Пол Пот. Роман с судьбой. (Продолжение. Фрагмент 6).
Глава пятая. Путешествие будет опасным
Всё же был я в то время злостным лакировщиком действительности. Писал красиво даже, но сопливенько.
Сегодня, стерев романтические сопли с картинок Ангкор-вата, замечу, что путешествие было не самым лёгким. Про то, что оно было опасным, я не задумывался ни тогда, ни сейчас. А зачем? Пронесло же. Хотя в последний день съемок в Ангкор-вате среди руин соседнего храмового комплекса Байон случился бой между отрядом «красных кхмеров» и частями вьетнамской народной армии. Бой был жарким. У нас временно позаимствовали канареечную нашу «Ладу» возить раненных бойцов в госпиталь Сиемреапа. Это было горячее дело, но я накануне траванулся перебродившим пальмовым пивом, а с утра ещё нанюхался плесенно-гнилостного духа, исходившего от летучих мышей, гроздями свисавших с потолков храмовых террас. Мне было так плохо, что даже если бы стреляли в метрах десяти, адреналина в моей крови это не прибавило. Я лежал на какой-то засаленной циновке на низеньком топчане в придорожной харчевне, расположенной возле центрального входа в храмовый комплекс Ангкора и безучастно наблюдал, как вьетнамские коммандос на американских виллисах мчатся на подмогу своим бойцам, на ходу пристегивая штык-нож к стволам АКМ. В джунглях это лучшее оружие, когда внезапно на тебя выползет мальчишка в черной пижаме с розовым платком-крама вокруг тощей как у цыплёнка шеи. Вот тут-то не теряйся, всади ему штык-нож в тощий живот, крутани слегка, услышь предсмертный взвизг «красного кхмера». Пуля — дура, а штык – молодец! И не жалей этого мальчишку, мой неизвестный вьетнамский даньти! Попадись ты к ним в плен, и они разрежут тебя на кусочки. Будут делать это медленно и с наслаждением. Я никогда не мог понять, откуда у кхмеров, да и у вьетнамских товарищей этот врожденный садизм. Такие доброжелательные, улыбчивые, услужливые к европейцам, американцам, латиносам и даже к неграм. В Сайгоне полно роскошных метисок и мулаток с характерным вьетнамским разрезом глаз. Дети войны, которых ненавидят северяне. Они мечтают уехать в Америку, куда убрались, если остались живы, не ведающие о своих вьетнамских отпрысках «джи ай».
Через десять лет, когда судьба вновь забросила меня в Индокитай, во Вьетнам, я уже не встретил в Хошимин-сити, моём Сайгоне, этих роскошных метисок и мулаток. Говорят все они уехали в свою Америку, а может быть, и не уехали… А просто не попались мне на глаза. А может быть, они перестали казаться роскошными, постарели, как я. И яркость их поблекла.
Так откуда же у этих улыбчивых людей такая звериная жестокость друг к другу? Войны из века в век. Кхмеры воевали с тайцами, вьетнамцы с китайцами. Потом вьетнамцы воевали с кхмерами, но сначала они уничтожили империю тямов (чамов) и те бежали в Камбуджадешу, где остатки когда-то великого народа живут теперь в жалких рыбацких хижинах на берегах Меконга. Камбуджадеша простиралась до Южно-Китайского моря, которое вьетнамцы до сих пор официально именуют Восточным. Никакого китайского моря нет. Это наше море. Вьетнамцы усиливались и как цунами захлестнули юг полуострова до самой дельты Меконга. Камбуджадеша стала приходить в упадок. С севера её рвали тайские армии, с юго-востока вьетнамские армии. Появление французов камбоджийские монархи восприняли как должное. Они устали воевать. А вьетнамцы, напротив. Да, их верхушка вступила в сделку с французским генерал-губернатором. Да, император Бао Дай до последних дней сибаритствовал в роскошном особняке на одном из живописных холмов вблизи курортного местечка Нячанг. Да, множество ханойских и сайгонских старичков до сих пор вспоминают «золотые денёчки», проведённые на Монмартре. Да, да, месье, мы учились в Сорбонне. Вы тоже учились в Сорбонне? Нет, я не учился в Сорбонне. Французскому языку меня учила Татьяна Николаевна, молоденькая преподавательница МГУ, которую мы вводили в краску, попросив её, перевести нам текст песенки Сержа Гинзбура «Жё тэм, муа нон плю». Я был плохим студентом и мой французский оставлял желать лучшего, но объяснять этим симпатичным старичкам, что я не учился в Сорбонне, и что мой французский отнюдь не парижского разлива… Зачем огорчать этих симпатичных интеллигентов с Монмартра. Ещё пару бутылочек пива и арахисовых орешков! «Ви, ви, месье, жетюди а Сорбон, ком ву. Силь ву пле, ун вер биа «тран труа»! (Да, да, месье, я учился в Сорбонне, как вы. Пожалуйста, стаканчик пива «33»!).
