ЖИЗНЕПИСАНИЕ ЖИВОПИСЦА
…творческое прочтение книги Л. Байрамовой –
КУРБЕ: очерки биографии и творчества незаурядного и самобытного французского художника ХIХ в., М., «Белый город», 2006, – когда читатель – соавтор, а не потребитель информации, и его ЭССЕ означает:
Экспозе С Сатирою Едины…
——————
Он стал художником.
Всю жизнь не мог скрывать
Того, что очевидно:
Хорошую картину
Жалко продавать,
Плохую – очень стыдно!
Э. С.
———————
За семь месяцев до рождения Гюстава Курбе ушел из семьи отец, за семьдесят франков – сестра. Матери же приспичило лезть за ним в капусту посреди новогодней ночи, а с утра началась такая субятница, что никто не запомнил, произошло это событие до или после нуля.
Поэтому день рождения младенца стали отмечать дважды в год. А потом и вовсе биографы все перепутали, нарисовав дату рождения десятого чтиюня, а тридцать первое гдекабря сделали числом смерти!
Первое, что натурально увидел Гюставчик, была довольно не бесплатная акушерская помощь, понятно, кверху ногами. Происходил очередной рост инфляции, поэтому начал расти и плод любви, даже некоторое время – без отрыва от пуповины.
Несмотря на то, что родился не с той ноги, его своевременно и ухватисто спеленали и бережно, словно снаряд, уложили на хранение к друзьям по счастью.
С родительницей он познакомился, когда она вдруг зажала ему нос, чтобы новоявленный гений распахнул рот и начал всемирно известный процесс питания.
К его удивлению, при обмене веществ никто никого не обманул, а родителей вообще не выбирают. Может, и было в его матери что-то такое, не очень разумное, зато доброе и вечное, и щекотное.
Казалось, что теперь коротай время соской, смотри да впитывай. Оказалось – не казалось.
Не все так просто в жизни, а в жизни великих, – тем более. Фамилия его отца была Courbet. Гюставу она не нравилась, но беззащитного ребенка заставили взять ее себе.
И тогда впервые у него появился страх. Перед жизнью, перед сильными мира сего родными Жаном, Дезире и другими, которые сначала швыряли капустные кочерыжки в невиновного аиста, а потом потребовали, чтобы их называли членораздельно, а не слюняво гукали в ответ.
А женщины фермы Франш-Конте близ Орнана уже тогда приставали к нему с непонятными:
– А-а-а-а!
– Пись-пись-пись!
Водили пальцами по деснам и совали туда ложку, приговаривая:
– Ам-ам!
Дальше – больше. Вплоть до того, что, наконец, в процессе обогащения себя всеми знаниями, которые выработало человечество, Гюстав Курбе испытал то же чувство одиночества, которое позже стало присуще основоположнику экспрессионизма Эдварду Мунку.
Когда неистово орущего индивидуя поставили в безвыходные условия глухого угла комнаты смеха, на прилегающих стенах плача появились его первые картины не маслом или разными акварелями, но более естественными возрасту консистенциями.
Сельский аптекарь, подняв палец, картинно рецептировал:
– Агвентум каки!
– Солюциум ссаки!
Это были этюды «Крик» и «Голос», положившие начало циклу «Серьезно писать стыдно». Обсуждения продолжались и в диалогической струе:
– Писать – как пúсать!
– Так несложно?..
— Когда терпеть аж невозможно!
Жаль, но последующие шаги Гюстика не позволили продолжить этот прекрасно начатый видео-аудио-ряд портретного скотства.
Что делать, если на роду написано с грубыми ошибками?
Что мог намалевать Малевич, кроме «Черного квадрата»?
Или нагромоздить Пикассо, обожавший в кубовой играть в кубики?
А что накромсал неласковый Веласкес, который любил препарировать разных зевномодных и слепопитающих и, – по воспоминаниям Ивана Николаевича Крамского, – поэтому писал обнаженными нервами?
