ВОЕННЫЕ МЕМУАРЫ ВЫБЫВШЕГО КАПИТАНА

Прибыл капитан, как положено, с полной выкладкой.
— Погоди-ка, не суетись, поостынь, — встретил его Отец на пороге, — присядь, расскажи всё, как есть, всё, как было.
— Устал я с дороги, Отец, измотала меня война. В баньку бы, да на боковую, а вопросы — ответы после…
— Не спеши, банька у меня в полном порядке, не задержит. Вижу, измочалила тебя служба ратная. А кому она, сынок, легко даётся? Зато погоны, гляжу, звёздами усыпаны, — знать, помогло тебе благословение материнское светлым образом Христа Спасителя.
— И ты стоял рядом…
— Куда же вам без меня-то? Не спеши, распахни всю душу, полегчает.
— А Василий, младшой братишка мой, цел? Вернулся?
— И Василий здесь, и Георгий…
— И Жорка? Так его же освободили по полной, за Волгу с заводом эвакуировали. Бронь наложили, как на спеца…
— Что ему, бронь, — воспитал замену, настоял, — отпустили защищать Отечество. Вон они, в саду оба, — под яблонями. Досталось им, спят, умаялись… Ты о себе, сынок, о себе.
— А маманя где? Или случилось что?
— Могло случиться, — развалило бомбёжкой пол деревни. Только мать на ту пору с водовозкой у реки была, — пронесло.
Она и по сей день в хлопотах. Рассказывай…
— С чего начинать, теряюсь…
— Сам решай, торопиться отсель некуда. Навсегда прибыл.
— Ты же помнишь, откуда я в гору пошел, — с комсомольского
бюро заводского. В тридцать седьмом, после чисток, места освободились, — молодёжь на передовую и двинули. Жорку, понятно, — в конструкторское, там полсостава спецов бывших вымели. А меня, с заводского, через районное, в городское бюро сразу. Сам Винокуров, первый зам Горкома партии, рекомендовал, — «Евсюковы — рабочая косточка».
— Это не тот ли Винокуров, которого за потерю бдительности и политическую слепоту потом вычистили?
— Он самый…
— Коллективное письмо, помнится, было. Было или не было?
— А как же, время-то, какое? Обострение борьбы, мартовский Пленум ЦК ВКП(б)…
— Это когда Ягоду Ежовым заменили?
— Заменили, слабо сказано. Знаешь, а спрашиваешь. Система простая, — коллективное письмо трудящихся, «политическая слепота», отстранение…
— Арест, — тройка, — расстрел?
— Ну, не всегда… Этого нам не докладывали.
— И ты всё это подписывал?
— Попробовал бы не подписать.
— Некоторые пробовали, и получалось.
— И где они теперь?
— Да не далеко. Всё тут рядом. И суд и расплата. Об этом, — после. Рассказывай дале…
— Рос, как на дрожжах. Политическая линия — верная, курс — прямой, взгляд — преданный, нос — по ветру. По партийному призыву, — в школу политруков и к маю сорок первого, как по заказу, — лычки лейтенанта, заметь, с отличием, комната 12 метров в ярославской коммуналке и виды на счастливый брак, не хухры-мухры, с дочкой замполита полка, Елизаветой Васильевной Бояринцевой.
— » Ты ждёшь, Лизавета, от друга привета…» А в июне сорок первого?
— А в июне сорок первого, «…ровно в четыре утра, Киев бомбили, нам объявили…». Никуда Степан Евсюков не делся, Родину защищать пошёл в рядах сводного пехотного полка.
— Замполита Бояринцева?
— Верно. А ты откуда знаешь?
— Отцу всё знать положено, и всё видеть. Родину-то защитил?
— Не сразу. Досталось нам.
— Всем досталось. Выкладывай…
— Тяжело отступали, как все, под ударами превосходящих сил противника. Пару раз из котлов выбивались, две трети всего состава полка потеряли… Ты газет не читал, что ли? Сводки не слушал?