Сашка Дедов при этом только хлопал глазами.
А сейчас он сидел красный от злости и готов был глазами сожрать приставленного к нам молоденького, а может быть и не очень, (у вьетнамцев возраст по лицу определить сложно, до пятидесяти они почти мальчики, а потом старички), младшего офицера, приставленного к нам командованием армейского подразделения, вступившего в бой с «красными кхмерами». Сначала они на время реквизировали нашу «Ладу» вместе с шофёром Муем, потом сказали, что снимать военных категорически запрещено и хотели забрать нашу камеру, но Сашка скорее совершил бы себе харакири, чем позволил, пусть даже на время, отобрать французскую кинокамеру «Эклер». Я сказал об этом Мую, и наш водила-полиглот, порою мне казалось, что он понимает и по-русски, на беглом вьетнамском перевел мой лживый спич, что мы советские тележурналисты, и, конечно, понимаем политический момент. Никаких съёмок. Никакой войны. Никаких вьетнамских бойцов. В Народной Кампучии уверено набирает силу процесс национального возрождения. Старший офицер посмотрел на меня с нескрываемой злостью и что-то протренькал Мую. Са ва, месье Виктор, сказал мой склонный к философствованию драйвер. И уехал с тремя ранеными вьетнамскими бойцами в госпиталь Сиемреапа, предварительно застелив салон полиэтиленовой пленкой. Той самой, которую я тащил Сашке через поле смерти под проливным дождём. А сейчас к нам приставили моложавого офицерика, который не сводил глаз с Сашки и его кинокамеры.
— Дедов, сказал я, отставить, кина не будет! Вспомни, как плохо тебе было после швейцарской «вельяминовки», которой мы обожрались в «черный понедельник». Так вот, мне сейчас ещё хуже. Похоже, Санёк, я умираю.
— Всё шутишь, шеф, — сказал тогда мне Сашка, с нескрываемой злостью в голосе.
Теперь по прошествии стольких лет, я почти убеждён, что в Кампучию Дедова послали по линии ГРУ, то бишь «дальних». Наверное, он запомнил что-то, может быть номера джипов, или что-то иное. Он всегда любил снимать на камеру номера вьетнамских машин. Если бы он мог тогда снять хотя бы несколько моментов с коммандос, спешившими в атаку…
Вечером, нам было предложено покинуть Сиемреап. Сомарин казался растерянным. И я понимал его. Кхмеры всё еще не были хозяевами в своём доме. Здесь всем руководили вьетнамские советники, за которыми стояла трехсоттысячная вьетнамская народная армия. Так что, на войне, как на войне.
И снова двухдневное путешествие, сначала до Баттамбанга, где мы затовариваемся контрабандными сигаретами, пивом и крепким тайским напитком, чем-то средним между виски и ромом. Ночь я провожу в пьянстве, обливаясь потом. С утра, вылив на себя несколько черпаков теплой с тухлятинкой воды из стоящей во дворе нашего караван-сарая железной бочки, загружаемся в «Ладу» и мидовский «Лендровер» с юными бойцами службы безопасности, которых нам придали в охрану.
Еще при выезде из Пномпеня я усомнился в боевых качествах этих мальчишек. Муй, тогда загадочно улыбнулся. Когда мы отъехали метров на десять от «Лендровера», в котором находились Сомарин и шесть бойцов, он сказал, что каждый из этих мальчиков (сет гарсон) уже убил по десятку врагов (лезэнми) и лучше с ними не шутить.
