к Оле и схватила её за плечи. Оля продолжала пребывать в прежнем состоянии. Она настолько сильно погрузилась в себя, что ей хотелось остаться бесчувственной навечно, укоренённой в земле, как дерево, шуршащее неугомонной шевелюрой от периодически обсушивающего её природофена. Непорочное соитие, обусловленное жаждой быть покорной всему зеленому сообществу, отдаляли мысли Оли о ненужных переменах, к приходу которых от неё требовалось много сил. Её затягивала в общий хоровод невидимая суета, звучащая в кипящей от жизни траве. Всё двигалось беспрерывно и никто как ей казалось, не думал о своём. Оля была бы рада тщательно отрепетировать чувство непричастности к себе, только вот Марина ни как не успокаивалась и что-то кричала. Когда Гена показал ужа, Оля вскочила с покрывала рефлекторно, по примеру подруги, которая раньше обыкновенного предчувствовала опасные ситуации. Вскочила, отпрыгнула и объявила себя другой Олей, но Марина и Гена этого не услышали, а змей открыл свою пасть и провёл рассеченным надвое языком по её голубым глазам, полностью ослепшим в момент прыжка. Потеряв зрение, она вышептала для себя небо и, аккуратно вырезав два кругляшка в бесконечном пространстве, послюнявила их и налепила на два облака. Резвящийся на поляне Петенька, поднял голову вверх, он увидел там мамины глазки, обновлённые, большие и протянул к ним свои покарябанные ручки. Оля не могла прикоснуться к ребёнку, как бы это ей и не представлялось недостижимым. Она загадала на изгибе узкой речки взять его к себе, притянуть взглядом, чтобы он не вытягивал из последних сил к небу корявенькие ручки. Она считала своим долгом объяснить сыну всё то , что было недоступно и непонятно из-за его разумалишения. Словно юлу завертело Олю вдоль какой-то надоедливой оси, с которой она каждый раз пыталась сорваться в неподдающееся логическому изъяснению пространство.
— От ребёнка отстань!! — продолжала ругаться на мужа Марина, а затем, будто завораживая подругу, умоляла придти в себя. – Оль, Оль, ну давай присядем, что ты…
Олино тело потянуло своё «Я» за призрачные ноги и целиком вернуло себя на место. Она слегка улыбнулась, выглядывая моллюском из хрупкой раковины, сотрясаемой подругой, — словно маленьким человечком на пляже, искушенным проникнуть в непонятный ему склизкий шевелящийся мир. Оля пристально взглянула на Марину и ласково зашипела.
«Вот дура!» — сказала Марина и, слегка толкнув Олю, присела на одеяло.
Оля почувствовала как в животе снова закололо и зажгло. Вспомнив о Пете, она хотела было направится к нему, но увидев, что мальчик находится под присмотром Геннадия, с чувством успокоенности присела рядом с Мариной.
Геннадий овладел змеёй подобно индийскому факиру. Вместе с Петей они изучали желтоголового ужа, смирившегося с участью подопытного кролика, и потому изредка сопротивлявшегося поглаживанию белых пальцев чёрной, поблескивающей на солнце шкуре.
— Марин, что-то есть хочется, — произнесла Оля, обняв подругу.
— Да вроде только из города, — Марина не отреагировала на объятие подруги, без особого интереса наблюдая за действиями мужа и Пети.
— Ну, всё равно хочется!.. Ты меня извини, я просто устала и отключилась, наверное, ненадолго.
— Я уж думала с ума сошла, — Марина повернулась к подруге и, глядя ей в глаза, выплеснула в лицо словесный стакан холодной воды. – Ну нельзя же так, нельзя изматывать себя! Эти постоянные переживания, связанные с Петей, они тебя погубят! Ты ведь и сама не знаешь, что с ним происходит! А по-другому и быть не может — живи как есть и смирись с этим. Я тебя давно уже вижу усталой… но хоть здесь немного можно не думать о проблемах?!
Марина замолчала и ждала, когда Оля начнёт возражать. Но вместо того, чтобы вытирать мокрое от холодной воды лицо, Оля лишь улыбнулась (третий раз за день), взяв в свои ладони ладони подруги, и поцеловав её в губы. Марина не сопротивлялась, она чуть приоткрыла рот и, продвинув язычок вперед, начала слегка шевелить им, обсасывая нижнюю губу Оли.
Оля первой убрала губы. Марина этого не ожидала и, не найдя опоры для головы, повлеклась вперёд, словно желая ещё раз повторить новое приятное знакомство с губами подруги. Она как будто бы обиделась на Олю за внезапное прекращение взаимного доверия.
— Мариш, давай покушаем, — умоляюще произнесла Оля, слизывая с собственных губ помаду подруги.
— Что ж, давай, — нехотя и не сразу ответила Марина. И женщины, обнявшись, направились к автомобилю.

Набравшему силы ужу удалось освободиться из рук насильно захвативших его, и проползти пару метров в сторону реки, как вдруг, внезапно налетевшая птица схватила мощными лапами измученного гада и, сделав несколько мощных взмахов крыльями, скрылась в молодой дубраве. Петя закричал. Девушки мигом обернулись. Олю снова охватила тревога за сына, да и Марина была обеспокоена не меньше.
— Что Гена, что? – прокричала она, держа Олю за руку, чтобы та по привычке не побежала к Пете.
— Ничего страшного, всего лишь птица, — произнёс Геннадий, успокаивая плачущего мальчика.
