Алексей Горбатов
Бездомный.
Рассказ в письмах.
Первое письмо
Здравствуй, Женечка!
Долетел я до места благополучно. Никаких проблем на паспортном контроле не было. Первый день ночевал в «Международной гостинице для студентов». Комнаты в гостиницы – по четыре двухъярусных кровати, цена на койку – двадцать пять долларов в день. А что касается тех соотечественников с тридцатилетним стажем за океаном, телефон которых твоя подруга дала на тот случай, что могут приютить меня на пару дней, – пустая затея с ними вышла. Позвонил я им, и ответ мне был пронзительный, как крик петуха: «Вы, Константин, зачем сюда приехали? Америку покорять? Вот и покоряйте, а нас, скромных беженцев из вашей Империи Зла, не беспокойте». Хотел я им было на это возразить, что за тридцать лет от Империи Зла только монументы вождям-императорам на нескольких площадях в их первом отечестве остались, да не стал бывших узников совести разговорами о других берегах беспокоить.
И тут мне с ночлегом неожиданно повезло. В той студенческой гостинице я познакомился со студентом из Греции, который приехал в Америку к своему дяде, епископу в Нью-Йорке, а когда сказал ему, что я русский, то он посоветовал мне поехать в местный православный монастырь, в котором можно жить пилигримом. Правда, за пилигримство это, то есть за койку и постель, там нужно молится по пять часов в день, такой у них православный режим, а потом на кухне помогать, но ведь так и в Библии сказано, – кто не работает, тот не должен есть.
Бостон город небольшой, но исторический, с трехсотлетними домами, газовыми фонарями и небоскребами – каждый сверчок знай свой пятачок. В центре города парк – «Boston Common», в переводе Бостонское Пастбище – первый в Америке городской парк. Ходил я по пастбищенским аллеям, мемориальные таблички под деревьями рассматривал, и вдруг слышу церковный бой. Знакомая какая-то мелодия, думаю. Прислушался и уловил, что первые аккорды того церковного боя, ни дать, ни взять, «Боже, царя храни». Удивился, конечно, но потом подумал, а чему, собственно, удивляться? Наверное, мастер тех часов русские корни имел, и, стало быть, ростки те корни дали соответствующие. Рядом с Пастбищем Китай-город есть. Так и называется – «Chinatown». Азиатское это местечко, скажу тебе, с раскосыми и жадными очами, но, в отличие от московского Китай-города, ресторанчиков тут китайских, корейских, да японских видимо-невидимо – в каждой подворотне, да в каждом подъезде. Остерегали меня в монастыре, что злачное это место, бостонский Китай-город, да только впечатление у меня такое сложилось, что злаки эти китайгородские копчеными утками да жареными осьминогами в витринах висят, хотя и взрослые увеселения тоже присутствуют. «Девочки, девочки, девочки. 25 центов минута». Слово в слово перевожу тебе надпись на той «увеселительной» двери – «Girls, girls, girls. 25 cents a minute». У океана также побывал, у «Водного фронта». Так здесь океанская набережная называется – «Waterfront». Бостон когда-то главным портовым городом в Америке был, а теперь – на водном фронте без перемен.
В бостонском метро четыре линии: Красная, Зеленая, Голубая и Оранжевая. Цвет вагонов соответствует их названию, так что всегда знаешь, на какой линии находишься. Ехал я в метро, смотрю, две старушки в вагон вошли и уставились на меня, как будто я экспонат заморский, а потом одна другую толкает: «Смотри, Мотря, а вот и наш соотечественник». И стали мне бабушки советы давать, что здесь соотечественнику нужно прежде всего. Оказывается, что для втирания в здешние края ему, перво-наперво, английский нужен. Так и сказали старушки: «На язык, юноша, налегайте всем телом».
Одним словом, в первые дни я изрядно по городу попилигримничал, с бостонской архитектурой времен очаковских и покоренья Крыма знакомясь, и по центральным улицам походил, район этот называется Задний залив – «Back Bay», и в Финансовом районе – «Financial District» – побывал, где небоскребы кучно стоят, и по Северному концу – «North End» – прошелся, где первые итальянские иммигранты селились, и где до сих пор итальянские названия из-за углов выглядывают. Компактный город Бостон, и все в нем рядом – и классика, и небоскребы.
Но вернусь к месту моего настоящего обитания, к монастырю. Монахи в монастыре люди образованные. Некоторые даже говорят по-русски, например, древний старец отец Андрей. Говорит он по-русски правильно, но как-то старомодно – длинными предложениями. А когда он сказал мне, что он русский монархист, то я сначала не понял, о чем он. Как говорится, дела давно минувших дней, преданья старины глубокой. Но отец Андрей разъяснил мне, что идет в жизни по стопам отца, который верил в Бога, Царя и Отечество, и поэтому завещал все свое состояние американскому монастырю, в котором его сын и заканчивает свой земной путь. А еще я познакомился здесь с отцом Исааком. Он учил русский в Гарвардском университете, в России никогда не был, но по-русски шпарит так, что от русского не отличишь. Пушкина любит цитировать, говорит, у Лукоморья дуб зеленый, златая цепь и кот цепной.
О неблаговидных случаях мне в монастыре тоже рассказали. Приезжают в Божью обитель православные туристы на заработках за океаном – днем работают, а ночью отсыпаться в монастырь приходят – так таких пилигримов, согласно монастырскому режиму, на третий день с Богом разводят, то есть гонят из монастыря. Так что злоупотреблять православным гостеприимством я не собираюсь, и надеюсь, что скоро найду работу. А вчера я познакомился здесь с двумя ребятами из Пскова. Они приехали в Америку на заработки, и в монастырь заходят помолиться и подкрепиться. Ребята снимают гараж за пятьсот долларов в месяц у югослава, который здесь владеет пятьюдесятью гаражами и на своем гаражном хозяйстве неимоверные деньги строгает. Говорят ребята, что мерзопакостный район этот, Дорчестер, мексиканцы там да негры, даже постреливают по ночам, но в гараже том есть неоспоримое преимущество – холодная вода, а это первейший плюс в их работе, потому что работают ребята грузчиками. Полтора года проработали грузчиками в русском магазине, заработали, что хотели, а теперь возвращаются в родной Псков квартиры покупать, сказали, чтобы непременно с видом на псковский Кремль. Меня же хозяину магазина обещали на свое место порекомендовать. Хозяин платит пять долларов в час. Совсем неплохо для начала, правда? Так что, Женечка, хоть и улетел я в Америку, с тобой не попрощавшись, но думаю, что решение свое насчет скорого отъезда я правильное принял. Конечно, лучше бы я в Нью-Йорк полетел, в столицу мира и его окрестностей, и в смысле работы мне бы там наверняка что-нибудь обломилось, но раз билет до Бостона мне почти что даром достался – шутка ли сказать, горящий билет в Америку за двести долларов! – то и, слава Богу, что полетел в Бостон. Так что, постараюсь писать тебе, как объявится возможность.
Любящий тебя, Костя.
Второе письмо
Дорогая Женя!
Получил я твое письмо. Понимаю, что нет у тебя времени растекаться соображениями насчет моего внезапного отъезда, и что вернулась ты в Москву только для того, чтобы чемоданчик на лето в деревню собрать – но и то хорошо, что ладно. У меня же новостей хватает. Во-первых, была у меня первая работа. Та самая, в русском магазине, где ребята из Пскова трудились. Место это называется Ньютон – от монастыря на трамвае четыре остановки. Хозяин магазина из Киева, в Америке десять лет, а его дядя, древний старичок с трубочкой, попал сюда после войны, во время великих перемещений народов в Восточном полушарии. Вот только короткая первая работа у меня вышла. В первый же день хозяин мне сказал, что бизнес у него пошел на спад, потому что рядом с их магазином открыли большой супермаркет, так что собирается он свой магазинчик перебазировать в другое место, может быть, не такое спокойное и достаточное, как Ньютон, но зато, в смысле товарооборота надежное. А работал я с двумя поляками. Они и по-русски прилично говорили, и по-английски складно. Только по-русски они со мной не стали разговаривать, сказали, что по-английски с москалями в американских краях им проще общаться. В общем, не знаю, почему меня уволили, а не поляков, которым и платили больше, чем мне, но, как сказал Виктор из Белоруссии, в их магазине повар из отдела кулинарии, увольняют в Америке быстро, в рабочем порядке и без обходных листов. Вот на меня это правило и распространилось – «last in, first out» – в том смысле, что последним пришел и первым выскочишь. Вызвал меня хозяин к себе, деньги в конверте вручил и сказал: «Брал я тебя, Ефимов, с расчетом на долгий срок, но всего не рассчитал, так что вот тебе расчет». Замысловато выразился. А когда я конверт распечатал, то денег там оказалось даже больше, чем положено, на что он заметил – надбавка эта вроде компенсации за неожиданность, все-таки неожиданно он меня увольняет. В общем, не оправдался мой расчет на работу грузчиком по образу и подобию псковских ребят, рано я, стало быть, губу на гараж с минимальными жилищными удобствами в Дорчестере раскатал.