— Ни к чему мне это, — газеты да сводки. Я всё наперёд вижу.
Ты не перебивайся, рассказывай.
— Измотались в отступлении, — ни пожрать, ни поспать. А тут приказ по всем фронтам, — «ни шагу назад, стоять насмерть».
Вот тогда меня замполит полка, товарищ Бояринцев, считай, от верной смерти спас. В заградотряд определил, политруком роты.
— Это по своим стрелять?
— Это не обсуждалось, — приказ Верховного, — и точка. Под Волоколамском политрук Клочков танки жжёт, геройствует, а сзади политрук Евсюков жопу морозит, чтобы не дрогнули…
И не дрогнули, и вся слава — им, а мы, выходит, не при чём.
— Слава — им, а ордена, медали и усиленное питание — вам? Во как усатый народ развёл, — одни немца бьют, другие им в спины целят. Христопродавец.
— Такое время было. Жизненная необходимость…
— Время на всех — одно, и необходимость. Только в делах ратных плечом к плечу воевать должно. Нехристи, — что тот, что этот. Миллионы под свои бредовые идеи положили. Оба, как собаки, сдохнут… Сдохнут, — вот Моё Отцово Слово! Продолжай, исповедуйся…
— Да что плохое вспоминать ныне, если на плечах противника на его вражью территорию ворвались!
— Сам-то чем отличился?
— Да вот, — скромно расстегнул шинель гвардейскую капитан Степан Евсюков. А там, — иконостас во всю грудь. Любуйтесь.
— Меня не побрякушки твои занимают, чем в ратном деле врага лютого превзошёл.
— Исполнял беспрекословно всё, что поручали.
— В атаку на дзоты водил? Амбразуры грудью закрывал?
— У политработника наступающей армии задача куда как сложнее. Боевой состав на ратный подвиг вдохновлять.
— Личным примером, надеюсь.
— В том числе, личным примером. Всё дело в конкретном задании, от замполита полка.
— Полковника Бояринцева, я полагаю? Что конкретно, сынок, ты совершил для победы русского оружия?
— Не понимаю вашей иронии, Отец. Победа на всех одна.
— Особенно для тех, кто концертные бригады во второй эшелон фронта или по госпиталям развозит. Санитарок молоденьких под носом у тестя будущего дрючит, составы с добром награбленным, под грифом «трофейное» формирует. Как же тебя, сынок, с таким фартом, под осколок вражеский угораздило?
— Вам, Отец, и это известно?
— Я всё вижу, — не теряй время, говори.
— К концу всё шло. Второй Белорусский уже на Берлин развернули. Закон подлости, — в развалинах под Кенигсбергом отрезанную часть разведка обнаружила. И, надо же, — вся группировка сдалась давно, в колонну по четверо, — и к жизни будущей. А эти сосунки из гитлерюгенда упёрлись, и без приказа, — стоять насмерть. Вызывает меня тесть будущий, — вот тебе белый флаг, два парламентёра, два лейтенантика необстрелянных, и переводчик с рацией. Сам не высовывайся, но чтобы через два часа противник, или за колючкой стоял, или в развалинах лежал. Приказ ясен? Ясен. Время пошло. Час мы с ними беседовали, обоих парламентёров угробили, — ни в какую. Ладно, бог войны на конной тяге подоспел, забили заряды, к атаке готовы. И тут меня младший чин, сержант Колесников за рукав тянет, — Дозвольте мне, товарищ капитан, они ж пушки увидели. Зачем нам лишние жертвы. Есть резон, думаю, — и четыре мелких звезды, не одна жирная. — Идите, сержант. И пошёл. До середины площади… Потом взрыв… Под ухом чиркнуло… И вот я здесь…
— Рано высунулся.
— Эт точно, Отец…
— А я, — не фраер. Всё ясно с тобой, сынок, — не попадаешь ты в сад под яблони. Не тревожь сон братьев своих геройских, направляйся в баньку, под котлами заведовать. Хорошо, мать тебя мёртвым не увидела.
Последняя надежда, — она много стоит…