Но не прошло и минуты как Петя, словно ничего и не было, прекратил плакать и принялся с прежним энтузиазмом лазать на животе по траве, пытаясь без помощи рук, а одним лишь ртом хватать ягоды земляники. Марина доверительно посмотрела на подругу, и та, ощущая тепло её взгляда, немного успокоилась. Геннадий наспех собрал в ладонь немного земляники и направился к женщинам, которые, уже успев достать из багажника еду, раскладывали её на одеяле.
— Кто копался в моей машине и не закрыл её, — по-медвежьи прорычал Геннадий, протягивая ладонь с земляникой жене.
— Ну, мы же одни, Гена, от кого нам запираться… угости Олю.
Геннадий протянул ладонь Оли, и она, посмотрев жалостливо на Марину, с радостью подставила свои ладони, как будто давно ожидала этого земляничного приношения. Поцеловав жену в лоб, Геннадий сел напротив подруг на траву. Между тем Марина начала резать в миску некрупных помидоров и несколько толстошкурых огурцов, а Оля тем временем, жадно доев землянику, принялась крошить на разделочной доске вареное яичко и чеснок, после направленные в миску. Содержимое белой эмалированной посудины было полито майонезом и посыпано солью. Марина протянула по кусочку хлеба Оли и мужу и развернула тряпочку, в которой были завёрнуты четыре вилки. Затем она позвала Петю. Мальчик не сразу понял, откуда его подзывают, но последовавший за возгласом Марины голос матери поднял его с земли, и он, расплывшись в улыбке и весь перемазанный травой и земляникой с красным от неё лицом, посмотрел в сторону готовящихся к трапезе людей.
— Петенька, беги сюда, попей кваску, — заботливо произнесла Оля.
Петя, утерев губы плечом майки, неуклюже побежал на знакомую человеческую речь, обращенную к нему с большой теплотой и нежностью. Он, несмотря на разумалишенность, обладал высокой чувствительностью ко всему происходившему. Что для обычного человека считалось нормой для него было неприемлемо; он никогда не оставался равнодушным, и во всём его поведении наблюдалась повышенная переменчивость.
Мальчик подбежал к людям, оторвавшим его от необычного поедания ягод, и, мелькая глазами по разложенной поверх одеяла еде, заставил улыбнуться сидящих, за что был вознаграждён обещанным квасом, кружку с которым протянул ему Геннадий, а Марина, воткнув вилку в миску, подвинула её Пете, положив рядом отрезанного хлеба. Но Петя пил квас, торопясь и не успевая глотать этот хлебный напиток, двумя струйками выливающийся из чашки, соединяясь у подбородка одной, стекающей на одетую утром свежую, но по прошествии дня запачканную майку. Несмотря на уговоры матери не торопиться при питии, Петя увлеченно продолжал наспех выполнять начатое. Допив до дна кваса, он принялся за салат, но уже значительно медленнее пережёвывал хрустящие огурцы и сочные помидоры. Все с изумлением смотрели на Петю, и никто не посмел притронуться к еде, словно боясь этим обидеть мальчика. Геннадий первым пронзил вилкой кусочек огурца и положил его себе в рот, и девушки, последовав его примеру, присоединились к уничтожению овощного салата. Со стороны казалось, что не было людей счастливее сидящих за трапезой; и каждый из них по-своему ощущал свежесть ветерка, подувшего со стороны чащи и вычистившего из них всё то, что накопилось в самых различных уголках их скромной отдушины за время, проведённое в скафандре плито-кирпичных построек.
— Сынок, тебя сегодня никто не обижал, — поинтересовалась Оля, допивая квас.
— Нет, мама, никто не… никто не, — невнятно промямлил Петя и как всегда с непонятной улыбкой на устах забегал вокруг сидящих, изображая что-то вроде самолёта, расставив в стороны свои не по возрасту изношенные руки.
Петя ответил, что его никто не обжал, однако сегодня в детсаду на прогулке ребята привязали ему к ноге веревку с прикрепленной к ней консервной банкой и, сказав, что сегодня он «кошка», дали пинка, и Петя, упав на газон, не заплакал, а как ни в чём не бывало поднялся на ноги и побежал, громыхая жестянкой. Он не считал этот случай издевательским. Он вообще не мог отличить врага от друга, — для него ни тех, ни других не существовало; он видел и признавал только мать и никого больше.
Марина с трудом схватила мальчика, вырывавшегося из её объятий, и посадила к себе на ногу. Оле на мгновение показалось, что Петя мог быть и не родным ей ребенком. Отталкиваясь от этого, она предположила, что возможно именно таким образом ей удастся найти разгадку болезни сына и вылечить его, но не более чем на мгновение она могла отпустить мысленно мальчика от себя, ужасно мучаясь и злясь от этого. Быть может этот способ, придуманный Олей, и являлся тем единственным ключом к замку недуга сына, не оставлявшего без раздумий мать в обстановке совсем не предрасположенной к подобным размышлениям. Да и вряд ли какая-нибудь обстановка могла помешать молодой матери найти ответ на терзающую не один год загадку; молодой матери вынужденной опечатывать снова и снова свою жизнь от вмешательства в неё нередко захаживающих мужчин. Однако сургуча не хватало на всех и тогда ей приходилось посещать чужие квартиры. Не получалось у Оли слиться с ними, одним словом, чужие и всё. Опять что-то зажгло в животе, и Оля, налив в стакан лимонаду, сделала большой глоток.