Однако нет худа без добра. А добро ко мне вот откуда пришло. Когда я в магазин на работу пошел, то сразу попал в поле зрения отца Андрея как пилигрим, не соблюдающий монастырского режима. Подумал, что конец моей монастырской койке и бесплатной миске с супом пришел, и вскоре уходить мне придется на вольные пастбищенские хлеба. Однако отец Андрей понимающим монахом оказался, с христианским подходом к человеческим судьбам. Много мы говорили с ним о нынешней жизни в России. Он рассказывал мне про дом их московский, который, когда его еще в живых не было, на Земляном валу стоял, и о котором он в детстве от мамаши много живописных рассказов слышал и на всю жизнь запомнил, как она в Париже горевала, что зря они обменяли окраину Москвы на подвал на Монмартре, на что папаша его возражал, что не окраину Москвы на Монмартр они обменяли, а спасли верные монаршие идеалы от камеры в Бутырке и расстрельной стенки в ее дворе. И тут я отца Андрея очень понимал и сочувствовал, все-таки непростой была история нашего отечества, такой непростой, что отголоски ее до сих пор в американских монастырях слышны. Одним словом, понял отец Андрей, что приехал я в Америку не с духовными приоритетами, а с материальными, и поведал мне, где здесь можно бесплатно жить, да так, чтобы при этом не молиться по ночам. Бумагу мне написал в такое место, где у него давний друг со славянским прошлым кладовщиком работает. Добавил при этом, что путь к Богу бывает сложен, но рано или поздно мы все приходим к нему. Так что теперь, Женечка, у меня надежный тыл есть, куда отступать можно, а то ведь я и впрямь подумывал под пастбищенским небом ночевать.
Очутился я по рекомендации отца Андрея в «Доме святого Франциска» – «Saint Francis House», это ночлежка на 98 коек на пятом этаже дома в центре города. И ночлежек таких в Бостоне и окрестностях, оказывается, несть числа, во многие попасть просто невозможно, потому как на хорошую ночлежную койку здесь очередь, как за колбасой при социализме. Помнишь те времена? Хотя ты тогда совсем маленькой была. Ночлежка эта вполне сносная. Кровати двухъярусные. Койка мне досталась верхняя. Поменять ее нельзя, потому что она закрепляется за тобой на все время постоянного здесь проживания. Есть в ночлежке и «привилегированные» койки. Более привилегированные находятся у окон, на них обитают чернокожие, а менее привилегированные в центре помещения – для мексиканцев и белых. Впрочем, белых ночлежников тут раз-два и обчелся, так что я даже оказался здесь, в некотором смысле, на привилегированном положении. Двое нас здесь таких, русских, – я и Иннокентий Виссарионович. О нем отдельный абзац.
В ночлежке Иннокентий четыре года, а всего в Америке тридцать лет. Он приехал сюда из Ленинграда в начале семидесятых, когда СССР на короткое время приоткрыли и выпустили много евреев. Женился на русской, много работал, копил деньги на дом, наконец, купил его, а потом развелся с женой и автоматически потерял, согласно американскому закону, и дом, и половину заработка, и возможность видеться с детьми. Впрочем, как он утверждает, последнюю возможность он потерял, когда провел неделю в федеральной тюрьме за то, что случайно оказался в супермаркете рядом с бездомным, который втихаря набивал карманы консервами, то есть, очутился Иннокентий, по его же словам, не в то время и не в том месте. Однако он философ и на свою жизнь смотрит философски, говорит, что лучше капиталистическая судьба, чем нары на Колыме. Почему он о Колыме заговорил, я понял, когда он рассказал мне о своем участии в самиздате. При этом добавил, что обошлись с ним комитетчики по-божески, по-человечески, а не по-хамски, как с другими самиздатчиками. Потому и отделался он пятнадцатью сутками общественных работ за оказание сопротивления представителям правопорядка, когда кричал на всю лестницу кегебешным сатрапам, что только и занимался самиздатом потому, что честный коммунист.
Кормят в ночлежке бесплатно. Утром дают кукурузные хлопья, овсяную кашу и яйцо. В обед – блюда из макаронных изделий. А то ведь, если мне по самому минимуму в макдональдсах питаться, то пять-шесть долларов в день на еду отдай и не жужжи. Вот только на ужин в приюте что-то малосъедобное дают – рис и картофель с подливкой из гнилых помидоров с крошками мясного фарша. Впрочем, известное дело – завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу, так что единственное, что я ем здесь на ужин с аппетитом – это фруктовое желе, которое каждый вечер вносят в ночлежную столовую в больших алюминиевых лоханях. Целую гору желе вносят, и протянуть на ночлежном питании какое-то время можно. Ну а потом, volens-nolens, в том смысле, что не по своей воле, я в макдоналдсы буду ходить.
О ночлежном режиме пара слов. В семь утра вся казарменная толпа устремляется в умывальную комнату – три душа, три умывальника и два унитаза на 98 ее обитателей, и, по совету Иннокентия, да и по собственному туристическому разумению, я стал брать пример с ночлежных старожилов, которые моются здесь ночью. Утром из казармы всех выгоняют, а вечером, тех, кто перманентную койку здесь получил, впускают. Главное – это не опоздать к вечерней переписи ночлежного населения, а то придется в бездомную очередь вставать, и тогда рекомендация отца Андрея бессильной окажется.
При входе в ночлежку стоит регистрационная стойка, за которой выдают бумажные номерки на ужин. На стене правила для посетителей. Я по малому, но растущему с каждым днем пониманию чужого языка некоторые из них перевел, и вот что у меня получилось. «Запрещается проносить в помещение контрабанду: оружие и боеприпасы, слесарные инструменты и медицинские шприцы». «Между посетителями воспрещаются телесные и сексуальные контакты». «Недопустимо неосмысленное поведение». «Войдя в ночлежку, запрещается ее покидать». «Недопустимо кормить животных внутри помещения и за его пределами». Дельно написано, а главное, без всяких яких. Так что теперь, Женечка, я каждый вечер прихожу в свои законные ночлежные номера, лишь бы это не опоздать к вечерней переписи ночлежного населения, потому что на свободные койки у входа очередь выстраивается. Собираются бездомные, как грифы-стервятники, и ждут, когда какой-нибудь ночлежник свою койку-добычу из клюва выпустит, то есть не вернется к положенному часу. И поэтому мне свой кусок сыра, так удачно Богом посланный, терять никак не хочется.
