Розыгрыш

1

В предрождественскую ночь в Чикаго разыгралась жуткая пурга. Ветер играл над городом что-то долгое и тяжелое, как на огромной басовой гитаре, заброшенной в поднебесье. Дина сидела за столом, рассматривая холостяцкое убранство крохотной квартиры.
– А у тебя тут славненько. Столик пластиковый, кресло солидное, компьютер на курьей ножке, кухонька полтора на полтора – полуторная, стало быть. И к романтической этой обстановке следует добавить…
– Предыстории главных героев! – воскликнул Максим, наливая чай в большие цилиндрические чашки.
– Да, предысторию я как-то забыла тебе рассказать. А жили мы в Баку и неплохо, знаешь, жили по совковым понятиям. Имели книжный магазин. А когда все эти погромы в связи с отделением от «совка» у нас начались, то магазинчик наш погромщики сожгли. Тут мы все, что осталось от советской роскоши, продали и переехали в Сочи, где подали заявление на выезд в Америку как беженцы. Пять лет визы ждали, а потом – вот моя деревня, вот мой дом родной. А ты как здесь очутился?
Максим отхлебнул чай из чашки с надписью: «Being forty means being twice as sexy as you were when you were twenty».1
– Сел в Москве на самолет, оттолкнулся от земли и… Нью-Йорк, Нью-Йорк, Америка, Россия далеко…
– Просто, как в песне. А как ты нашел работу программиста?
– О, это типично американская история! Слушай. Однажды в Америке умные дяди изобрели компьютер. И так это изобретение им понравилось, что стали они компьютеры везде устанавливать и программ к ним понаписали видимо-невидимо. Было это давно, лет тридцать назад. Но вот незадача. На носу новое тысячелетие, а программы те были так составлены, что только в старом тысячелетии могли правильно работать. И пошел тут шорох на всю Америку! Программы надо срочно переделывать, а их тьма. Где программистов взять? И стали всех, кто мало-мальски на программиста похож, особенно из бывшего «совка», в программисты заметать. Помилуйте! Ну, какой же русский в Америке себя программистом не считает? А когда все перекодируют, запротоколируют и обмоют, то всем нам, философам-дворникам, инженерам-малярам и прочим поэтам новую работу придется искать.
Дина пила чай из чашки с надписью: «First Chicago Bank. Y2K. We can do it».2
– Но ведь ты потом можешь на какие-нибудь другие программы переучиться? – возразила она.
– Есть тонкие властительные связи меж запахом и контуром цветка, – задумчиво ответил Максим.
– Это Брюсов, – резюмировала Дина. – Юноша бледный с взором горящим. Только пора нам, поэт, спать ложиться. Покоя тело просит. Летят за днями дни, и каждый день уносит…
– Листок календаря! – хлопнул Максим по столу своей пустой чашкой.
– Да, верно. Хотя в оригинале, кажется, по-другому было, – зевала Дина.