— Петя, покажи кулаки! — просил ребенка Геннадий. – А ну-ка!.. вот какие! Мать посмотри, да мы этими кулаками…
Геннадий не договорил, ещё раз увидев не по-детски травмированные руки мальчика. Все в царапинах, ожогах и мелких шрамах, они не сходились с образом четырёхлетнего ребёнка. Геннадию сделалось не по себе — заиграли желваки, — но слёзы сдержать удалось. Никогда ещё он не чувствовал себя способным расплакаться как в этот раз. Он привык восхищаться, радовать себя, а тут ощутил озлобленность на мир за то, что тот сделал Петю непонятным обществу. Набравшись духу и пересилив волнение и стыд… за себя, именно за себя, за невмешательство в жизнь Оли и Пети, Геннадий произнёс:
— Слушай, Оль, а почему бы тебе не перестать водить его в детсад?
— А куда ещё? Куда? — словно думая о том же, Оля моментально ответила ему. Она и сама переживала, глядя на тело ребёнка, нередко отмеченное синяками, но ничего не могла с этим поделать, ведь именно неотлучение Пети от общества, от его же ровесников — детей с нормальным развитием — входило в план Оли по излечению сына; но детям на её задумки было наплевать, что они с радостью и делали, охаживая Петю палками, кидаясь в него щебенкой, как в старую, помирающую свинью. А Петя, в свою очередь, позволял осуществлять над собой всё, что вздумается детской фантазии.
— Ничего, Петруха, ничего…, — ободрительно произнёс Геннадий, хлопая мальчишку по плечу.
— Генуль, принеси, пожалуйста, сигареты, — попросила Марина, отпустив Петю, беспрерывно ёрзающего у неё на ноге.
Геннадий направился к машине: неловкая слезинка неторопливо выкатилась из глаза и застыла на пути к щеке, настолько густой она была. Мужчина, несколько стыдясь своей выходки, резко большим пальцем смахнул каплю. Как будто дантист, удаляющий зуб, Геннадий вытащил из себя что-то важное, без чего обходился ранее, но всю жизнь боялся потерять.
После выпитого стакана газировки Оле не полегчало — в животе по-прежнему жгло — и она, перебрав все возможные варианты происходившего с ней, пришла к выводу, что беременна.
Вдруг Петя остановился и посмотрел на мать совсем другим взглядом. Перед ней предстал человек с невидимыми раньше нигде такими ясными глазами, что Оля слегка прищурилась от возникшей вспышки, но потом, привыкнув к свету, увидела белую дорожку, проложенную от глаз ребёнка к её глазам. Оля вздрогнула, но скорее всего что-то пошевелилось в ней, и теперь она точно поняла, что беременна, и сын безмолвно благословил её на это.
«Вот она та нить, та разгадка, к которой я шла, претерпевая все обстоятельства на пути к этой высветившейся дорожке. Неужели теперь всё наладится? Все эти перемены…»
Найдя искомую нить, Оля не спешила намотать её на катушку и отдать сыну. Она не могла так быстро перестроиться под влиянием неожиданных перемен. Она, казалось, достигла цели… но что же теперь за этим последует? — вот думая о чём, мучалась Оля.
Взглянув на Петю сызнова, она повернулась к Марине, но не увидела ни её, ни Геннадия, ни автомобиля. Они исчезли, и в лесу осталось только трое людей: Петя, Оля и находящийся внутри неё ребенок, о начале существования которого она недавно догадалась. Оля сидела на месте и не знала, что же необходимо делать — настолько внезапно к ней приблизилось небо, что она без труда могла бы умыться в его бездонно синем океане, но от испуга и счастья одновременно оставалась словно припаянной к земле. Последний раз посмотрев в глаза матери, Петя отвернулся и спокойным шагом, как нормальный человек, пошёл к реке, к тому месту, где вода огибала берег; но Оля не могла остановить сына, как ни кричала и ни тянулась к нему. Словно это был другой не он. Дойдя до края бережка, Петя соединил ладони и, подняв руки к небу, подпрыгнул и нырнул в воду.
Сильная пощёчина осенила Олю. Она увидела как зареванная Марина пытается её растормошить, а Геннадий достаёт из воды тело Пети. Оля поднялась с земли и побежала к сыну. Все попытки Геннадия спасти жизнь ребенка неудались. Петя умер.
— Он прыгал, прыгал, как всегда, а потом в воду!!! — истерично голосила Марина, обнимая подругу. — Оль, я тебя толкала, кричала, но ты как застыла на месте!
Не стесняясь никого заплакал Геннадий. Он рвал охапками траву и кидал её в речку, лишившую жизни мальчика.
— Если бы не Петька, я бы сюда не приехал, — скрипя зубами, произнес Геннадий, глядя в блаженные глаза Оли, не пустившей ни слезинки.
Там, в реке, она увидела плывущую по воде деревянную катушку и кинулась доставать её. Подумав, что Оля хочет свести счёты с жизнью, Геннадий схватил её и прижал к себе изо всех сил. Стараясь освободиться из его объятий, Оля надрывно крича, впилась зубами в плечо мужчине. Ощутив жуткую боль и увидев потекшую, как будто изо рта Оли кровь, Геннадий ослабил руки и девушке без труда, сделав рывок, удалось освободиться. Она упала на берег близ воды и, рыча, потянулась кончиками пальцев к катушке. Поняв что достать её таким образом не получится, она потихоньку, вызывая ладонью маленькую волну заставила катушку причалить к берегу.
Бледная Марина стояла не шелохнувшись, потупив от испуга глаза. Геннадий лежал на земле, вцепившись в Олину ногу.