Но главная новость – это та, что скоро у меня будет новая работа. Нашел я ее вот как. Когда меня из магазинчика в Ньютоне закруглили, то пошел я на «Русский угол», это здесь что-то вроде Брайтон-бич в Нью-Йорке. Вообще-то, официальное название Русского угла – «Coolidge Corner», угол Кулиджа, был такой американский президент. Несколько русских магазинов на углу имеется, а в магазинах тех объявления висят: о продаже, о работе, о сдаче квартир, и о прочих иммигрантских заботах. И познакомился я на Русском углу с Александром. Он ко мне сам подошел, сказал, что узнал соотечественника по взгляду, на что я ответил ему известной мудростью – зри в оба. Вот мы с Александром как соотечественники, и разговорились, зашли в бар, где он меня за свой счет угостил, сказал – «first drink is on the house», пояснил это, как вроде «первый стакан вроде не за мой счет». А второй стакан он и подавно мне не разрешил покупать, так что выпили мы с ним по второму и по третьему стакану не за мой счет, а потом он мне много живого об Америке поведал. Рассказал, что когда пять лет назад на заре перестройки он сюда приехал, разочаровавшись в кооперативном бизнесе, от которого ноги за океан от крутых казанских паханов едва унес, то все гусем по историческому городу расхаживал и коньячок из карманной фляжечки попивал. Все думал, какой он молодец – в Америку попал. Ну, попасть-то он попал, а кушать хочется всегда – коньячком на голодный желудок много сыт не будешь. И разглядел тогда Александр эту Америку, как свои пять пальцев, как будто прозрение на него какое нашло и откровение заокеанское, а именно – понял он главное отличие русского от американца, что не видит здесь народ у вещей обратной стороны медали, потусторонней, так сказать, сущности предмета. Потому и выходит, что снаружи-то они все орлы начищенные, да медяки под золото, а посади такого америкашку на химзавод в Нарофоминск, так он через месяц и сдохнет. И не от химии сдохнет, а от неверия в светлое будущее. И хотя я всей глубины его мысли не ухватил, но выпил за здоровье соотечественника полных три стакана от поплавка до днища, после чего с Александром у меня совсем доверительный разговор пошел, как, наверное, и должно быть при встрече соотечественников на чужой территории. А знаешь, говорит он мне, как большое на расстоянии лучше увидать? Я ему: «Откуда же мне знать, если я пока только контуры этого большого проглядываю». Он: «В сравнении, Константин! Зри большое не на расстоянии, а в сравнении, и точнее в сравнении лиц, потому что лицо – это зеркало национальной души». Я ему от чистого сердца и устремленного разума рассказал, как свою американскую мечту пытаюсь в реальность претворить, а он, со своей стороны соотечественника, наделенного заокеанским опытом, о возможностях ее претворения. И знаешь, какой вариант он мне обрисовал? Работа таксистом. Беспроигрышный, говорит, вариант. Он сам, когда сюда приехал, такси гонял, а теперь женился на мистерше-твистерше, в Гарварде учится, большим студентом себя почувствовал. Только для работы в такси, говорит, нужны небольшие капиталовложения – на лицензию и на аренду таксомотора. А больше нигде, говорит, на сносный заработок мне сейчас рассчитывать нечего по причине всеобщего экономического спада. Я на это, конечно, ему заметил, что официальных прав на работу у меня нет, на что он мне, как будущий юрист, и говорит, что в такси кроме умения водить машину и знания города, никаких прав не нужно. А насчет небольшого заработка Александр мне сказал, что посодействует, потому что видит, что парень я свой. Знакомая его супруги имеет в Бостоне сувенирный магазинчик, ей нужен помощник для распространения листовок о скидках и сервисах. Бизнес, говорит, у мадам сейчас плохо идет, и, вообще, не в то время я в Америку приехал, чтобы на молочные ручейки в кисельных берегах рассчитывать. Мне на это возразить, конечно, было нечего, в экономических вопросах я слабо разбираюсь, Фроммов, Прудонов и Макиавеллей в Гарвардах не читал, так что завтра выхожу на листовочную работу. Агитатор я, может быть, и никудышный, но ведь не боги горшки обжигают, а тем более по блату. А там посмотрим, какой-такой экономический спад день грядущий мне готовит.
Духом, Женечка, я теперь много крепче стал, чем когда паспортный контроль в Бостоне проходил и черти на душе у меня скребли, что липовой моя американская виза, которую твой знакомый художник сделал, окажется, так что прямо из аэропорта меня под белы рученьки, да в самолет, да обратно за океан, чтобы не травил я себе душу понапрасну мечтами всякими американскими, а довольствовался бы долей саратовского погорельца. Но знать, Бог меня в обиду не дает и дверцу лучшей судьбы для меня приоткрывает, чтобы в то окошечко потаенное, судьбоносное я смог пролезть, как верблюд в игольное ушко, или кто-то там еще на верблюде – сейчас не помню. От первой зарплаты перевел тебе сто долларов. Проверь «Western Union».
Всегда любящий тебя, Костя.
Третье письмо
Дорогая Женя!
Прочитал я твое письмо, и не нравится мне, что разговор наш о спасении и отчаянии, который мы на общежитской койке вели до твоего отъезда в деревню, ты к отчаянию свела. А я так именно теперь в наше спасение верю на собственных квадратных метрах, в дыму отечества, что сладок и приятен. Заработали же здесь пскопские ребята на квартиры с милыми кремлевскими видами, а полтора года в гараже обитали, как скотина какая. А ведь у меня теперь не гараж, а настоящие апартаменты американского бездомного. И с койки моей бездомной меня никто не сгонит, кроме неявки по месту жительства к шести тридцати вечера. И если посмотреть на вещи из другого угла, то за короткое время я третью работу здесь имею, притом, без раскидистого английского. Мы-то с тобой думали, что камнем преткновения здесь язык окажется, а оказалось, что английский ко мне теперь, как муха к меду липнет. Лицом к лицу лик чужого языка мне все яснее проглядывается. Вот думаю, что пишу тебе сейчас на русском, а как поживу здесь полгода, то при отсутствии словесных колебаний родной языковой атмосферы, начну по-английски писать. Такие вот воспоминания о будущем у меня иногда возникают.
О третьей работе я тебе еще не писал, но все по порядку. В сувенирном магазинчике я проработал недолго. Магазинчик тот находится недалеко от Гарвардского университета, так что я краешком глаза и на университет взглянул, и на университетскую публику. Продают в магазине маски из Конго, барабаны из Зимбабве и прочие предметы той культуры, которая от барабанов и масок позднее к джазу и року переметнулась. Стоял я под припекающим гарвардским солнцем, зазывал народ на африканские сувениры, но к концу рабочего дня склонился к тому, что прав был Александр – экономический спад здесь. Как выпить дать, рецессия. Хотя, как эту рецессию на себе гарвардские студенты ощущают, я толком не уяснил. Ходят все с солнечными лицами, на открытых террасах пивко потягивают, хохочут и книжками перебрасываются. В общем, дали мне в магазине отбой. Не нужен им зазыватель на колониальные товары.
А на следующий день я на Русский угол пошел объявления о работе читать. В объявлениях тех почему-то везде женщины требовались. Об этом мне Александр, впрочем, говорил, что женщинам в Америке работу легче найти, чем мужчинам. Я тогда на это усмехнулся, – эх, дернуло же меня мужчиной родиться, но теперь понимаю, что с тайным смыслом и не простым намеком мне соотечественник об американском женском вопросе рассказывал. Подумал я, что пустой день у меня вышел, хотя, как здесь говорят, «no news is good news». И тут в книжный магазин старушка зашла, и свое объявление повесила: «Нужен русский человек, раз в месяц убираться по дому». Я старушку спросил, а почему именно русский, на что она ответила, что русскому человеку толково объяснить можно, где, что и как мыть, и на следующий день я у нее все лаконично привел в порядок – пришел, увидел, убрал. А потом старушка мне и говорит, что племянница ее, которая здесь недавно живет, но уже основательно влилась в американский образ жизни, ищет маляров, красить квартиры в многоквартирном доме, где она менеджером работает. Так вот у ее племянницы я двести пятьдесят баксов заработал. Работал на пару с пуэрториканцем. Он у меня бригадиром был – бригада ух, работаем за двух! Любит этот латинос пиво Гинесс, и меня уверял, что самое это пуэрториканское пиво, потому что темное и с густой пеной. Ну, а по мне, что с пеной, что без пены – главное, чтобы за работу платили. В общем, намахался я за неделю валиком по стенам и потолкам чуть не выше крыши. А помалярив, гулял на Бостонском Пастбище, водоэмульсионку из штанов выветривал. Ночью в ночлежке отмывался, чтобы назавтра получить новую порцию белизны.
Так что питание у меня теперь улучшилось. На обед я в макдоналдсы хожу и в супермаркет «Звездный рынок», где беру овощной салат с чипсами – два доллара за полный натюрморт – и на ужин в ночлежке ем желе, а потом веду с Иннокентием философские беседы. Иннокентий в любви мыслить большой черепок с извилинами оказался. И в шашки он отменно играет, так что по вечерам я с ним долгую партию раскручиваю. В ночлежке он всех обыгрывает, но со мной у него вечная ничья. Сидим мы с ним за партией, и я спрашиваю: «А что, Иннокентий, не тянет ли домой, в Россию?», на что он мне отвечает, что не с того конца я вопрос задаю, а правильно спросить, домой или в Россию, хотя крайности когда-нибудь должны сойтись. А когда о ночлежном питании у нас разговор заходит, то он мне полный прейскурант цен на советские столовые застольных времен выдает, ну просто ходячая кулинарная энциклопедия конца Прекрасной эпохи.
