ПОСЛЕДНЯЯ ОРГИЯ

Язык – средство конструирования, а не отображения мира. Это понятно? Нет? Поясняю. Вот говорят: всё проявленное – это сконденсированная, закристаллизованная энергия, это единицы всемирного энергетического океана. Ну, всё что вокруг. Это понятно? В условиях вторичного смесительного упрощения и принципиальной незамкнутости всех материальных систем доминантная линия реструктуризации лептонноволнового поля…
В общем, я о том, что как моя подруга Маша скажет, так и будет. Своим языком поганым она не отображает мир, передавая сплетни и другие важные новости, а конструирует его. Этот мир. Причём небрежно. Как суп солит, так и мир конструирует. Как сыпанёт, в общем…
Вот и вчера сыпанула. Мы были на презентации свежеобнаруженного внука Митьковых. Дочь-то у них, как оказалось, родила. Внука. Мальчика десяти лет с отцом-одиночкой за руку. Симпатичные такие оба, скромные. Все эти годы в соседнем подъезде скрывались, но были обнаружены и Митьковыми пригреты.
И вот моя подруга Маша и сказанула. Ты, говорит, на Светку запал. Ты, говорит, развратник и мечтаешь об оргиях. Я с недоумением глянул на рюмку с водкой, которую уже ко рту подтащил. К уже приотворённому рту. Который ведёт к вожделеющему пищеводу, который одновременно и водковод. И пивовод, так как водку я пивом запиваю.
— На какую Светку? — спрашиваю.
— А вон на ту, в оранжевом парике.
— На тётку Митьковых? — испугался я. — Которая искусственной челюстью щёлкает?
— Именно, — оглашает приговор Маша.
Я решил взбунтоваться и оказать сопротивление. Я стремительно выпил одну рюмку, тотчас же вторую, а потом третью, четвёртую и пятую – прямо из горла литрового графина. Причём вместе с десятой и тринадцатой. И мгновенно опьянел, так как рюмки под номером одиннадцать и двенадцать, а также с номерами с шестого по девятый включительно тоже проникли в меня. Это именно так и сомнений не вызывает. А иначе графин не выпал бы из моих рук совершенно пустым. Я это знаю. Я упал на исключительно сухие осколки разбившегося графина. Ещё в сознании был. Несколько мгновений, общей продолжительностью не больше минуты. Лежу мордой в колючих осколках и торжествую. Какие, торжествую, оргии, если высшее блаженство я уже познал? Какое и йоги не познали. Они-то по стеклу ногами, а я… С тем и отбыл в нирвану.
А очнулся в ванне. По ноздри водой заполненной. И не из крана, похоже, а прямо из Антарктиды. Бррр! Глянул, а надо мной – две матроны в бикини. Поливают меня из душа и теребят за уши. Я выскочил из ванны и бежать. Бегу и чувствую – что-то болтается. Глянул, а я голый. По лестнице бегу голый. Настолько голый, что люди шарахаются. Я назад. Забегаю в квартиру. В квартиру Митьковых, где самих Митьковых почему-то не видно. И падаю. Упал, а подняться не могу. Опьянел опять. Шевельнуться уже не могу, хотя сам ещё в сознании. Целых несколько мгновений, общей продолжительностью не больше двух минут. И вижу Светку в бикини. Она приближается. И вторая приближается. Они обе в бикини приближаются и угрожают. Моей невинности обнажённой угрожают. Я схватил самый крупный осколок графина из-под водки, облизал его и выпал в бессознание.
Но меня вытащили оттуда. Сначала, правда, втащили в ванну и вонзили в обнажённое тело струю арктической воды. И вытащили. Придя в сознание, я неосознанно затрепыхался, разбрызгивая бессознательный ужас ледяной воды.
И тут ледяной ужас сменился горячим кошмаром. Я заверещал так, что сам оглох на все свои оба уха. Но горячая вода сменилась на холодную, и я задохнулся.
Спустя несколько мгновений, общей продолжительностью целая вечность, я, оглохший и охрипший, уже ни на что не реагировал. Струи горячей и ледяной воды между собою теперь практически не различались. Вода и вода. Я, похоже, умер. Если меня сейчас вынут из ванны, положат в гроб и повезут в крематорий для изготовления праха из моего туловища, мне и в голову не придёт пытаться возражать и проситься на Ваганьково целиком.
Жаль лишь, что я не ослеп. Я понял, что зрения не утратил, когда мне сунули под нос зеркальце. Это чтобы дыхание нащупать. Я увидел свою свекольную рожу с рваными дырочками для глаз и окончательно умер. Но, опять же, снова не ослеп. К сожалению. И я вижу – это всё происходит на моих глазах, — как Светка поправляет челюсть, хватает меня за грудь, затем нагибается к моему лицу и впивается своим ртом в мои губы. И тут я умираю так сильно, что теряю зрение и весь мир вокруг.
И вот я уже на страшном суде. О том, что суд этот – страшный, мне никто специально не сообщает. Я сам это понимаю прекрасно. Я вижу в президиуме Светку и её напарницу, одетых в мантии халатов, и обо всём догадываюсь. Они пьют и закусывают. И тычут в мою сторону длинными крючковатыми пальцами. Обсуждают что-то. Решают, видимо, в какой смоле меня варить вечно.
— Аллилуйя! — пропел я.
— Будет жить, — уверенным голосом произнесла Светка. — Хорошо, что я ему искусственное дыхание сделала. А то что бы мы предъявили его подружке-шлюшке, когда она с Вовкой молодость вспомнит и вернётся.
— А я бы ещё раз его в холодненькой водичке вымочила, — говорит подруга Светки. — Для закрепления положительного результата. Как бы ещё раз дуба не дал.
Я призывно помычал. Старухи приблизились.
— Чего тебе, касатик?
— А разве второй раз умирают? — простонал я.
— Конечно, — ответили старушки. — Всякое бывает.
— Умру – и на страшный суд второй инстанции?
— Да, тогда уж точно в могилку под холмиком с цветочками.
— Душа – в могилку? — опешил я, атеист просвещённый, ужаснулся всею душой в виде голого человеческого тела и «дал дуба».
Когда я осознал свою ошибку, было уже поздно. Уже заиграли трубы, уже… Но об этом вам знать пока не положено. Могу лишь сообщить, что заключение о кончине моей было ошибочным. Якобы алкоголем отравился.