— Всё, Гена, всё, — измученно произнесла Оля, и Геннадий, разжав кисть, моментально ухватился за укушенное плечо.
— Для него, — тяжело дыша и улыбаясь заявила Оля, приложив кулак с зажатой в нём катушкой к животу.

Через девять месяцев у неё родился совершенно здоровый мальчик.

Разумалишенный

Геннадий решил припарковать свою вишневую восьмёрку рядом с соснами, создающими тень на усыпанной хвойными иглами почве. Из машины, — после того, как она остановилась, — моментально выбежал Петя, неуклюже переставляя ноги, он споткнулся о кочку и, сумев сохранить равновесие, поскакал почти как заяц к солнечной земляничной полянке. Из машины мигом выскочила Петина мама. Она, её подруга Марина и муж Марины, Геннадий, выбрались на природу из рабочего города, зажимающего свой нос от едкого запаха подмышек его обитателей. Геннадию было хорошо знакомо это место. Оно, казалось, и спустя двадцать пять лет оставалось таким же девственно нетронутым, словно бы обладатель вишневой восьмёрки вернулся в пятнадцатилетнее прошлое полностью очищенным от примесей урбаносуеты. И когда он приходил сюда один и с любопытством вглядывался в незнакомые, но очень близкие его пониманию сосны, березы, травы, среди которых он хотел бы остаться жить навсегда, как среди людей: построить небольшой домик типа лесной сторожки, утеплить внутри, сложить печь и остаться навсегда с Мариной до самой смерти. Геннадий держал эти мысли при себе, потому как опасался неадекватной реакции жены, и оттого редко ей открывался, предпочитая выговариваться с Олей, мамой Пети, бегущей сейчас от волнения за своим сыном, успевшим доскакать уже до земляничной поляны.
— Оль, пускай мальчишка погоняет, — попыхивая сигареткой, сказала Марина. – Первый раз ведь такое видит.
Оля ничего не ответила, а только подбежала к сыну и, достав платок, вытерла его влажные губы: — Ну что ты, зайчик мой, тебе нравиться здесь!?
Петя расплылся в улыбке и, помотав головой, присел на корточки, срывая сочную и что характерно крупную ягоду.
В лесу, казалось, открылись все поры зеленоволосой земли, из которых исходил мягкий душистый запах в сочетании с теплым воздухом и могучими соснами, создающий хвойно-травяную ингаляцию, способную прочистить самый грязный организм. Солнце выливалось всем своим желтком на земляничную поляну и можно было увидеть, что ни один листочек, ни одна травинка и ни одна ягодка ни сколько не нуждались в прополаскивании их дождём; даже Оля, заметив это, не стала препятствовать тому, чтобы её мальчик клал тёмно – красные ягоды сразу себе в рот без их предварительной промывки. Оля оглянулась по сторонам: за земляничным бугром, метрах в тридцати протекала узкая речка, иссохшая от летнего зноя. Она представляла теперь ручеёк, в котором, разумеется, можно было свободно купаться. По словам Геннадия глубина на некоторых участках достигала четырёх метров.
На противоположном берегу ступенями поднималась дубрава, угукающая при сильном ветре и звенящая колокольчиками листвы из-за теплых почвенных испарений, которые возникали вечерами и уносили вверх какое-то неповторимое сожаление о радости по прошедшему в одно мгновение дню. И этот лесной аромат, выманиваемый предночным искусителем, убегал от земли и каждый раз оставался на сребрянно-зелёных страничках стволово-деревянных книжиц, растопыривших свои главки во все стороны.
Геннадий сорвал с сосны иголочку и, закусив её зубами, с мальчишеским задором хлопнул дверцей машины. Марина, скривила рот, в ответ на громкую реакцию мужа и, сделав последнюю затяжку сигаретой, затушила её в пепельнице.
«Красотишша какая!» — наигранно воскликнула Марина, глядя на цветущие травы, и вытащила из багажника одеяло. Сзади к ней подкрался Геннадий. Выплюнув сосновую иголку, он обхватил ладонями голову Марины и, немного сжав её, прикоснулся губами ко лбу своей жены, запечатлевая продолжительный поцелуй. Марина от неожиданности уронила одеяло и попыталась убрать от себя руки мужа, но он держал её так крепко, что никто, даже самая могучая рука не смогла бы оторвать его в данный момент от той, кому он был обязан многим, прежде всего тем, что благодаря Марине нисколько не изменился; и Марина в свою очередь осталась такой же, как и в день их знакомства.
«Дурак!» — сказала она, когда Геннадий выпустил её из своих объятий. Он скинул рубашку на землю и, горланя как сумасшедший, побежал, к узенькой, облизывающей свои берега речке. Поскользнувшись на иле, он свалился в воду прямо в штанах и сандалиях, чем вызвал не гармонирующий со звуками природной растительности хохот Пети. И если он предавался этому хохоту, то всё остальное ему становилось абсолютно безразличным; все воспоминания и мысли о чём – нибудь другом оставались сложенными где-то в ином месте и не тащились грузом по назначенному ему пути.
Петя жил в одно из мгновений, только в одно из них. Прошлого дня для него не существовало, и переживания, эмоциональные всплески от случайного воспоминания когда-либо пережитого волновали другого человека, — Олю, укачиваемую каждый раз на гребне жизни рядом с сыном, выставившим вперед свой указательный палец со следом ожога от газовой плиты и подзывающим её посмотреть на упавшего в воду мужчину. Встревоженная Оля подбежала к Пете и, прижав ребенка к себе, перевела взгляд на указанное место. Она засмеялась. Засмеялась первый раз за долгое время. После рождения Пети улыбку заменили слёзы, испуг, бессонница. Все пять лет она пыталась зацепиться за ниточку разумного в поведении сына, чтобы найти катушку, на которую она могла бы намотать отдельные кусочки этого разумного и вручить ему.