Задумка же Иннокентия с ночлежным бытием вполне простая, как и у всякого мудреца, на которого довольно простоты. В ночлежку Иннокентий пришел для того, чтобы получить бесплатную квартиру. Интересный финт, правда? А оказывается, что всякий американский бездомный, постоянно проживая в приюте для бездомных, приобретает официальный статус бездомного, и с этим статусом может встать на очередь на муниципальное жилье. Очередь, правда, движется лет семь, причем все это время ты должен бездомным оставаться. А ведают списками на жилье в «Доме святого Франциска» два бородача. Кругом здесь жилищная мафия, однако, приветливая, христианская. Хипаны те истинные католики. В церковь ходят молиться за будущую квартиру, а потом заглядывают к нам в ночлежку и с очередниками на жилье о Боге разговаривают. Вот я свидетелем такого разговора Инокентия с ними стал. У философа-то английский хоть куда, за тридцать лет во всех заусенцах языка разобрался. «Как продвигается моя очередь на жилье?» – спрашивает Иннокентий. «Мы делаем все возможное, чтобы ускорить этот процесс, Инокент, и Вы в нашем списке очередников стоите почти что вторым», – отвечает бородач. Иннокентий ухмыляется: «А кто же тогда почти что первый?» «Никакого секрета, – говорит бородач, – первый в списке я. Я намеренно стал бездомным и пошел жить в ночлежку «Отель Сосновой улицы» для того, чтобы получить бесплатную квартиру. И да поможет мне Бог!». Он: «А если ту муниципальную программу прикроют?» И тут бородача эта неожиданная мысль как будто по живому резанула и за фибры души так взяла, что он по ночлежке кругами заходил, а потом к Иннокентию подбежал, и у него под носом кулаками замахал: «О, я понимаю, о чем Вы думаете, Инокент! Вы приехали из России, где государство обманывает свой народ! В нашей же свободной стране государство никого не обманывает, и всегда дает то, что обещает. Нужно только терпеливо ждать!» Такой у них разговор получился. Иннокентий мне потом, когда те хипаны ушли, говорил, что на пушку бородача брал, потому что верит всей душой, что не зря он свои теперешние жилищные неудобства терпит, и если бы у него хоть какое-то сомнение в его квартирной вере было, то ни за что бы он ни пошел на привилегированную ночлежную койку свой семилетний срок отбывать.
Где у меня будет работа, Женечка, я пока не знаю. Есть одна задумка, но говорить тебе о ней не буду, потому что заранее о невоплощенном говорить – плохая примета.
Любящий тебя, Костя.
Четвертое письмо
Здравствуй, Женечка!
Солнечный день сегодня в Бостоне и душно. Воздух с утра, как расплавленное стекло, над землей висит. А пишу я это письмо под королевским дубом. Вкопана под ним мемориальная табличка: «Этот дуб из Большого Виндзорского парка – подарок Его Величества Короля Георга VI древней и славной артиллерийской бригаде Массачусетса в ознаменование ее трехсотлетней годовщины. 1638–1938». Прохладно под королевским дубом, тенисто. Игривая белка взбирается вверх по стволу и исчезает в тяжелой кроне. Рядом стоят деревья повыше и, вероятно, постарше. Так и просится к ним название: «Вся королевская рать».
Передо мною склон зеленый, на котором «яппи» играют в крокет. Так здесь молодых профессионалов называют. Деревянный шарик бегает от молоточка к молоточку через металлические воротца. Стук-стук. Ямка. Япиха подбегает к лунке и выставляет шарик на траву. Стук-стук. Ямка. На этот раз черед япа. Молоточик-шарик-стук-воротца. За моей спиной раздаются отрывистые возгласы. Это старые китайцы делают гимнастику-ушу, выстроившись вокруг Мемориальной Колонны – главной достопримечательности Бостонского Пастбища. Старики и старухи поворачиваются друг к другу желтыми лицами, испещренными временем – морщина к морщине, борозда к борозде, невозмутимость к невозмутимости.
А день у меня сегодня, Женечка, особенный, потому что утром я вышел из сновиденческой лаборатории, в которой прожил тридцать пять дней кряду без всякого общения с внешним миром. И, как вышел я оттуда, то Иннокентия вспомнил. Говорил он мне, что все дороги в Бостоне ведут на Пастбище. Так что и пришел я, после получения в банке причитающейся мне суммы в две тысячи баксов за проживание за закрытыми дверьми в течение тридцати пяти дней, туда, куда путь был указан – на Бостонское Пастбище. Две тысячи зеленых! Даже не верится в сумму. Так же, как не верилось мне тогда, когда я страховку за свой сгоревший саратовский дом получал, и в Сбербанке мне ее выдали, как я просил, новыми зелеными купюрами. Помнится, кассирша тогда сказала: «Смотрите, Ефимов, берегите карманы». А я подумал: «Карманы-то, чего их беречь? Это содержимое карманов нужно беречь, а карманы под него всегда найдутся».
А заработал я на том, что был «субъектом» эксперимента по исследованию сна. Я когда об этом эксперименте объявление в газете прочитал, то первым делом подумал, что не по Сеньке шапка. Тогда же и письмо тебе написал, что не хочу тайну эксперимента разглашать, а перед тем как на «субъекта» эксперимента решиться, еще неделю сомневался. Все-таки, кто знает, как потом мои сны себя поведут? Деньги-то, за здорово заснешь, никому давать не будут. Продолжал работу искать, но не выходило у меня из головы то объявление в газете: «Нужны здоровые мужчины. Субъекты для изучения сна. 35 дней. 2000 долларов за полный курс». Наконец решился и позвонил по объявлению.
И что ты думаешь? Назначили мне в лаборатории интервью. Анализы брали, а потом дали тест из двухсот вопросов, который я со словарем целый день переводил. Некоторые вопросы в тесте заковыристые были, вроде: «Верите ли Вы во второе пришествие Христа?», на что я врачу, как мог, объяснил, что я и первого его пришествия не видел, а уж второе мне вовсе неземной галлюцинацией может показаться. А когда подпись под документом поставил, что получу 2000 долларов за проживание в комнате без окон в течение тридцати пяти дней, то спросил, что это значит «субъект» эксперимента, по-английски subject, на что врач мне ответил, что так они вообще всех участников своих исследований называют, и никаких обобщений здесь не подразумевается. Хотел я в тот же день тебе написать, что ухожу на месяц в сновиденческое плавание, но меня после подписания контракта попросили сразу в лабораторию пройти, где и заперли. Комнатка, в которой я прожил тридцать пять дней, действительно без окон была – кровать, письменный стол и игральный автомат, – pinball machine. Кормили в комнате сна прилично. А то ведь, на голодный желудок, какой сон, а тем более его изучение? Хотя, в какое время здесь давали завтрак, а в какое обед, я вскоре перестал разбираться. Все смешалось в доме изучения сна, и начало дня я отсчитывал для себя по двум лампочкам, загоравшимся над кроватью. Причем всякий раз мне казалось, что день становился все дольше, и тогда я ждал, когда включат ночь. А ночью мне казалось, что в моей жизни нет ни сна, ни яви, а только кромешная темнота, и тогда я ждал, когда включат день. Поначалу все это было забавно. В конце концов, не все ли равно, когда обедать, днем или ночью? Но через десять дней, а, может быть, ночей, что-то перевернулось во мне вверх тормашками, и в какой-то момент мне захотелось весь этот эксперимент пустить коту под хвост и хоть на секунду увидеть белый свет, но почему-то именно в этот самый момент дверь в комнату открылась, и мне принесли еду. «Вот пришел человек из другого мира света и тьмы», – подумал я.
В общем, к концу эксперимента сновидений у меня не было подчистую. И тут, в одно утро, в комнату вошел врач: «Эксперимент завершился». Ты не поверишь, как я обрадовался. Не помня себя, выскочил в коридор, подбежал к окну и увидел небо. О, ты не представляешь, что это значит – увидеть небо после другого мира света и тьмы! «Как видите, мир все там же», – сказал врач. Однако философствовать о присутствии мира в тех же местах я с ним не стал, уж очень хотелось на волю. Чек забрал и вышел на божий свет. А когда в банке две тысячи долларов получал, то кассирша меня что-то насчет глубоких карманов спросила. Я не разобрал что, но почувствовал, что повторилась моя история с зелеными купюрами, теперь в другом полушарии.
А перед тем, как письмо тебе писать, я прошелся по Пастбищу, где месяц назад гулял, все те же пастбищенские места, как будто в первый раз подмечая – Мемориальная колонна, Лягушачий пруд, бездомная беседка. У Мемориальной колонны старые китайцы гимнастику-ушу делают, в Лягушачьем пруду радуга от фонтана в мелкую воду уходит, а в бездомной беседке все те же бездомные спят.
И вот сижу я под королевским дубом, и планы мои выстроились в ясную линию. Нечего мне больше по Русским углам шататься, а начинаю я таксистский бизнес. Деньги для этого у меня есть, и вера моя укрепилась, что не будет мне бездомно в родном отечестве, где крайности, по словам Иннокентия, должны сойтись. Главное, лицензию извощика – Hackney License – получить. Извощиками здесь, оказывается, официально таксистов величают. А насчет первоначальных капиталовложений, я еще до сновиденческой лаборатории подсчет сделал, и вышло у меня, что на водительские права и на лицензию мне нужно триста долларов, да на аренду такси за первую неделю восемьсот. Так что, даже остаток вырисовывается.