2

Утро следующего дня было безветренным. Еще затемно снегоуборочные машины прошлись по улицам, оставляя за собой широкие ледяные полосы с валиками сугробов по краям. Дина и Максим шли по заснеженному дебаркадеру, который тянулся вдоль берега озера на добрый километр, от потерявшего свое назначение маяка до заснеженного пляжа с лодочной станцией. Нахохлившиеся чайки стояли в снегу, как вкопанные, не обращая внимания на странных в этот день и час одиноких путников. Дина согласилась на утреннюю прогулку ненадолго, только дыхнуть воздухом Рождества, а потом позавтракать в каком-нибудь теплом местечке. От дебаркадера они прошли к машине Максима, удачно припаркованной вечером недалеко от его дома.
– Интересно, а каким ты меня представляла? – спросил Максим, садясь в машину.
– Все то же самое, ни капли отступления… от бледного юноши с горящим взором.
Максим повел свой «додж» на север по улице Шеридан, затем по Бродвею, а потом по Южному бульвару. Отсюда начинался Эванстон3, куда они ехали в кафе «Ле Пип».
– А как твои другие знакомства? Твое объявление в той русской газете было таким запоминающимся, – поинтересовался он.
– Бог с тобой, Максимушка, ну с кем тут можно познакомиться? Был у меня водитель грузовика из Рязани. Этакий гиббон с торчком. Приехал сюда, чтобы бабки заколотить и обратно в «рашку», где у него жена и трое детей. После шофера биолог был. Там с торчком было почти горизонтально, малый тот был кандидатом наук по части насекомых. Приехал сюда и думал, что тут под его статьи о пауках ему место в научной лаборатории дадут. Вот теперь вместо лаборатории в дурдоме санитаром работает. Ты, вроде, оказался тем, кем надо – при работе, при квартире и без жены в Рязани. Правда, присутствует ржавый «додж» металлолом металлоломом и стихи какие-то несуразные. Так ведь не все коту масленица.
Войдя в кафе, они прошли за дальний столик у окна, из которого была видна еще не расчищенная от снега пустая парковка.
– Здесь в нашей рождественской комедии нужно сделать лирическое отступление о том, что влюбленные славно провели ночь на топчане, утро на дебаркадере, а за завтраком обсуждали дальнейшее развитие ее комедийного сюжета, – сказал Максим.
– Ах, что там еще за развитие? – отмахнулась Дина. – Тебе-то, может быть, и повезло здесь. В программистах побывал, деньги в руках подержал. Ну, а мне? Мне ведь тридцать шесть скоро. А что за жизнь у меня? Сын скоро школу заканчивает, а что я могу ему дать? Вчера он, разгильдяй этакий, опять пошел с дружками травку курить. И зачем я купила ему этот «форд-буревестник»? Теперь за мой «форд-эскорт» и за его «буревестник» нужно выплачивать четыреста в месяц, да за квартиру пятьсот пятьдесят. А откуда деньги, если у матери иммигрантское пособие с продуктовыми талонами, паек для узников совести, как его здесь называют, а я зарабатываю восемь долларов в час? И после всех налоговых оттяпок я имею чистыми двести пятьдесят в неделю. Вот и подсчитай, что нам на еду остается. А еще тряпку какую купить нужно, обувь, туда-сюда. Так что, дружок, пока шкура у меня упругая, замуж мне нужно выходить за богатого американского старичка, а то потом и сторговать себя будет некому. А я еще свою судьбу за хвост хочу поймать – не жар-птицы, конечно, но какой-нибудь американской индейки – так точно. Тут мне один абориген с двухэтажным домиком в Оук Парк5 замуж предлагал. Гуляли мы с ним по Оук Парк, по хемингуэевским местам променадничали, ну, я тому пенсионеру и резанула, что если меня в темном углу прижать, то я еще очень могу.
– Стало быть, меня после замужества побоку? – усмехнулся Максим.
Дина уставилась на него во всю широту карих глаз.
– Тебя никогда не побоку! Тебя или сверху, или снизу, но только не побоку. Хотя, конечно, когда старичка найду, то, наверное, побоку. Ведь согласись, не могу же я непорядочно продаваться. Но поможешь мне старичка найти ты!
– Как это? – удивился Максим.
– По Интернету. Я эти сайты клубов знакомств как-то у сына на компьютере просматривала. Знаю, что свой «профиль» туда нужно вставить, но вставить правильно, чтобы мое свиное рыло в калашном ряду смотрелось не хуже других калачей. Тут твоя профессия и твоя поэзия как раз и пригодятся. Будешь моим антрепренером – старичков отсеивать. А потом самых подходящих мы окучивать начнем.
– Необычный, однако, поворот комедийного сюжета, – заметил Максим. – Одного я только в нем не представляю – упругую шкуру рядом с недержащим мочу кряхтуном.
– Что ж, Максимушка, кому в жизни блага, а кому программирование. Но ведь будем любить блага, верно? К тому же, старички недолговечны. И они уходят в ту страну, откуда нет возврата, и остаются от них на земле… трехэтажные домики в Эванстоне.
– Почему именно в Эванстоне?
– Да так. Больно Эванстон мне понравился. Особенно те усадьбы у пляжа, у которых мы проезжали. Все как есть трехэтажные. С башенками, с ряшенками, да с прочими завитушками.