Петя был болен с самого рождения. Врачи путались в диагнозах и не смогли прийти к общему мнению о заболевании ребёнка, и всё-таки в медицинской карте осталась запись: «Олигофрения ср. тяжести. Имбецильность».
Молодой женщине, у которой не было мужа, не давали уснуть периодически случающиеся беззвучия ребенка, вызванные отнюдь не обращением его ко сну, а усталостью детских неокрепших связок гортани, раздираемых чуть ли не круглыми сутками криками мальчика, а потому Олю не удивил грубый, хрипловатый голос сына, которого она решила отдать… в детсад. Сама же она быстро перестала плакать, в основном на её лице играли спектакль тревога и равнодушие. Она раздражалась каждый раз на себя за то, что не могла прочувствовать своего сына, всегда улыбавшегося мальчика, непомнящего вчерашнего дня и даже случившегося с ним совсем недавно. Но всё-таки что-то сохраняло в ней надежду. Она постепенно отказалась от успокаивающих лекарств. Порой ей казалось, что сын абсолютно здоров и калеки те, кто не признает этого. Веки её, словно шторка, накрывающая клетку с беспокойной птичкой, вновь и вновь опускались; а в голове, непогасшая сумраком ночи, теплилась мечта о нитях, которые она всё равно когда-нибудь намотает на катушку и в один прекрасный момент вернёт своего сына в мир, подчинённый определённым земным установкам. Но все эти установки были так ничтожны в сравнении с улыбкой Оли, подаренной ей речным илом, свалившим с ног Геннадия, который уже стоял на берегу во все свои 187 сантиметров. Звонкий смех Оли потоком воздушного ручейка затрезвонил в чашечках колокольчиков, повернувших свои головки к матери, обнявшей сына, смеющегося таким же по настроению, но отличающимся по тональности смехом.
«Вам смешно? А мне нет», — иронично сказал Геннадий и, выйдя из воды, опять нарочно плюхнулся в неё же с головой.
Петя засмеялся ещё звонче и задорнее прежнего, в отличие от Оли, не сумевшей поддержать сына.
«Тише, тише, Петенька, мальчик мой», — успокаивала она его, хотя сама внутренне перебарывала пришествие новой волны тревоги, подкравшейся незаметно и бросившей в двери человеческой души подожжённую связку динамита. Вот и теперь Олю начинало жечь.
«Нет, я, наверное, проголодалась», — подумала она и, выпустив сына из своих объятий, направилась к Марине, сидящей на красно-белом одеяле в клеточку.
А Петя, как сорвавшийся с цепи, побежал по полянке, подпрыгивая в попытке достать солнце.
— Что там, подруга, опять мой мужчина забавляется? – почти с уверенностью произнесла Марина, открывая баклажку с газированной водой. – Всё такой же.
— Хорошо, что у вас ничего не изменилось, — сказала Оля, присев рядом с подругой.
— К переменам порой бывает трудно привыкнуть.
— А мне кажется, что если бы Петя стал таким же, как все…
Недоговорив, Оля замолчала, закусив нижнюю губу и сложив крестообразно руки на груди, покарябала ногтями плечи.
— Да ладно тебе, смирись. Что же сделаешь, раз так получилось. Что теперь себя всё время винить? – активно жестикулируя, отреагировала Марина.
За бугром показался Геннадий. Повесив сырые носки себе на плечи как погоны и тину на коротко остриженную голову, он нёс в одной руке мокрые сандали, в другой — какую-то веревку.
— И что это за явление к нам пожаловало? – злобно, но добродушно, как в сказках прорычала Марина.
— Явление вышедшего из космического межгалактического пространства альфа инопланетного субъекта, — голосом робота проговорил Геннадий, достаточно приблизившийся к женщинам.
— А что это у тебя в руке робот? – спросила Оля.
— А вот что!! — воскликнул Геннадий и вывел руку из-за спины.
В кулаке был зажат уж. Он мотал головой, сворачивал черное блестящее тело в кольцо и пытался накопить силы для последнего удачного рывка, чтобы освободиться от человеческой зависимости. Девочки испугались змею и, вскочив с одеяла, отпрыгнули как-то боком назад. Сам же Геннадий ухохатывался над испугом женщин.
— Убери я сказала, убери, выкини её!! — визжала Марина, попеременно то жестикулируя, то прикладывая ладонь ко рту. – Вот зараза ненормальная!
— Чего боитесь – то? Он не злой! Пойду Петьке покажу, — прекратив смеяться, опечаленный Геннадий напоследок сделал шаг вперёд и потряс змеем.
— Ребёнку не смей!!! — прогорланила Марина и повернулась к Оле, стоящей задумчиво и неподвижно. – Оля, Оля, девочка моя, ты испугалась?