О жилье мне тоже теперь надо подумать. В «Дом святого Франциска» мне уже не попасть. Тогда-то, по рекомендации отца Андрея, мне с койкой повезло, а теперь становись к бездомным стервятникам в конец очереди, да еще в нацменьшинстве. Так что пойду пока в «Международную гостиницу для студентов» пойду, – в Alma Mater моего американского пилигримства.
Пиши мне вскорости. Всегда твой, Костя.
Пятое письмо
Здравствуй, дорогая Женечка!
Быстро мое письмо до тебя дошло. Даже не верится, что письма из-за океана во владимирскую глубинку так быстро доходят. Однако надеюсь, что как будет теплый вечер у тебя на деревенском крылечке, ты мне не куцый ответ в четвертинку листика пришлешь, а подробней расскажешь о своих деревенских денечках.
У меня же таксистский бизнес в мечтах и свершениях все больше укрепляется. Первым делом я пошел в Главное полицейское управление узнать об экзаменах на этикет обслуживания пассажиров и на знание города. Потом в таксистскую компанию Бостонский кэб насчет аренды машины узнать. Забавное здесь название у такси, из эпохи фаэтонов и дилижансов. Зашел туда, смотрю – очередь кэбмэнов своих скакунов у окошка регистрации дожидается. Арабы все, но среди них я заметил русское лицо.
«Это ты правильно понял, что главное для таксиста – это освоить кратчайшие пути от одной улицы до другой и места, где чаще всего можно пассажира взять – гостиницы, вокзалы, рестораны и аэропорт. Есть в компании диспетчер, будет давать тебе пассажиров, если успеешь доехать, и арабский скакун тебя по пути не обгонит. А вообще, дешевле, чем в Бостонском кэбе ты нигде машину в аренду не возьмешь», – ободрил меня мой соотечественник запросто и без всякого намека на конкуренцию.
А дальше у меня все как по маслу пошло. На водительские права я за неделю сдал. Лихо обернулся! А ведь в Саратове, в школе вождения, за руль садился много раз, но прав мне так и не дали. А тут пять дней катался с инструктором по пустым ночным улицам, и понял, что водить машину в Америке совсем не трудно. Инструктор настроил меня на основные требования при сдаче экзамена – не перепутать педаль газа с тормозом, чаще смотреть по сторонам и в зеркало обратного вида, уступать дорогу пешеходам, а главное – правильно сделать левый поворот, перейти из ряда в ряд и припарковать машину. Вот эти требования на экзамене и были. И как вошел я в Полицейское управление на экзамен по вождению на одном дыхании, так на том же дыхании и вышел, но уже с заветной пластиковой карточкой – Drivers license.
Потом в классы на получение лицензии извозчика пошел. В моей группе было восемь человек: два негра, два араба, два венгра, один поляк и один мусульманин из Косово, бежавший в Америку от этнических чисток в родных краях. Стив – такое американское имя себе мусульманин взял – говорил, что имя в Америке должно быть только американским. Мусульманин этот большим таксистским пассионарием оказался, отдал за курсы последние деньги и каждый день три часа добирался до Главного полицейского управления пешком из пригорода, где снимал гараж у того югослава, что ребята из Пскова. Классы начинались в девять утра. В это время в комнату входил преподаватель-полицейский, причем всегда с одним и тем же вопросом: «Итак, шоферы, кто сегодня расскажет нам, как доехать от пересечения Дорчестера и Бродвея в Южном Бостоне, где я живу, до Главного полицейского управления, где Вы сейчас сидите за партами? Начнем с вас, Стив». Почему-то со Стива он всякий раз начинал. Вероятно, хотел укрепить его в честолюбивых таксистских планах и правильности выбора американского имени. А Стив каждый раз без запинки отвечал: «Сначала нужно ехать по Бродвею до Геральд, сэр. Потом свернуть налево на Тремонт, сэр. А потом по Тремонт прямо в Полицию, сэр», на что полицейский всякий раз замечал: «Правильно, Стив. Но я езжу другим путем – по Южному Хэмптону, а потом по Тремонт. Запомните этот путь, шоферы. Там меньше светофоров и полицейских». А последний урок у нас о правилах таксистской безопасности был. Тут наш учитель был особенно красноречив: «В каждом такси, шоферы, стоит пластмассовая перегородка. Она пуленепробиваемая, – тут он вытащил из своего портфеля кусок пластмассы с тремя вмятинами от пуль. – Вот посмотрите, какой тест я провел, чтобы доказать это. Это кусок перегородки, по которому я сам стрелял. Впрочем, если Вы уверены, что у пассажира нет пистолета, то перегородку можно опустить. Она поднимается и опускается автоматически». Тут Стив спрашивает: «А как в этом можно быть уверенным? Я имею в виду, не в том, что перегородка автоматическая, а в том, что у пассажира нет пистолета?» Но полицейский-то был не промах и говорит: «Умный вопрос, цыпленок. И на него я отвечу так: «If it looks like a duck, walks like a duck, and quacks like a duck, then it is a duck». Так он свой последний урок закончил.
И вот сижу я под «королевским» дубом и держу в руках лицензию извозчика. Пишу тебе письмо и вспоминаю нашу общежитскую кровать на «Автозаводской». Помнишь, ты говорила: «Мечты это, все, Костик. Семья и дом – все мечты. Вот только кровать наша общежитская, железная – это не мечта, а самая, что ни на есть наша пожизненная реальность. Скрипящие пружины и полосатый матрас с фиолетовым штампиком». А теперь, я думаю, что от мечты до реальности у нас забавная дорожка вырисовывается – через океан.
Кстати, стал я здесь краешком глаза очевидцем празднования Дня независимости. Ведь все эти дни, пока на курсах занимался, я карту Бостона штудировал. А тут вспомнил о знаменательном дне американской истории, и под вечер, когда народ высыпал на улицы с фейерверками и хлопушками, пошел по революционным бостонским местам запоминать архитектурных свидетелей той далекой эпохи. Некоторые запомнил. Старый государственный дом, – Old State House, – с балкона которого народу была зачитана Декларация независимости, Устричный дом, – Union Oyster House, – откуда атаманы американской демократии отдавали приказы о ходе демократических преобразований, холм-бункер в Чарльзтауне, – Bunker Hill, – где прошла одна из главных баталий, и другие революционные места. Полезная таксисту информация на случай интереса пассажиров к истории славного американского города.
В общем, лиха беда начало. Или как говорили древние греки, начало – это половина всего. Так что, жди от меня теперь известий о моих таксистских маршрутах и вытекающих из них зеленых бенефитах.
Любящий тебя всегда, Костя.
Шестое письмо
Здравствуй, Женечка!
Получил я твое неопределенное письмо и отвечаю по свежим настроениям. Жизнь у меня началась рабочая, и путь мой таксистский весьма удачным оказался, хоть и обернулся такой пересеченной местностью, что под конец рабочего дня только асфальт в глазах сереет, да светофоры трехцветными пуговками перемигиваются. Повороты, развороты, переезды, перекрестки – и циферки кровавые в глазах. Красными цифрами на счетчике плата за проезд высвечивается и зелеными купюрами ко мне в кошелек перетекает. Доллар пятьдесят за посадку пассажира и пятьдесят центов за каждые четверть мили пути. И хотя заработал я за первый месяц негусто, но почувствовал главное – мой таксистский бизнес ни от чего не зависит, кроме как от наличия пассажиров. То есть, по большому раскладу, он зависит, конечно, от всякой случайности, или, как здесь говорят, от Божьей воли, но такие случаи я не рассматриваю, потому что, в конце концов, на все воля Божья, так что об этом даже и говорить нечего, а можно только посочувствовать подневольной человеческой судьбе.
Начало моего бизнеса со скрипом шло. Чтобы деньги на гостиницу не тратить, я стал ночевать прямо в такси. Так понравилось мне это новшество – работа по месту жительства, что я тут же заднее сиденье своей «лошади» под ночлег приспособил. Купил спальный мешок – койка получилась хоть куда. По Сеньке шапка.
