Отрава

– …Я тоби так скажу, Вэниамину Сэргиойвичу… Трэба бигты у сэрэдыни, – часто говорил Веньке старший аппаратчик Петро Гнатюк, – тому, що пэрэдних бьють по морди, а задних – по сраци…

Вообще-то Венька занимал в цеху должность сменного мастера, и, по идее, наставлять рабочих должен был он. Но, пока что, уму-разуму учили его: он приехал на химкомбинат по распределению, после института, всего полгода назад, и ничерта в рабочих делах не смыслил (и не жаждал осмыслить, мечтая уехать как можно скорее), а все двенадцать его подчинёных проработали здесь помногу лет, уверенно теряя на вредном производстве зубы и волосы… Гнатюк, самый старший, лет сорока, казался Веньке совсем старым – со своей гладко отполированной двадцатью годами производственного стажа головой, под неизменной черной кепкой, полупустым ртом и маленькими глазками, наполненными до краёв хитрой голубой прозрачностью… Ну, просто вылитый весёлый пиратский боцман! Даже перекинутый через его правое плечо ремень сумки с противогазом казался перевязью острой пиратской шпаги. На самом же деле, по-настоящему острым был гнатюковский язык – говорил он на русско-украинском суржике, как и большинство в этих местах, но всё-таки более на украинском, чем остальные. Жил Гнатюк в далёком от химкомбината посёлке, и на каждую смену по три с половиной часа добирался раздолбаной вонючей электричкой – работы, тем более, так хорошо оплачиваемой, как на химическом производстве, в его родном посёлке не было, вот и приходилось ездить далеко. Этот разговорчивый боцман, в основном, и наставлял Веньку во время дежурств, обучая всяким цеховым и житейским премудростям, a Венька молча слушал…

И все остальные в сменной бригаде относились к молодому мастеру замечательно. Беспорядочно бородатый начальник смены Николай Петрович (за глаза называемый попросту Бородой) зазывал Веньку к себе в кабинетик, “на чай”: в ночные смены это значило – на полстакана спирта с половинкой яблока, вместо закуски. Лаборантки Нина и Оксанa, симпатичные молодухи, но подусталые от жизни с пьющими мужьями, предлагали ему домашнего борща, разогретого на лабораторных печах. А беспечные операторы Лёнька и Славка – опять же, в долгие ночные смены – отправляли его спать за приборные щиты: “Мы, Вениамин Сергеевич, привычные, а вы пойдите, прикорните там, на лавке, полчасика”. И на узкой твёрдой лавке, под ровный тяжёлый гул и шипение пневматических самописцев и манометров, Венька проваливался в беспокойный, но всё равно, такой вкусный молодой сон, – иногда, и на два, и на три часа… Ребята, впрочем, не забывали разбудить “начальника” вовремя, чтоб не выглядел заспанным к утру, к концу смены, когда настоящее, цеховое начальство начинает шастать по аппаратным…

Работа была не тяжёлая, по сравнению с другими производствами, но очень вредная и опасная, если что-то начинало подтекать (за что платили большие надбавки, давали бесплатное молоко и шла выслуга лет): в цеху стояло ещё трофейное немецкое оборудование, целиком завезённое после войны, и давным-давно миновали все разумные сроки его эксплуатации, а используемые вещества относились к классу сильных и, когда-то боевых, отравляющих веществ. Поэтому главная задача у всех была одна – по-тихоньку выполняя план, не взлететь на воздух и не отравиться. К этому вполне подходили гнатюковские сентенции о “беге в середине”…

…А ещё Веньке нравилась Людка. Она тоже была старше его – лет на пять, – и тоже работала аппаратчицей одного из отделений цеха. У неё имелся смуглый высокий чистый лобик с неглупыми мыслями, красивые каштановые волосы – под обязательной косынкой, муж и дочка, а также незаконченное образование в ПТУ и какая-то своя полудеревенская-полугородская жизнь в доме у свекрови. Нельзя сказать, чтобы Венька много про неё думал, да и поговорить, в общем, не часто удавалось, разве, когда приходилось заменять её напарницу по отделению. Однако, его будоражила полоска её простых голубых или белых трусов, выглядывающая иногда при наклонах к вентилям и заглушкам на небольшом плотном ладненьком теле – в промежутке между синими опрятными рабочими штанами и короткой курточкой…

Oднажды Веньку совсем бес попутал. Ему опять пришлось подменять беременную Людкину напарницу, Варю, которая, едва выйдя в вечернюю смену, закряхтела, заохала… Сообщили Вариному мужу – и на комбинатовской административной машине помчали её в роддом. Венька остался в Людкином отделении, помогать… Сначала они вдвоем долго болтали в щитовой, чересчур ярко, как сцена, освещённой люминесцентными лампами, раз в час заполняя журналы наблюдений за процессом. Потом пили чай (что было совершенно запрещено на рабочем месте). Потом Людка начала с ним кокетничать (“Мне наши девки говорят, мол, что это к тебе молоденький мастер зачастил? А я им: да что вы болтаете…”). А потом Венька притянул Людку к себе и начал жадно целовать… даже самому было не ясно, как это он вдруг на такое решился, прямо затрясло его… Губы у неё были… замечательные… немного в душистом вазелине… наверно, намазала перед сменой, из-за сухого воздуха в цеху… Венька оторвался от неё только тогда, когда почувствовал привкус крови, – это у Людки губа треснула от такого его рвения. Она, впрочем, тоже целовалась очень настырно, со вкусом, и на колени к нему сразу же пересела. Ранку промокнула платочком – и опять целоваться. Потом отстранилась, держится снизу живота и говорит:

– У меня всё разболелось… хватит… – и опять целоваться.