– Ой, сколько буквочек! – ужаснулся младший Курбе, впервые развернув выцветшую газету.
– Весь в отца пошел, – зашептались домашние.
Оказалось, не пошел… в отца, а только в цветную рисовальную школу в Безансоне. Где маэстро Ш. А. Флажуло, ежедневно, сколь мог розговито, развивал дитя:
Дело умно выбирай,
По себе найти старайся.
Есть талант – не зарывай,
Нет его – не з а р ы в а й с я!
Вскоре обнаженный Гюстик звонко, будто в пустой таз, изливал в произведения неповторимые потоки не только нервной, но и других систем.
Потому, наверно, и стоял в искусстве очень высоко и одиноко, выделяясь настолько, что у него не было учеников. Пока не научился ходить по-настоящему.
И тогда, за много-много дней до грядущей сладкой славы, он ушел из жизни своих близких и недалеких людей в даль действительности. Почему? Просто живойписец рано понял, что сейчас, сегодня – это вовсе не жизнь, точнее не настоящая жизнь, а лишь строительство будущей жизни.
Поэтому он неустанно менял школы жизни и живописи. Когда они кончились, и от многих не осталось камня на камне, Курбе стал зрелым по Ф. Ницше.
То есть вернул себе серьезность, которую некогда явил в детских играх, – простился с романтизмом в живописи и в неустанных поисках имени добрался до реализма.
Что за художник – без имени?
Словно корова без вымени –
Что с немолочной возьмешь?
Словом, пускают под нож!..
Во избежание чего и нарисовались: сначала картины «Раненый человек» и «Погребение в Орнане», а потом – харизматичные «Дробильщики шоссейных камней» и «Автопортрет с трубкой».
К натурализму уже пошел с разными другими: «Крестьяне Флаже, возвращающиеся с ярмарки», опять «Деревенские священники, возвращающиеся с товарищеской пирушки»». Далее, конечно: «Встреча», мол, «Здравствуйте, господин Курбе», «Мастерская художника», «Пожар» и, наоборот, «Море у берегов Нормандии».
Продолжая натурализменное творчество, прикоснулся не только к изобразию обнаженщин из народа: «Веяльщицы», «Деревенские барышни», «Девушки на берегу Сены».
Но к пробуждению и взаимной чувственности: «Спящая пряха», реальная аллегория «Ателье». Последняя даже попала – кто бы мог в те времена подумать? – на обложку книги искусной авторши аж третьего тысячелетия Лилии Байрамовой!
Вырисовывая фигурные композиции и отдельно внушительные фрагменты в сценах охоты и ню: «Травля оленя», «Женщина с попугаем», «Купальщицы», «Источник», – Гюстав иронизировал:
– Все течет, все из… меня… ется!
Но так настрадался и нанюнился при передаче голой действительности, что в сердцах оборотился и к текстовому эротизму:
– Не выпукливайся, кукла:
Я лишь выпукл, ты впукла! –
Понятно, что, встречаясь с податливыми парижанками, Курбе естественно пришел к ненасыщенной фактуре мазка живойписи.
Однажды так ненатурально долго насыщал чувственную цветовую палитру, стоя на коленях перед входом в натурщицу, что его осенило: «Весь народ – из одних ворот!»…
…Выйдя из них потрясенный, он лихорадочно набросал на холстах распахнуто голые шедевры «Спящие», «Обнаженная» и «Происхождение мира». Да, да, эти произведения даже не во всех каталогах упоминаются. Между тем:
Не естественно разве
Стать чувствительным, чтоб
Всю естественность грязи
Показать в микроскоп?
И мастер кисти натурально показал. Всем, кто хочет увидеть это и сегодня, милости просим – музей Орсэ, Париж…
Вырази наисложнейшее простым –
И твое искусство назовут святым!