Встал, конечно, вопрос о парковке лошади на время сна и отдыха ее арендатора, можно сказать, краеугольным камнем таксистского бытия в мой бизнес вклинился. С парковками здесь везде плохо, даже в гараже Бостонского кэба но ночам нет свободных мест, потому что арабы там друг к другу жмутся. А уж о парковках на улицах и говорить нечего. Все здесь расчерчено, размечено и на частную собственность поделено. И тут решение ко мне из таксистских маршрутов выплыло. Местечко, что я нашел, находится в Ватертауне – десять минут от Бостона по хайвэю. Тихое место, полный сервис одноэтажной Америки: полиция, почта, магазин, банк, кафе и прачечная. А главное – большая парковка. И цена на парковку вполне подходящая – двадцать пять центов в час. Машину на ночь поставил, двери закрыл – и спишь на заднем сиденье. А утром встаешь, и, как будто у тебя в деревне, петух кукарекает. Только здесь он кукарекает за Полицейским участком. И сразу все встало у меня на свои места – работа, сон и выгода от бизнеса. А практика языка какая! Можно сказать, в сжатые сроки таксистский английский освоил.
С утра и до ночи осваиваю местность и разговоры с пассажирами веду, стараясь к ним изюминку подбросить. Куда поедем, леди? Ньютон? Работал там. Разгружал кошачьи консервы у соотечественников.
– Бостонское Пастбище, сэр? Историческое место. Мемориальная колонна, лягушачий пруд, бездомная беседка.
– Фэньюэл Холл, джентльмены? Дюжина ресторанов под одной крышей. Наверняка не ошибетесь в выборе.
– Ресторан Антония на четвертом пирсе? Во всех проспектах по Бостону лучший ресторан года.
– Улица Ганновер, сэр? Все итальянские рестораны на этой улице лицом к лицу.
– Устричный дом? Разумеется, знаю. Штаб-квартира демократических преобразований в дни подписания Декларации за независимость. Старейший ресторан в Америке. Место обитания французского короля, который на чердаке жил в Устричном доме. Французский язык он в Бостоне преподавал будущим американским президентам. Жить-то на что-то надо было в непростые перестроечные времена Свободы, Равенства и Братства.
– Чарльзтаун, леди? Конечно, знаю. Холм с обзорной башней и монумент. С парковкой в Чарльзтауне плохо, узкие здесь улицы, так что две машины порой не разойдутся. Города раньше под лошадей строили.
Так вот и город учу, Женечка, и английский. Бостон-то город небольшой, но запутаться в его улочках можно запросто, так что долго потом не распутаешься – как коровы триста лет назад на водопой прошли, так потом за ними улицы и проложили.
А рано утром мне петух за Полицейским домом побудку делает. Десять минут по хайвэю – и я у Трех гостиниц. Так здесь таксисты место встречи называют – гостиницы Шератон, Мариотт и Хилтон. Вроде площади трех вокзалов в Москве, со скидкой на привокзальные размеры и на число приезжих. И лошадка моя железная, с рекламной кубышкой на крыше, с каждым днем все ловчее становится. Кроме заработка по счетчику имею чаевые. С коротких поездок по два-три доллара сверху, а с длинных по пять-шесть. Так что, теперь покушать себе могу позволить не только в макдональдсах, а захожу в недорогие кафе. После завтрака четыре часа в предвечернем режиме езжу. Мало кому в это время такси требуется. А потом ночная жизнь города и извощика начинается. Гостиницы, Гарвардский университет, Кливлендский круг, Северный конец, Южный конец и время ресторанов: «Выше нос!», «Дом Блюза», «Последний отдых Дика», «Кафе тяжелого рока», «Голос народа», «Дух Бостона», «Сейф», «Прогулка слона», «Капитальный гриль», «Законная морская пища», «Кафе Хлопкового леса» и «Боб, это шеф!». В порт заезжаю, куда раз в неделю заходит океанский лайнер, и если подъехать прямо к его прибытию, то несколько раз успеваешь сгонять от лайнера к близлежащей портовой гостинице. Три поездки – и тридцать баксов в кармане. Хотя морские туристы здесь прижимистые. Боингом-то через океан дешевле.
Август здесь самый жаркий таксистский месяц, по случаю заезда студентов в бостонские колледжи. Дети в вузы собирайтесь, петушок пропел давно! Студенческая молодежь катит со всех уголков страны, а вечером по кабакам разъезжает. Просто кабацкий Гарвард какой-то по всему кембриджскому околотку.
– Куда поедем, джентльмены? В «21-ю статью»? Конечно, знаю. И правильно сделали, что конституционной статьей сухой закон отменили.
– «Парк Виски», джентльмены? Открыт с заката до рассвета.
– «Последнее Ура», мисс? Знаю все бары в Бостоне, а уж «Последнее Ура» в первую очередь. Поэтому первым делом и рекомендую.
Вот такие разговоры с пассажирами у меня бывают и, соответственно им, материальный осадок в кошельке – портретик к портретику и циферка к циферке.
Но больше люблю длинные поездки, куда-нибудь в пригород, потому как сразу хорошо зарабатываешь. Не зря лошадь гоняешь, Пегаса своего бескрылого. Мчишь по пустынному утреннему хайвэю – эх, птица моя быстрая, железная! – и дымится сзади дорога, и гремят мосты, и разорванный в куски воздух. Какой же русский не любит быстрой езды! Днем иногда заезжаю на пляж. Поставишь лошадь у тротуара, ляжешь на белый песочек и смотришь на бостонские небоскребы в солнечной дымке. У меня здесь даже свое местечко появилось, помеченное обглоданным остовом дельфина – белеет клавишами ребер на фоне моря голубом.
Вот так поездишь по Бостону, денежки соберешь, и подумаешь – может быть, это все умные дяди сказочки придумали об экономических спадах да подъемах? Потому что главные подъемы здесь, как мне кажется, не экономические, а дорожные. А когда за тобой вереница кэбов в хвосте идет, то только и смотришь, как бы чего не вышло с твоим железным футляром на колесах. Так что не принимаю я никакие нелепости моего существования в домике с широкой коричневой полосой по борту «Boston Cab», а люблю тебя по-прежнему.
Однако пора мне заканчивать. Завтра новый день – циферки красные и банкноты зеленые. Но ты пиши мне чаще и убористей. Зрение у меня теперь острее становится. Пассажира издалека различать нужно.
Любящий тебя, Костя.
Седьмое письмо
Здравствуй, Женечка!
Хотел я тебе сразу во вторник написать, когда о нью-йоркском кошмаре узнал, а смог только через неделю. Во вторник утром подумал, что поеду в монастырь, и от них письмо тебе черкану, но не дали мне монахи. Приехал в монастырь – а там скорбный молебен идет за всех ушедших в одночасье в лучший из миров. И когда я эту всеобщую скорбь увидел, то долго стоял вместе со всеми, к сумрачному лику Христа у закопченной стены прислонившись. Много во вторник прихожан в монастыре было, и у каждого в руке свеча горела, как будто молитва их на множество светлячков расщепилась. Потом скорбная трапеза была, но на нее я не пошел. Не до трапез мне теперь, а как бы ренту за машину покрыть.
Только не покрыл я ренты ни во вторник, ни в среду, и ни в какой другой день недели. Умер таксистский бизнес в Бостоне в одночасье. Уже во вторник приказал долго жить, и моя струйка долларов в асфальтовых берегах свернулась в пустой кошелек. Аэропорт во вторник закрыли, туристы разъехались, и пассажиров – хлеба моего насущного – много поуменьшилось. А поскольку все лошади кушать просят, то и получилась у таксистов конкуренция за место у кормушки. Всякое парнокопытное у тебя из-под носа горсть овса норовит выхватить. И хотя запас денег на аренду лошади у меня есть, все-таки жаркий август месяц был, но если сальдо с бульдо у меня вскорости не сойдется, то придется мне ставить дорогую мою железку в стойло, и тогда, наверное, на долгие времена.
Оттого я не писал тебе до сегодняшнего вечера, что всю неделю по улицам волчонком крутился. Даже закусывал на рабочем месте. Да что толку? Как Бостон со вторника обезлюдил, так до сих пор полумертвый стоит. А что в Нью-Йорке сейчас делается, и сказать страшно. Братская могила там. Хоронят два небоскреба. К Харонам! Вход всем посторонним. Такой вот, Женечка, здесь Армагеддон произошел. Уж не знаю, что в Москве о нем слышно, а я теперь каждое утро в телевизор краешком глаза поглядываю, когда у Трех гостиниц за пассажиром в таксистской очереди стою. Смотрю в большой телевизор в фойе, где каждый час одни и те же кадры показывают – синее небо, серебряные самолетики, а потом кроваво-белые языки пламени из небоскребов и серые облака над руинами. Дьяволиада почище булгаковской, потому как отрезанных голов на том Армагеддоне были тысячи. Как будто не Аннушка масло на асфальт пролила, а невидимая ведьма небесный булыжник так умаслила, что по нему под трамвай два небоскреба с их обитателями соскользнули.