3

Три месяца Максим встречался с Диной по выходным, заезжая за ней в Буффало Гров. Главной темой их разговоров стало обсуждение знакомств его подруги со старичками, которых поставлял неутомимый Интернет – «профиль» Дины, помещенный на один из чикагских сайтов знакомств, к концу третьего месяца продолжал собирать неплохой урожай. Однако желаемого результата знакомства со старичками не приносили, и две встречи с одним и тем же претендентом на «звезду Востока, случайно оказавшуюся за океаном», что звучало несомненно поэтичнее беженки от бакинских погромов, были, скорее, исключением, чем правилом. Дина изо всех сил пыталась убедить обладателей трехэтажных домиков в искренности своих чувств, но ее старания оставались тщетными. Лишь одно знакомство, «инкогнито из Эванстона», как она окрестила его, продолжалось с завидным постоянством. Кандидат, однако, не присылал Дине ни фотографии, ни выказывал желания встретиться, хотя письма по Интернету слал регулярно.
В выходные Максим пригласил Дину во французский ресторан в Норфолке. Интерьер ресторана настраивал посетителей на дорогое пищевое удовольствие – отделанные дубом стены, мягкие бархатные кресла, толстые белоснежные скатерти, хрустальные бокалы и букетики живых роз на столиках. В конце обеденного зала мерцал гриль на древесных углях. Дина сидела за столиком и «разрабатывала» меню.
– На затравочку паштет из гусиной печенки. Это, я слышала, их первая национальная заморочка. Гусей так кормят, чтобы только одна печень у них росла. Потом жульен из трюфелей, сам Бог велел трюфелями побаловаться в парижском доме. Ну, а главным блюдом пойдут ножки лягушачьи. Мне двойную порцию, чего там одна ножка, – на три укуса похрустеть. А вино ты сам выберешь, между прочим, обожаю Шато Марго. Я пила его у одного из несостоявшихся в супруги старичков. Вино это, скажу тебе, – напиток моей мечты.
– А как твои успехи в деле присовокупления рыжеволосой звезды востока к трехэтажной Америке? – поинтересовался Максим.
– Да что там за успехи? – отмахнулась Дина. – За неделю было два новых кандидата. Первый ростика небольшого, старичонка-хотабыч какой-то. Бородка белая, глазенки душевные, тросточка с набалдашником в виде собачьей головы. Пригласил меня сразу к себе домой, что совсем не по американским правилам. Собака была при доме, Герцогиней зовут, мордой точь-в-точь как тот набалдашник. Долго меня обо всем расспрашивал, будто хотел что-то тайное выведать да в подсознание мне заглянуть. Ну да как же! Так я ему свое подсознание на диванчике том, на котором он меня потом разложил, и представила! Только не состыковалось у него что-то по мужской части, и заявил под конец мне старичок, что нет между нами «chemistry»6. Я заметила, что эта отговорка у них у всех на языке: «no chemistry».
К их столику подошла официантка-негритянка с ногами баскетболистки, монументальными бедрами и косичками на голове, торчащими во все стороны, как иголки у дикобраза. На столе появилось затребованное вино, гусиный паштет и горячие хлебцы.
– А глаза-то твои на черномазую смотрят, – ревниво заметила Дина.