Но ведь вот какая ситуевина: суета сует, или сюита суёт?
Какие б ни создали в мире шедевры,
А скрытые были и будут резервы…
И снова Гюстав в поисках, и все чаще заканчивает их на дне бокала, который то ли сначала был наполнен до половины, то ли уже потом стал пуст наполовину.
Легко сказать –
Оригинальности добиться:
Так пить, чтобы писать,
Писать, чтобы напиться?
Курбе то уходил в себя, то искал в толпах свободно вопрошающих: «Кому нести, чего, куда»? – парижских коммунаров своего единомышленника П. Ж. Прудона.
Свобода слова?.. Это как
Своеобразный шумный брак
Меж сладкой правдой простаков
И горьким опытом веков!
Писателя-состаканника и теоретика анархизма Гюстав изобразил на картине «Прудон и его семья».
Но, в конце концов, художник и уходит, и теряется окончательно. Где он, что с ним?
Историю вершат моменты,
Когда свергают монументы, –
и поговаривали, что вместе с деклассированными друзьями он так классно погулял на ломайской демонстрации 1971 года, что, декретно управляя общественными музеями, сломал Вандомскую колонну.
Эта страсть митинговая –
Первобытно не новая.
Поплакатная, устная –
Отражение чувства ли?
И мышление стадное –
Вряд кому-либо надное…
Первая в истории диктатура пролетариата разогнала все злачные и живописные салоны, и безработные натурщицы с кличем: «Коммунары – кому надо?!» – тоже двинулись на улицы.
Один разговор с теми, которым было надо. А мужчин в приличной одежде, которые не желали платить за сомнительное удовольствие, бунтовщицы, скрепя сердце и пазухи, кастрировали на месте. С их спутниц, изображавших порядочных, срывали ценные висюльки и кружевные лифы.
Между тем, правительство, жирующее в Версале, подсуетилось и с помощью прусских солдат организовало свое возвращение. Тут они и схлестнулись. На баррикадах. Где коммунары шли в последний и решительный бой, умирали, но не сдавались.
Победительницами из борьбы с чужаками, но, оставаясь живыми, выбирались и натурщицы. И выбирали охотно пленных, особенно за известные места, и после натуральной и денежной контрибуции отпускали восвояси.
Интервенты, сломив сопротивление парижан, усеяли трупами бланкистов и сторонников Прудона не только Елисейские, но и другие мало-мальски известные поля в округе. Печально, однако:
Свято право нации
На интертрепации! –
и еще долго в веках последователи Курбе выставляли свои версии последствий этого террора на каждом даже малочисленном вернисаже (фр. – лакировка!) именно так:
На поле лубочном немецкие трупы,
Французы победно стоят посредине…
– Где ж наши убитые? – зрители – тупо.
Другие им – остро: «На ихней картине!»
Между тем, будто брехня собак в паслене, висели проверенные слухи, что контрреволюционеры отправили Гюстава Курбе кормить Прасковью Федоровну, а после штрафного взноса трехсот тысяч франков на восстановление буржуйной статуелы – и вовсе в Швейцарию… А как оно было в действительности? Кто знает?
Что? Где? Как? Почему? Кто? Куда? –
Шесть вопросов… От них – никуда…
За окном пусто, серо, не выразительно, и ничего, кроме будущего, не видно. Более того, ничего нельзя заметить написанного на замечательной стене стиля «Порокко» в мемориальной квартире живописца. Ничего – и на другой, третьей и четвертой. Тьма реакции.
Впрочем, ничего и не слышно. Ни самого начинателя натурализма Жана Дезире Гюстава Курбе, и ничего о нем.
Где ты, мастер? Вязко висит на хищных орхидеях ушей тупая тишина. В ней – нет, как нет, нам ответа.
И только за углом кошмарно вопят все из себя в оптимизме и в себе ковыляющие клошары: «Подходи, не ленись, покупай живопись»!