И после того Армагеддона одна мысль забилась во мне весомо, грубо, зримо, что все мы у Бога в одной кошелке сидим, хоть и лелеем свои тщедушные надежды, что в разных. А потом другой вопрос мне душу стал разжигать: «быть или не быть?» И хотя сравнение немытого и небритого таксиста с принцем королевских кровей хромает, к тому же времена теперь другие – блажен, кто посетил сей мир в его сраженье с терроризмом – но для меня этот вопрос главным пунктом моего бытия встал. Тварь ли я таксомоторная или право имею на капельку квартирного счастья в отечественных краях? Вот и решил я, что имею право! Потому что ничего другого, как это право иметь, мне больше не остается. Еще не вечер, еще не Хиросима, а только бизнес.
День мой в тот вторник начинался удачно. Проснулся я под побудку полицейского петуха –над всей Америкой безоблачное небо – подумал, что удачный день должен быть. Поехал из Ватертауна к Трем гостиницам через Кембридж. По этому маршруту я часто езжу, чтобы пассажира по дороге подцепить. Так и есть. У Гарвардской площади студент голосует. Это я уже потом понял, когда подробно обо всех самолетиках узнал, что студент тот, похоже, как раз на один из обреченных самолетов и опаздывал. И компания та же была, и время вылета. Так что неизвестно, опоздал бы он в гости к Богу или нет, если бы меня по дороге не встретил.
А когда я того студента в аэропорту высадил, ко мне вдруг дама запрыгивает. Я ей: «Быстрее садитесь, леди, потому что брать пассажира с терминала мне инструкция не позволяет. Лицензию могут отобрать, а без лицензии я – как без родного отечественного будущего». Она вмиг запрыгнула, и в Ватертаун маршрут заказала. Я тогда подумал, что будто медом место моего ночного таксистского причала намазано. А когда даму высадил, то решил уже не спешить, ведь с двух удачных поездок у меня пятьдесят баксов в кармане было, и спокойно позавтракать на лоне природы под громкие песни кузнечиков и недоверчивые взгляды водных черепах. Заехал в «Хлеб Панеры», взял любимый кофе и ветчину в булке, и только часам к одиннадцати обратно на таксомоторные маршруты вышел. А когда к Трем гостиницам возвращался, почувствовал, что что-то не так в округе. По небу я это понял, потому что в небе в тот час ни одного самолета уже не было, а они по утрам всегда над городом летают. А тут два истребителя летят низко-низко. Чудеса, думаю, в решете, да и только, но потом решил, что это авиационные сальто-мортале в городе начались, вроде праздника воздухоплавания. И только потом узнал, что, когда те два небоскреба в Нью-Йорке пар выпустили, то всем самолетам, находящимся в тот час в воздухе, было приказано немедленно приземлиться где угодно. А те самолеты, что из-за океана летели, обратно за океан завернули. У Трех гостиниц очередь таксистская подлиннее обычной была, но этому я значения не придал. Подумал, что постою и возьму пассажира. А так как первый пассажир у меня обычно аэропортовский бывает, и сразу двадцать баксов на нем имеешь, то можно и подождать. Но первый пассажир меня спросил, открыт ли вообще аэропорт, на что я ответил, почему он должен быть закрыт? И тут пассажир маршрут изменил и попросил вместо аэропорта ехать на Железнодорожную станцию, чем мой расчет с двадцати баксов на семь сбил, спросил, не знаю ли я, когда ближайший поезд на Нью-Йорк. Я, как знающий свое дело таксист, ответил, что на Нью-Йорк поезда ходят часто, по четыре-пять в день. Тут он просветлел и успокоился, и больше меня ни о чем не спрашивал, а у Южной станции дал чаевых пять долларов. Я подумал – щедро это на плату в восемь долларов пятидолларовые чаевые накидывать. А когда следующий пассажир ко мне сел, то спрашивает: «Радио у вас есть?» Я ему: «Есть, но не люблю музыку. Отвлекает за рулем». А он: «Значит, из Нью-Йорка новостей не слышали. А там самолет с курса сбился и в Центре мировой торговли свой полет закончил». То есть, тогда еще не знали, что не случайно тот самолет с курса сбился, а преднамеренно, потому как вслед за этим преднамеренные события продолжались. А уже когда третий самолет в Пентагон влетел, то всем стало ясно, что происходит. Я же, как пассажира высадил, радио сразу включил. А там о катастрофических нью-йоркских событиях по всем каналам передают. О первом самолете, о втором, о третьем и о четвертом, который на Белый дом был нацелен, но до места не долетел. Так что нет больше в Нью-Йорке Центра мировой торговли, а у пентагоновского Знака качества одной стены не хватает. Решил, что хорошо бы немедленно в телевизор глянуть, как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз на слух не уловить. Поехал к Трем гостиницам, где телевизоры в фойе Шератон с улицы видно. И увидел – над всем Нью-Йорком безоблачное небо, а потом серебряные самолетики, кроваво-белые облака и опускающийся к земле, будто на колени, Центр мировой торговли. И все это, как будто в блокбастере каком. Только некиношные крики очевидцев, вероятно, рядом с телекамерой стоящих, правду о смерти выдают. «О, Боже! О, Боже! Они прыгают головой вниз!». Смотрел я и поначалу не верил, что все это точная реальность, а не ловкая режиссерская работа голливудского фраера.
Бизнес же мой почти сразу приказал долго жить. И когда я это понял, но когда понял, то вспомнил известное – все мы живем в желтой подводной лодке, так что, никого из нас Божья воля стороной не обойдет, если наметит. До вечера во вторник у меня всего три пассажира было. В среду шесть, в четверг столько же. Обычно дневную ренту я к обеду покрывал, а после обеда на себя работал, а теперь только к воскресенью за полных двенадцать рабочих часов в день суточную ренту на лошадь смог покрыть. И оставались мне после этого крохи да блохи. Туристы из Бостона разъехались – кто на поезде, кто на автобусе, а кто компанией из пяти человек до Нью-Йорка такси брал. Только мне в Нью-Йорк не подфартило поехать, а если бы повезло, то можно было бы уже вечером с тремястами долларов назад вернуться – так отсюда такси до Нью-Йорка стоит. И чаевые солидные на такую поездку вышли бы, так что и все четыреста баксов имел бы. Поначалу еще на ночную жизнь была надежда. А теперь какая ночная жизнь? И разговоры с пассажирами стали сухие, как сухофрукты.
– Гарвардская площадь, сэр? Тринадцать долларов от «Мариотт». Что думаю о событиях в Нью-Йорке? Думать тут нечего. Остается только баранку крутить.
– Чарльзтаун, леди? От Гарвардской площади десять долларов. Нет, я не араб. А вы подумали, что араб, потому что волосы черные? Да, те террористы все арабами были, но я к ним никак не леплюсь.
И у всех на языке теперь одна тема – террористы здесь, террористы там и как спасти Америку от террористов. И все подозрительно на меня через пуленепробиваемое стекло смотрят, все больше на мои черные волосы, так что я даже подумал, уж не перекрасить ли мне их от греха подальше. Все-таки береженого Бог бережет.
Агрессивные пассажиры тоже попадались. Везу одного, а он в пуленепробиваемое стекло как начал барабанить: «Вот она – расплата за геноцид американских индейцев!» В другой раз трое бугаев-бейсболистов ко мне сели и начали спорить о том, где главного террориста планеты искать, в Тибете или на острове Пасхи. А потом сошлись на том, что нужно поверить правительству и искать его в Афганистане, и Афганистан этот, как самое нехристианское место, взорвать вместе с террористами. Я ненароком подумал, что сейчас с его бейсбольным запылом от моей железки консервные огрызки останутся, но третий бугай, самый спокойный, когда мы к стадиону Красных Носок подъезжали, заметил, что пора платить извощику по счетчику: «In God we trust. All the rest must be paid in cash».
Еще студенческая компания была – от Гарварда в Ньютон. Сначала мое мнение о террористах хотели узнать, и выясняли, араб я или не араб, и как к арабам отношусь. А когда я сказал, что я русский, то они засомневались, однако, поверили, по крайней мере, что не араб. А дальше начали спорить о том, какое землетрясение в Калифорнии или смерч в Техасе может сравниться с тем, что в Нью-Йорке произошло. Один студент особенно красноречив был: «Невиданный террористический акт со времен Декларации прав человека! Небывалый террор третьего мира против демократии! Атака варваров на святыни цивилизации! Нужно показать всему миру, чтобы весь мир содрогнулся!» Я тоже хотел было, как представитель второго мира, свое слово вставить, да подумал, куда мне, с моим русско-таксистским английским против гарвардского образования. Так что мирно тех ребят у их ньютоновского дома с семью фронтонами и одним мезонином высадил, спокойной ночи им пожелал, чаевые взял, развернулся к Ньютону задом, а к Бостону передом и поскакал за новыми пассажирами.