И так, наверно, целый час… Теперь уже и Венька почувствовал, что всё болит. Тут Людка от него отпорхнула, отсела подальше, поправила косынку, курточку и давай делать вид, что заполняет журнал показаний – пора уже. Хорошо, что ещё никто из смены в аппаратную не зашёл: Борода, например, очень любил неожиданно появляться. Венька через несколько минут опять надумал сунуться, но Людка свою противогазную сумку схватила, и – в цех: надо что-то и там проверить, скоро конец смены…

Распаренный Венька – за ней. Обходя отделение, они с Людкой вышли на крышу.
В небе над комбинатом и близкой рекой громоздились клубни подсвеченных снизу густых дымов, невообразимых оттенков рыжего цвета…

– Красиво… – сказал Венька, всё ещё переживая своё возбуждённо-лирическое состояние.

– Ага, красиво… – повторила Людка. – Только это отходы сбрасывают… к ночи – пока инспекция не видит… и под выходной день – потому что пробы воздуха не берут… А потом вся эта дрянь на город идёт… Пошли отсюда.

Назад вернулись – уже сменщики пришли. Венька стал нехотя с ними разговаривать о чем-то производственном, а у самого вид… Нет, нет, я – здоров, просто, видите ли, здесь, в щитовой, несколько жарковато…

Всё главное случилось в следующую смену, поздно вечером, прямёхонько на полу за приборными щитами, на подстеленных зимних спецовках из грубой, шершаво-колючей ткани… И хотя в аппаратную Людкиного отделения, вроде, никто так и не заходил, Венька почувствовал, что смена всё-таки что-то про них знает: выражение физиономий, что ли, у всех было какoе-то необычное… А Гнатюк, сидя на лавке в мужской бытовке – после душа, абсолютно голый, но уже в кепке, – стал долго и смачно рассказывать целую басню про то, как в молодости, помногу и подолгу любил деревенских девушек в стогу сена… и как это сено пахнет… и как колется в неподходящий момент… Впрочем, Гнатюк – известный болтун, и, возможно, Веньке с перепугу что-то особенное просто показалось?

Долго рассуждать ему об этом не пришлось, потому что назавтра, в 20:43, случилась авария. Лопнул трубопровод на громаде серой китоподобной ёмкости с самым ядовитым газом, мерзко заорали датчики, зашкалили стрелки – сначала в Людкиной щитовой, а потом – и в центральной. Людка была на месте беды первой, натянула противогаз и вручную стала останавливать насосы, не надеясь на хилое дистанционное управление. Венькиного руководства и помощи никто, конечно, не ждал, все вроде бы сами знали, что делать и что не делать, и к ёмкости сбежалась целая группа хоботообразных во главе с Бородой. Гнатюка, правда, не было видно, но он, наверно, был занят в другом отделении… Венькa же, после вчерашнего события, был полон дурной энергией, и, незаметно для себя, выпендривался перед Людкой, поэтому активно и совсем неосторожно лез помогать в самое пекло…

Утечка была серьёзная, и долго ничего не могли поправить, – судя по всему, случилось именно то, чего давно уже ждали и молча боялись. Пришлось начать полную остановку процесса, a повреждённый трубопровод принялись бинтовать, как раненную конечность. Непроницаемый белый туман с невинным запахом прелого сена ловко переползал из одного отсека в другой. Старых фильтров в противогазах хватало только на пятнадцать минут, нужно было выбегать из зоны аварии, чтобы поменять противогазные коробки на запасные, из хранилища, но Венька не сразу это понял, да и запах поначалу не казался ему страшным – даже напоминал что-то беззаботное, детское, летнее… Когда трубу забинтовали, и туман начал рассеиваться, в цеху уже работала целая аварийная команда, и съезжалось всё начальство – и цеховое, и из управления комбината. Ночью у Веньки сильно болела голова, а следующим утром, уже в комнате ИТРовского общежития, начались сильная тошнота, озноб и рвота… Отравление… заводская больница… неделя капельниц и уколов…

(“Вам, молодой человек, повезло, отравление не тяжелое, всё у вас пройдёт…”)

(“Вас же учили, что нужно соблюдать технику безопасности? Вы же расписывались в журнале инструктажа?…”)

(“Я ж тоби казав: треба бигты у сэрэдыне…”)

Оказалось, что и Людка надышалась, но намного сильнее, и в больнице ей лежать долго-долго… У неё началось осложнение – серьёзная лёгочная болячка, и неизвестно чем это закончится. Венька всё думал-думал пойти её проведать, да так и не решился… неудобно как-то. Муж, говорили, по нескольку раз в день к ней в палату бегает, очень переживает, и дочку приводит.

В общем, может, это и хорошо, что Людки не было тогда, когда пришло на Веньку долгожданное открепление из Москвы, и бригада провожала его домой… Борода ворошил, естественно, бороду, Нина и Оксанa напоследок прикармливали какими-то домашними вкусностями, Лёнька и Славка шутили и фамильярно хлопали по плечам – он уже для них почти не начальник, – а Гнатюк, сняв кепку и привычно погладив лысину, опять не преминул напомнить свою науку…

И побежала дальше молодая Венькина жизнь, но, похоже, осталась бродить в организме какая-то невыявленная врачами отрава, потому что ещё много лет спустя запах скошенной травы и сена будет остро мучить его в городских скверах и парках, и, особенно, в загородных поездках, вызывая тошноту, тревогу и отчаяние, вместо желания вдохнуть, как говорится в песнях и стихах, этот зов полей полной грудью.

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.