Марина подошла к Оле и схватила её за плечи. Оля продолжала пребывать в прежнем состоянии. Она настолько сильно погрузилась в себя, что ей хотелось остаться бесчувственной навечно, укоренённой в земле, как дерево, шуршащее неугомонной шевелюрой от периодически обсушивающего её природофена. Непорочное соитие, обусловленное жаждой быть покорной всему зеленому сообществу, отдаляли мысли Оли о ненужных переменах, к приходу которых от неё требовалось много сил. Её затягивала в общий хоровод невидимая суета, звучащая в кипящей от жизни траве. Всё двигалось беспрерывно и никто как ей казалось, не думал о своём. Оля была бы рада тщательно отрепетировать чувство непричастности к себе, только вот Марина ни как не успокаивалась и что-то кричала. Когда Гена показал ужа, Оля вскочила с покрывала рефлекторно, по примеру подруги, которая раньше обыкновенного предчувствовала опасные ситуации. Вскочила, отпрыгнула и объявила себя другой Олей, но Марина и Гена этого не услышали, а змей открыл свою пасть и провёл рассеченным надвое языком по её голубым глазам, полностью ослепшим в момент прыжка. Потеряв зрение, она вышептала для себя небо и, аккуратно вырезав два кругляшка в бесконечном пространстве, послюнявила их и налепила на два облака. Резвящийся на поляне Петенька, поднял голову вверх, он увидел там мамины глазки, обновлённые, большие и протянул к ним свои покарябанные ручки. Оля не могла прикоснуться к ребёнку, как бы это ей и не представлялось недостижимым. Она загадала на изгибе узкой речки взять его к себе, притянуть взглядом, чтобы он не вытягивал из последних сил к небу корявенькие ручки. Она считала своим долгом объяснить сыну всё то , что было недоступно и непонятно из-за его разумалишения. Словно юлу завертело Олю вдоль какой-то надоедливой оси, с которой она каждый раз пыталась сорваться в неподдающееся логическому изъяснению пространство.
— От ребёнка отстань!! — продолжала ругаться на мужа Марина, а затем, будто завораживая подругу, умоляла придти в себя. – Оль, Оль, ну давай присядем, что ты…
Олино тело потянуло своё «Я» за призрачные ноги и целиком вернуло себя на место. Она слегка улыбнулась, выглядывая моллюском из хрупкой раковины, сотрясаемой подругой, — словно маленьким человечком на пляже, искушенным проникнуть в непонятный ему склизкий шевелящийся мир. Оля пристально взглянула на Марину и ласково зашипела.
«Вот дура!» — сказала Марина и, слегка толкнув Олю, присела на одеяло.
Оля почувствовала как в животе снова закололо и зажгло. Вспомнив о Пете, она хотела было направится к нему, но увидев, что мальчик находится под присмотром Геннадия, с чувством успокоенности присела рядом с Мариной.
Геннадий овладел змеёй подобно индийскому факиру. Вместе с Петей они изучали желтоголового ужа, смирившегося с участью подопытного кролика, и потому изредка сопротивлявшегося поглаживанию белых пальцев чёрной, поблескивающей на солнце шкуре.
— Марин, что-то есть хочется, — произнесла Оля, обняв подругу.
— Да вроде только из города, — Марина не отреагировала на объятие подруги, без особого интереса наблюдая за действиями мужа и Пети.
— Ну, всё равно хочется!.. Ты меня извини, я просто устала и отключилась, наверное, ненадолго.
— Я уж думала с ума сошла, — Марина повернулась к подруге и, глядя ей в глаза, выплеснула в лицо словесный стакан холодной воды. – Ну нельзя же так, нельзя изматывать себя! Эти постоянные переживания, связанные с Петей, они тебя погубят! Ты ведь и сама не знаешь, что с ним происходит! А по-другому и быть не может — живи как есть и смирись с этим. Я тебя давно уже вижу усталой… но хоть здесь немного можно не думать о проблемах?!
Марина замолчала и ждала, когда Оля начнёт возражать. Но вместо того, чтобы вытирать мокрое от холодной воды лицо, Оля лишь улыбнулась (третий раз за день), взяв в свои ладони ладони подруги, и поцеловав её в губы. Марина не сопротивлялась, она чуть приоткрыла рот и, продвинув язычок вперед, начала слегка шевелить им, обсасывая нижнюю губу Оли.
Оля первой убрала губы. Марина этого не ожидала и, не найдя опоры для головы, повлеклась вперёд, словно желая ещё раз повторить новое приятное знакомство с губами подруги. Она как будто бы обиделась на Олю за внезапное прекращение взаимного доверия.
— Мариш, давай покушаем, — умоляюще произнесла Оля, слизывая с собственных губ помаду подруги.
— Что ж, давай, — нехотя и не сразу ответила Марина. И женщины, обнявшись, направились к автомобилю.

Набравшему силы ужу удалось освободиться из рук насильно захвативших его, и проползти пару метров в сторону реки, как вдруг, внезапно налетевшая птица схватила мощными лапами измученного гада и, сделав несколько мощных взмахов крыльями, скрылась в молодой дубраве. Петя закричал. Девушки мигом обернулись. Олю снова охватила тревога за сына, да и Марина была обеспокоена не меньше.
— Что Гена, что? – прокричала она, держа Олю за руку, чтобы та по привычке не побежала к Пете.
— Ничего страшного, всего лишь птица, — произнёс Геннадий, успокаивая плачущего мальчика.
Но не прошло и минуты как Петя, словно ничего и не было, прекратил плакать и принялся с прежним энтузиазмом лазать на животе по траве, пытаясь без помощи рук, а одним лишь ртом хватать ягоды земляники. Марина доверительно посмотрела на подругу, и та, ощущая тепло её взгляда, немного успокоилась. Геннадий наспех собрал в ладонь немного земляники и направился к женщинам, которые, уже успев достать из багажника еду, раскладывали её на одеяле.