– Но душой я с тобой, подруга, – нашелся Максим. – С кем же еще здесь может быть родство душ, как не с душой из «совка»? Только «совки» в Америке друг к другу прилепляются. Страсть-то черная, она, может быть, пожарче белой будет, да только джунгли там, в душе-то. Ведь они еще триста лет назад только и делали, что били в барабаны да совокуплялись. А наш Петр в те времена окно в Европу рубил, да головы стрельцов не жаловал.
– Ну, дорогой поэт, ты бы еще о Древнем Риме вспомнил! Вот там гладиаторы головы рубили друг другу что надо!
Осушив бокал вина, Дина перешла ко второму кандидату в супруги.
– Этот старикашка деловит и немногословен. Этакий папа Карло без Буратино на американский манер – очки на кончике носа, клетчатая рубашка, ковбойская шляпа. Ездит на «альфа-Ромео», а когда у нас зашел разговор, где бы нам примоститься поговорить о достоинствах невесты, потащил меня в вонючий «Данкин-Донатс». Я сразу поняла – скряга. Американский Иудушка Головлев. Заговорил о каком-то брачном контракте, все крутил-вертел вокруг да около, про супругу свою рассказывал, которая сбежала от него в Калифорнию, а ему на старости лет хочется продолжения семейных традиций. Ну, я-то сразу смекнула, куда он удочки забросил, и сказала, что я женщина здоровая, и семейные традиции продолжу не хуже заезжих калифорнийских. Только папаша этот после моего откровения сник и твердого мужского решения не принял, а на следующий день позвонил и сказал, что будет обдумывать мои восточные превосходства. Вот уже пять дней, как обдумывает.
– Да, что-то не везет тебе с претендентами на руку и сердце. А как поживает наш инкогнито из Эванстона?
– Пока не раскрывается, но пишет регулярно, – оживилась Дина. – И как! Даже я со своим куцым английским непростой стиль его писем почувствовала, а некоторые его фразы на дно моей души, как якоря, засели. Вот это, например: «Your eyes are like black roses in my last spring7». Звучит? Или вот еще: «I will treat you like the Queen in my royal garden8». Или вот это: «I will be the loyal dog at your feet9». Поэт! Как выпить дать поэт! И все в нем вроде на месте, и пенсионный возраст, и детей нет – претендентов на наследство. А ты как думаешь, к чему это?
– Трудно сказать, – нехотя ответил Максим. – Но не пахнет ли все это какой-нибудь химией?
– Да уж какая тут химия, если он мне сам свой эванстонский адрес на днях прислал? В гости, правда, пока, не приглашал, так ведь дорого яичко с Христову дню.
– Но все равно, подруга, будь осторожна. Не дай Бог, еще изнасилуют тебя в королевском саду за каменным эванстонским забором, – предупредил Максим.
– Изнасилуют? Ха-ха! Да я сама, кого хочешь, изнасилую! А в королевском саду – так по полной программе, – подскочила Дина в кресле.
Вечером они пили чай на крыше максимового дома – огороженной металлической сеткой открытой веранде с дощатым полом. Максим расхаживал по крыше со своей «сексуальной» чашкой.
– А вообще-то, подруга, хоть и не идут у тебя дела со старичками, но как сказал один малоизвестный московский поэт: «Нам выпало малое счастье нерусского бытия».
– Ах, Максимушка, не малым счастьем жив человек, но мечтой, продирающейся сквозь тернии к созвездию золотого тельца! – воскликнула Дина.
Ночью она разошлась на топчане по-весеннему страстно. Металлическая штора на окне была поднята. Влажное небо стояло в нем россыпью мелких звезд.