Поскольку «Лендровер» пылил нещадно, а глотать красноватую густую пыль у меня не было никакого желания, то я предложил Мую ехать впереди нашего эскорта.
Философический драйвер сказал мне: что я, наверное, по-своему прав. Но лучше глотать пыль, чем подорваться на мине.
— Если мы подорвемся на мине, они сразу же развернутся и умчатся прочь. Потому что тогда нас наверняка ждёт засада.
— И всё же, Муй, мы поедем впереди. Я люблю поиграть с судьбой. Поверь, всё будет хорошо!
— Как скажете, патрон, — вздохнул Муй, и мы перестроились. Сашка в это время сладко спал на заднем сидении. Он мог спать всегда и везде, потому что по ночам много раз любил свою молодую жену. Ленка была отменно хороша, но через несколько лет они развелись.
Но это было уже потом в Москве, когда жизнь вернулась в черно-белый формат.
Из дневниковых записей
22 октября 1981 года
Всё ещё дома на больничном режиме. Вчера смотрел много футболов. Серёга продолжает пить. Его можно понять. Меня нельзя. Распустился как институтка, а нужно стиснуть зубы и не скулить. Ce la vie.
Или я брошу пить совершенно, или буду канючить всю оставшуюся жизнь. Нужно бросить. Войти в режим строжайшей экономии. Денег почти не осталось в доме.
И забыть Кампучию! Забыть напрочь!
Вчера не мог уснуть. Это неврастения. Я разбился. Зачем же всё время упиваться болью и бедой? Зачем этот непреходящий душевный мазохизм?
Осень ведь пришла, но не принесла мне ничего, ни забвения, ни утешения. Сам виноват. Плохо живу. Безвольно, а воля в прекращении пьянства. В полном прекращении! Или, или. Альтернативы нет. И нужно ещё начинать писать для АПН. Выход в работе и самодисциплине. Тамрико уходит с новой работы в виду её плохости. Я сорвался, рассердился, разругался, а теперь ругаю себя. Далеко до самодисциплины. Продолжаю болеть.
«Уж лучше грешным быть,
Чем грешным слыть…»
То, что казалось тогда трагическим, в шестьдесят вызывает скептическую улыбку, поход на кухню и опрокидывание рюмки водки. Самодисциплина, однако, мать вашу!
Из дневниковых записей
14 ноября 1981 года (Суббота)
Снова не спалось. Принял снотворное. Сон – страшная фантазия с покойниками. Снился опять отец. Уже несколько дней снится отец. Утром голова трещит, словно с похмелья.
15.00. Сижу дома. Никто не звонит. Ничего не хочется. Как в песне: « и нет ни слов, ни музыки, ни сил». Живу в «ожидании Годо».
19.00. Иришка спит. За окном крики. Кто-то дебоширит. Суббота прошла никак. Даже позвонить некому. Всё же страшная штука одиночество. Особенно в осенние и зимние вечера. Одиночество – удел неудачников. Возле беды не погреешься.
23.00. В фильмах всё складывается замечательно. Справедливость торжествует. А вот в жизни не всегда. И разбираться никто не хочет. Да и зачем? Ведь, как говорил Боря Виноградов, Ю.М. – человек чистоты кристальной. Этот высокопоставленный стукач с застенчивой улыбкой великовозрастного онаниста. Боря может думать всё, что хочет. Друг стукача, друг чекистов… Может и сам стукачёк. Одним словом, человечек, и этим всё сказано. Ю.М. поступил не как мужик. Подло поступил. Лучше бы он мне «пришил» работу на ЦРУ. Пиписьки не хватило. Используя своё служебное положение, нанёс удар из-за угла. «Леттр дё каше». Здесь объяснений не надо. «Уберите их!» — сказал Сергей Георгиевич Лапин брезгливо. Ну а дальше. Всё без проверок. Кто ж в Кампучию поедет спрашивать, что там делал самый молодой репортер Гостелерадио? Был близок с швейцарскими медсестричками. Был ли?
Да и я – хорош гусь! То ли растерялся, то ли смалодушничал, а тут ещё дедовские интриги, вот ловушка и захлопнулась…