— Кто копался в моей машине и не закрыл её, — по-медвежьи прорычал Геннадий, протягивая ладонь с земляникой жене.
— Ну, мы же одни, Гена, от кого нам запираться… угости Олю.
Геннадий протянул ладонь Оли, и она, посмотрев жалостливо на Марину, с радостью подставила свои ладони, как будто давно ожидала этого земляничного приношения. Поцеловав жену в лоб, Геннадий сел напротив подруг на траву. Между тем Марина начала резать в миску некрупных помидоров и несколько толстошкурых огурцов, а Оля тем временем, жадно доев землянику, принялась крошить на разделочной доске вареное яичко и чеснок, после направленные в миску. Содержимое белой эмалированной посудины было полито майонезом и посыпано солью. Марина протянула по кусочку хлеба Оли и мужу и развернула тряпочку, в которой были завёрнуты четыре вилки. Затем она позвала Петю. Мальчик не сразу понял, откуда его подзывают, но последовавший за возгласом Марины голос матери поднял его с земли, и он, расплывшись в улыбке и весь перемазанный травой и земляникой с красным от неё лицом, посмотрел в сторону готовящихся к трапезе людей.
— Петенька, беги сюда, попей кваску, — заботливо произнесла Оля.
Петя, утерев губы плечом майки, неуклюже побежал на знакомую человеческую речь, обращенную к нему с большой теплотой и нежностью. Он, несмотря на разумалишенность, обладал высокой чувствительностью ко всему происходившему. Что для обычного человека считалось нормой для него было неприемлемо; он никогда не оставался равнодушным, и во всём его поведении наблюдалась повышенная переменчивость.
Мальчик подбежал к людям, оторвавшим его от необычного поедания ягод, и, мелькая глазами по разложенной поверх одеяла еде, заставил улыбнуться сидящих, за что был вознаграждён обещанным квасом, кружку с которым протянул ему Геннадий, а Марина, воткнув вилку в миску, подвинула её Пете, положив рядом отрезанного хлеба. Но Петя пил квас, торопясь и не успевая глотать этот хлебный напиток, двумя струйками выливающийся из чашки, соединяясь у подбородка одной, стекающей на одетую утром свежую, но по прошествии дня запачканную майку. Несмотря на уговоры матери не торопиться при питии, Петя увлеченно продолжал наспех выполнять начатое. Допив до дна кваса, он принялся за салат, но уже значительно медленнее пережёвывал хрустящие огурцы и сочные помидоры. Все с изумлением смотрели на Петю, и никто не посмел притронуться к еде, словно боясь этим обидеть мальчика. Геннадий первым пронзил вилкой кусочек огурца и положил его себе в рот, и девушки, последовав его примеру, присоединились к уничтожению овощного салата. Со стороны казалось, что не было людей счастливее сидящих за трапезой; и каждый из них по-своему ощущал свежесть ветерка, подувшего со стороны чащи и вычистившего из них всё то, что накопилось в самых различных уголках их скромной отдушины за время, проведённое в скафандре плито-кирпичных построек.
— Сынок, тебя сегодня никто не обижал, — поинтересовалась Оля, допивая квас.
— Нет, мама, никто не… никто не, — невнятно промямлил Петя и как всегда с непонятной улыбкой на устах забегал вокруг сидящих, изображая что-то вроде самолёта, расставив в стороны свои не по возрасту изношенные руки.
Петя ответил, что его никто не обжал, однако сегодня в детсаду на прогулке ребята привязали ему к ноге веревку с прикрепленной к ней консервной банкой и, сказав, что сегодня он «кошка», дали пинка, и Петя, упав на газон, не заплакал, а как ни в чём не бывало поднялся на ноги и побежал, громыхая жестянкой. Он не считал этот случай издевательским. Он вообще не мог отличить врага от друга, — для него ни тех, ни других не существовало; он видел и признавал только мать и никого больше.
Марина с трудом схватила мальчика, вырывавшегося из её объятий, и посадила к себе на ногу. Оле на мгновение показалось, что Петя мог быть и не родным ей ребенком. Отталкиваясь от этого, она предположила, что возможно именно таким образом ей удастся найти разгадку болезни сына и вылечить его, но не более чем на мгновение она могла отпустить мысленно мальчика от себя, ужасно мучаясь и злясь от этого. Быть может этот способ, придуманный Олей, и являлся тем единственным ключом к замку недуга сына, не оставлявшего без раздумий мать в обстановке совсем не предрасположенной к подобным размышлениям. Да и вряд ли какая-нибудь обстановка могла помешать молодой матери найти ответ на терзающую не один год загадку; молодой матери вынужденной опечатывать снова и снова свою жизнь от вмешательства в неё нередко захаживающих мужчин. Однако сургуча не хватало на всех и тогда ей приходилось посещать чужие квартиры. Не получалось у Оли слиться с ними, одним словом, чужие и всё. Опять что-то зажгло в животе, и Оля, налив в стакан лимонаду, сделала большой глоток.
— Петя, покажи кулаки! — просил ребенка Геннадий. – А ну-ка!.. вот какие! Мать посмотри, да мы этими кулаками…
Геннадий не договорил, ещё раз увидев не по-детски травмированные руки мальчика. Все в царапинах, ожогах и мелких шрамах, они не сходились с образом четырёхлетнего ребёнка. Геннадию сделалось не по себе — заиграли желваки, — но слёзы сдержать удалось. Никогда ещё он не чувствовал себя способным расплакаться как в этот раз. Он привык восхищаться, радовать себя, а тут ощутил озлобленность на мир за то, что тот сделал Петю непонятным обществу. Набравшись духу и пересилив волнение и стыд… за себя, именно за себя, за невмешательство в жизнь Оли и Пети, Геннадий произнёс:
— Слушай, Оль, а почему бы тебе не перестать водить его в детсад?