4

Через неделю Дина позвонила Максиму и сообщила, что ее звездная мечта неожиданно стала обрастать заветной эванстонской плотью. Максим попытался выведать подробности, но Дина ничего толком не рассказала и после разговора как сквозь землю провалилась. Спустя несколько дней он разговаривал по телефону с ее матерью, но та сказала, что дочь неожиданно покинула дом и сына, чтобы устроить свою «единоличную американскую судьбу», и других подробностей она не имеет.
Тем временем в «программистской» жизни Максима стали происходить ожидаемые изменения. В пятницу, вернувшись с ленча на свое рабочее место, он прослушивал записи на автоответчике. Одно из сообщений было от менеджера «Компьюсофта» – консалтинговой компании, от которой он работал по контракту в Первом Чикагском банке. Менеджер приглашал Максима «для обсуждения уникальных возможностей, открывающихся в карьере обещающего программиста». Мгновенное подозрение о том, что под «уникальными возможностями» подразумевалось не что иное, как окончание его работы над проектом «2000-й год», подтвердилось через минуту после того, как он вошел в офис менеджера.
– Мы получили от руководства банка весьма ободряющие характеристики вашей работы, – были его первые слова.
– Я всегда серьезно относился к планам банка, нацеленным на следующее тысячелетие, – ответил Максим.
– И это заслуживает похвалы, поэтому я и пригласил вас для обсуждения новых горизонтов вашей работы в нашей компании. К сожалению, Первый Чикагский банк не располагает финансовыми возможностями, чтобы держать в штате всех программистов, работавших над проектом.
Максим был готов к такому повороту разговора.
– И мне это странно, учитывая удовлетворенность банка моей работой.
Кадровик грустно посмотрел ему в глаза.
– Нам всем это странно. Поэтому я и пригласил вас для того, чтобы обсудить одну неожиданную возможность. Контракт, который предлагают «Компьюсофту», совершенно надежный. Пункт назначения – Сиэтл. Это слово вам ни о чем не говорит?
В голове у Максима закрутились слова, связанные с этим городом западного побережья.
– Конечно, говорит. Например, сеть кофеен «Лучшее Кофе Сиэтла».
– А если ближе к вашей профессии?
– Разумеется, «Майкрософт».
– Вы попали в точку, совершенно в точку!
– И весьма неожиданно. Неужели у такой компании, как «Майкрософт», нет своих программистов?
Кадровик привскочил в кресле и далеко отъехал от стола.
– Программирование сейчас – это горячий рынок! Компании с дальним прицелом это прекрасно понимают и всячески привлекают талантливых программистов на работу, в том числе и по контрактам.
– Чего не скажешь о Первом Чикагском банке.
– О, Максим, забудьте Вы об этих нерадивых финансистах. Вы же отлично понимаете, что такое проект «2000-й год». Это же просто… – менеджер запнулся, явно подбирая нужное слово, – просто… просто… мыльный пузырь.
Удивленный таким необычным заявлением, Максим засомневался.
– Но почему Вы уверены, что контракт с «Майкрософтом» не закончится через полгода, как это было с Первым Чикагским банком?
Кадровик уверенно положил руки на стол.
– Потому что контракт уже подписан на три года, и мы предлагаем это задание пяти лучшим программистам нашей компании. Так что подумайте, стоит ли в этой уникальной возможности оставаться… «L`Etranger»10?
Максим был наслышан о том, что кадровик был любителем французской литературы. Наступила пауза.
– Думаю, что во время горячей программистской страды важнее всего не остаться… «Les Miserables»11. Но в том и другом случае мне нужно взвесить все «за» и «против», – нашелся Максим с ответом.
– О, разумеется! – закивал головой кадровик. – Я уже переговорил с вашим менеджером из банка. Сегодня Вы можете не возвращаться на работу.