— А куда ещё? Куда? — словно думая о том же, Оля моментально ответила ему. Она и сама переживала, глядя на тело ребёнка, нередко отмеченное синяками, но ничего не могла с этим поделать, ведь именно неотлучение Пети от общества, от его же ровесников — детей с нормальным развитием — входило в план Оли по излечению сына; но детям на её задумки было наплевать, что они с радостью и делали, охаживая Петю палками, кидаясь в него щебенкой, как в старую, помирающую свинью. А Петя, в свою очередь, позволял осуществлять над собой всё, что вздумается детской фантазии.
— Ничего, Петруха, ничего…, — ободрительно произнёс Геннадий, хлопая мальчишку по плечу.
— Генуль, принеси, пожалуйста, сигареты, — попросила Марина, отпустив Петю, беспрерывно ёрзающего у неё на ноге.
Геннадий направился к машине: неловкая слезинка неторопливо выкатилась из глаза и застыла на пути к щеке, настолько густой она была. Мужчина, несколько стыдясь своей выходки, резко большим пальцем смахнул каплю. Как будто дантист, удаляющий зуб, Геннадий вытащил из себя что-то важное, без чего обходился ранее, но всю жизнь боялся потерять.
После выпитого стакана газировки Оле не полегчало — в животе по-прежнему жгло — и она, перебрав все возможные варианты происходившего с ней, пришла к выводу, что беременна.
Вдруг Петя остановился и посмотрел на мать совсем другим взглядом. Перед ней предстал человек с невидимыми раньше нигде такими ясными глазами, что Оля слегка прищурилась от возникшей вспышки, но потом, привыкнув к свету, увидела белую дорожку, проложенную от глаз ребёнка к её глазам. Оля вздрогнула, но скорее всего что-то пошевелилось в ней, и теперь она точно поняла, что беременна, и сын безмолвно благословил её на это.
«Вот она та нить, та разгадка, к которой я шла, претерпевая все обстоятельства на пути к этой высветившейся дорожке. Неужели теперь всё наладится? Все эти перемены…»
Найдя искомую нить, Оля не спешила намотать её на катушку и отдать сыну. Она не могла так быстро перестроиться под влиянием неожиданных перемен. Она, казалось, достигла цели… но что же теперь за этим последует? — вот думая о чём, мучалась Оля.
Взглянув на Петю сызнова, она повернулась к Марине, но не увидела ни её, ни Геннадия, ни автомобиля. Они исчезли, и в лесу осталось только трое людей: Петя, Оля и находящийся внутри неё ребенок, о начале существования которого она недавно догадалась. Оля сидела на месте и не знала, что же необходимо делать — настолько внезапно к ней приблизилось небо, что она без труда могла бы умыться в его бездонно синем океане, но от испуга и счастья одновременно оставалась словно припаянной к земле. Последний раз посмотрев в глаза матери, Петя отвернулся и спокойным шагом, как нормальный человек, пошёл к реке, к тому месту, где вода огибала берег; но Оля не могла остановить сына, как ни кричала и ни тянулась к нему. Словно это был другой не он. Дойдя до края бережка, Петя соединил ладони и, подняв руки к небу, подпрыгнул и нырнул в воду.
Сильная пощёчина осенила Олю. Она увидела как зареванная Марина пытается её растормошить, а Геннадий достаёт из воды тело Пети. Оля поднялась с земли и побежала к сыну. Все попытки Геннадия спасти жизнь ребенка неудались. Петя умер.
— Он прыгал, прыгал, как всегда, а потом в воду!!! — истерично голосила Марина, обнимая подругу. — Оль, я тебя толкала, кричала, но ты как застыла на месте!
Не стесняясь никого заплакал Геннадий. Он рвал охапками траву и кидал её в речку, лишившую жизни мальчика.
— Если бы не Петька, я бы сюда не приехал, — скрипя зубами, произнес Геннадий, глядя в блаженные глаза Оли, не пустившей ни слезинки.
Там, в реке, она увидела плывущую по воде деревянную катушку и кинулась доставать её. Подумав, что Оля хочет свести счёты с жизнью, Геннадий схватил её и прижал к себе изо всех сил. Стараясь освободиться из его объятий, Оля надрывно крича, впилась зубами в плечо мужчине. Ощутив жуткую боль и увидев потекшую, как будто изо рта Оли кровь, Геннадий ослабил руки и девушке без труда, сделав рывок, удалось освободиться. Она упала на берег близ воды и, рыча, потянулась кончиками пальцев к катушке. Поняв что достать её таким образом не получится, она потихоньку, вызывая ладонью маленькую волну заставила катушку причалить к берегу.
Бледная Марина стояла не шелохнувшись, потупив от испуга глаза. Геннадий лежал на земле, вцепившись в Олину ногу.
— Всё, Гена, всё, — измученно произнесла Оля, и Геннадий, разжав кисть, моментально ухватился за укушенное плечо.
— Для него, — тяжело дыша и улыбаясь заявила Оля, приложив кулак с зажатой в нём катушкой к животу.

Через девять месяцев у неё родился совершенно здоровый мальчик.