5

С понедельника «Компьюсофт» посадил Максима «на скамейку» – термин, означающий, что компания держит работника про запас, не давая ему задания, но выплачивая регулярную зарплату. Обычно через месяц программисты «на скамейке» получали либо новые задания, либо письма об увольнении. Для Максима же его присутствие «на скамейке» было скорее формальностью. Вещи для переезда в Сиэтл были уложены. Оставалось только назначить день отъезда. Максим решил ехать поездом.
Надежда на то, что его рыжеволосая подруга объявится хотя бы перед отъездом, с каждым днем уменьшалась, и вдруг он получил от нее сообщение на автоответчик, которое заканчивалось словами: «после свадьбы по тебе заскучала». В сообщении Дина говорила о том, что будет ждать его у «бабушкиного дома», на углу улиц Девон и Бродвей – название дому было дано русскими пенсионерами, в большинстве проживающими в нем. Подходя к «бабушкиному дому», Максим обратил внимание на черный «Кадиллак». Присмотревшись, он увидел там Дину.
– Ах, Максимушка, – воскликнула она, выпрыгнув из машины – Видишь, не забыла тебя.
– Сколько лет, сколько зим, – развел он руками, разглядывая ее новое транспортное средство.
– Ну, сколько лет, столько же и зим. А теперь едем в Эванстон, в родные пенаты. «Кодю» ты поведешь.
– Родные пенаты, «Кодя», Эванстон… Ты стала какой-то таинственной. Таинственно исчезаешь, таинственно появляешься. Кадиллаки-реки-раки. Когда же тайное станет явным? – недоуменно садился он за руль.
– Скоро, Максимушка, уже скоро.
Они выехали к озеру с грядой каменных валунов, огораживающих узкую полоску песчаного берега, и свернули к одному из трехэтажных домов, утопающих в зелени старых вязов. Автоматические ворота открылись, и Максим въехал по дорожке из мелкого гравия в тенистый двор. «Что ж, теперь, вероятно, мне предстоит встреча с самим инкогнито», – подумал он.
Дина повела его в гостиную с могучими креслами и широким паласом с невероятно толстым ворсом.
– И все-таки интересно, что все это значит? – спросил Максим.
– А то, – бросилась Дина в кресло, – что моя американская мечта, наконец, обрела желанную эванстонскую плоть. Помнишь о том старичке, который мне письма писал, но все не раскрывался? Так вот, он, в конце концов, и раскрылся. Оказалось, что Сэмом его звали.
– Дядя Сэм? Старичок? Шалишь! – воскликнул Максим.
– А вот и не шалю, отшалила уже! – вспыхнула Дина. – И теперь не жалею, не зову, и не плачу.
– О чем же, если не секрет?
– О чем? О чем? Известно о чем. О черных розах его последней весны!
– А разве розы, они того… вообще, существовали? – опешил он.
– А куда им деться, розам-то? Вон, в саду, обратил внимание, сколько роз? Правда, когда я, как тот Магомет, который идет к горе, у дома Сэма появилась, то он поначалу на меня смотрел, как на чудо заморское. Но плакала-то я, изображая обманутую невесту, взаправду, и деваться ему было некуда, так что он меня в дом впустил и успокаивал, свои же письма, мной на компьютере распечатанные, читая. А потом понес какую-то чепуху, что фасад его дома не из красного кирпича, а из бордового, и розы у него в саду не черные, а фиолетовые, и что в таком безобразном стиле он вообще никогда не писал. Но я-то смекнула, что цену он себе набивает. Ну, и дальше, сам понимаешь, слово за слово, что же мне оставалось делать, как не поклясться ему в вечной любви до гроба? Он, конечно, растерялся, коленками затрясся, все-таки не двадцать лет мужичку, чтобы от женщины бегать. Ну и показала я ему потом на этом кресле на что способны настоящие звезды Востока.
Максим так и опустился возле Дины на пол. Невероятный вихрь догадок крутился у него в голове. Наконец, он собрался с мыслями.
– Но ведь ты… говорила, что как только старичка найдешь… меня побоку. И кстати, где твой супруг?
Дина торжественно встала с кресла, подошла к зеркалу и закрыла лицо руками.
– Нет его больше. Умер во исполнение своей последней любви, – сказала она со слезами на глазах.
Ночью, в постели, Максим долго слушал продолжение ее рассказа, и, наконец, вставил слово:
– А знаешь, Сэм тебя не обманул.
– А в чем он должен был меня обмануть-то? – уставилась на него Дина.
– В том, что письма писал не он.
– А кто же тогда? Уж не ты ли за него, за романтика моего старчески ненаглядного? – прищурилась она. – Нет уж, дружок. Он это был, он. И в последние минуты, когда сердечный приступ с ним случился, я от него ни на шаг не отходила. Священника вызывали. Так он тому священнику перед смертью исповедался, что так у нас все и было, и письма, и любовь. Так что и делу конец, а кто слушал… голубец.
– Неужели голубец? – вне себя воскликнул Максим. – В оригинале-то по-другому было!
– Да не все ли равно, как там в оригинале было? – обняла его Дина…
Ночь вошла в дом и поглотила два переплетенных друг с другом тела…

Утром Максим пообещал вернуться к обеду. Подъехав к своему дому, он пошел к озеру. Солнце всходило над водой кипящей белой кляксой. Одинокая чайка то почти вертикально взмывала вверх, то, замерев, долго парила над водой в солнечных блестках. Он посмотрел вниз, в солнечную воду, и увидел там свое отражение, трепещущее под легким ветром. Он начал вспоминать стихи, написанные им давно, но вспоминал их с трудом, как надежно потерянное прошлое – «меня Бог обрекает на поиски хлеба на размеченной, скованной небом планете». Дальше он не помнил.
Поднявшись в студию, он сел за компьютер и удалил письма, которые писал Дине, выдавая себя за старичка-инкогнито из Эванстона.
Звонок в Компьюсофт – ближайший поезд увозил его в Сиэтл.

2002, 2004. Бостон-Москва.