А вечером столкнулся с блюстилем закона в лице агента ФБР. Остановился по пути из Ньютона в Бостон, в Данкин-Донатс зашел кофейку перехватить, возвращаюсь в машину, а на меня в зеркало обратного вида два глаза, не мигая, смотрят. У меня сразу в голове забарабанило: ограбление? нападение? А потом: а как он в машину-то сел, если я двери запер? Не иначе, как непростое ограбление будет, а со смыслом. Вспомнил слова преподавателя-полицейского, как себя нужно вести во время нападения – не паниковать и сразу отдать все деньги. А два глаза на заднем сидении мои мысли как будто прочитали и удостоверение мне со стальной пятиконечной звездой через пластиковую перегородку показывают: «Я и есть полицейский. Хочу задать вам один вопрос». Я ему: «Добрый вечер, сэр. Куда поедем, сэр?» А он: «Поезжайте прямо и никуда не сворачивайте». Ну, я и еду прямо, а сам думаю, что мне сейчас будут счет предъявлять? А он привычную музыку начинает: «Что Вы думаете о событиях в Нью-Йорке?» Я ему: «Что же тут думать, сэр? Небывалый террор третьего мира против демократии! Погибла Помпея, когда раздразнили Везувий. Могло быть и хуже». А он: «Вы, что, итальянец?» – «Ни, Боже мой, сэр. Чистейший славянин. В том смысле, что не англосакс и не германец». А он: «Понятно. Русский. Ну, и что же еще могло быть хуже?» Тут я понял, что не то что-то говорю, и замолчал, а он карты мне раскрыл: «А знаете ли Вы, что один из террористов работал таксистом в компании Бостонский кэб, той самой, где Вы машину арендуете?» Я так к рулю и прилип. А он смотрит на меня и ни о чем больше не спрашивает. Минут пять так смотрел, агентурным взглядом. Я за это время и Русский угол проехал, и улицу Бикон, и чуть не у Стадиона Красных Носок оказался, а он говорит: «Потому Вы ничего и не знаете, что вам нечего знать. Я здесь выйду». Я машину остановил, он сунул мне деньги и исчез так же тихо, как появился. Я минуту стоял, ничего не соображая, к чему это было и зачем, а потом как помчусь из Бостона! И только на парковке в Ватертауне спохватился – зачем я лошадь по хайвэю так гнал, если никто за мной не гнался? Вот такая, Женечка, встреча с законом у меня произошла. Могло, впрочем, быть и хуже.
А на утро, как проснулся – сразу к Трем гостиницам. Супружеская пара ко мне садится. Говорят, что из Ванкувера в Бостон приехали, а тут и попали в этот переплет, хотя все, что хотели в историческом городе посмотрели, и на самый европейский из всех американских городов взглянули сполна. А потом супруга как понесло, что, дескать, какая вера должна быть в Аллаха у тех террористов, чтобы во имя веры героями нашего террористического времени стать. Сам он, конечно, такую веру осуждает, но шапку перед ней снимает. Хотел я ему на это ответить, что если бы по вашему ненаглядному домику в Ванкувере, в райском уголке на лоне природы, самолетиком стукнуть, то вы бы, наверное, уже не перед верой воинов-смертников Аллаха шапку сняли, а перед своим домом-пепелищем. Да не сказал. Чаевые были нужны.
Много теперь говорят про иммигрантов и иммигрантские вопросы, и как сделать Америку американской. Одна дама по радио распаялась, что нужно немедленно всех иммигрантов, легальных и нелегальных, и даже тех, которые американское гражданство получили, депортировать, на что комментатор ей сожалел, что этак вся страна подлежит депортации, давайте выбирать, с какого колена в родословной американских граждан депортацию начинать. В общем, виноватого все здесь ищут. Ну, а виноват-то, известное дело, стрелочник, то есть, в приложении к настоящему времени, – араб. Так что, пуленепробиваемую перегородку я теперь не опускаю.
Впрочем, всплески в доходе случаются. Приехала сюда на днях русская правительственная делегация на какую-то конференцию. Через Аляску до Бостона добирались, – «from see to shining see». Три дня в Шератоне жили. Стою я в таксистской очереди и вижу – соотечественники из гостиницы выходят. Ну, я соотечественников сразу признал, по взгляду. И они меня сразу признали, рыбак – рыбака видит издалека, и за три дня, что они здесь жили, я их туда-сюда-обратно возил, и за счет соотечественников свой бюджет поправлял. Короткие, впрочем, все поездки были: по центральным магазинам, в Маршал Филд и в Мейси – это здесь вроде ЦУМа и ГУМа. А куда еще русские правительственные люди в Америке могут ходить? И каждый из делегатов мне свои прогнозы норовил высказать, как будто я в политике Копенгаген какой: «Будет третья мировая война», «Америка станет концлагерем», «Сначала ударят по Афганистану, потом по Ираку, потом по Судану, а потом такое начнется, что одна только Россия и уцелеет». Все мое мнение хотели узнать о текущем моменте мировой истории. А у меня ни мнения, ни политического сознания, а только циферки кровавые в глазах. Один делегат преклонного возраста, впрочем, меня, похоже, понял. Сидел-сидел в машине, а потом задумчиво так и говорит: «Как там, в Ливии, мой Постум, или где-там? Неужели до сих пор еще воюем?» А к чему это он сказал и при чем здесь Ливия, я не понял. Хотя, может быть, именно в Ливии, по его мнению, главный террорист планеты прячется.
Меняется город, Женечка, – меняется человек. Полиции на улицах прибавилось. Так и шныряют по всем закоулкам на своих «фордах», так и рыщут, сине-красными огнями в ночи перемигиваясь. В тех местах, где пьянки да гулянки шли, спокойно стало. Чинно теперь народ гуляет, меньшим числом и умением. А в одном месте, на Северном конце, где воинская часть расположена, то ли пожарная команда – мешки с песком лежат, и пулеметы из них торчат – на войне как на войне. То есть, похоже на то, что где-то скоро начнется война. Много разговоров идет о том, с кого начать, с Афганистана, Ирана, Судана или с каких-нибудь еще заморских территорий. Ну, да выбрать-то, будет не трудно. Была бы территория, а ракеты на нее найдутся.
И ракушка моя железная с широкой коричневой полосой по борту мне теперь вроде убежища стала. Мой дом – моя крепость. Террористы от Аллаха, братская могила на Манхэттене, пулеметы из-под мешков с песком – это все по ту сторону Добра и Зла теперь осталось. А по эту сторону – вот он, мой уголок, который сальдо с бульдо сводит, – руль, четыре колеса и красные циферки перед глазами. Полтора доллара за посадку пассажира и пятьдесят центов за каждые четверть мили пути. И ренту на ракушку, несмотря на мое близкое финансовое дно, мне не снижают, так что деваться мне некуда – либо пан, либо бездомный.
Были у меня и личные дорожные неприятности. Сначала авария случилась. Вдрызг китаец мою лошадку раскормяшил. В Китай-город по делам спешил, и на красный свет рванул мне наперерез. Говорят, поспешай не торопясь. Хорошо еще, что пассажира у меня в тот момент в машине не было. Жаль было китайца. Мне компания в таких случаях новую лошадь выдает или старую ремонтирует и ренту за непредвиденные часы простоя не взимает. А китаец этот, оказывается, год на «додж» свой копил, недоедал и недопивал, наконец, купил его, и нате! В своих санях с умом ездить надо! Потом вторая авария была. Возвращался я в Бостон с родного ватертауновского пристанища ни свет, ни заря в надежде, что у Трех гостиниц первый к таксистской кормушке подскочу, а тут меня в багажник на хайвэе и трахнули по полной программе. Только успел в руль вцепиться, чтобы кувырком по хайвэю не полететь. Хотел было за злодеем в погоню, да куда там. Заднее колесо моей лошадки от удара чуть ли не квадратным стало. А на трех колесах, сама понимаешь, какая погоня? Это все равно, что на костылях за Ахиллесом. И как назло ни номера злодейской машины не запомнил, ни машину его не разглядел.
А потом еще кинули меня на баксы. Случилась у меня поездка в Вустер. Это от Бостона по счетчику семьдесят долларов. Когда ко мне пассажир у Южной станции сел, то я такой поездке обрадовался и потерял бдительность. Забыл совет того преподавателя-полицейского, что за длинные поездки с пассажира нужно предоплату брать. Ехали мы до Вустера молча, пассажир книжку читал. Меня впрочем, спросил, откуда я здесь, а когда я ему сказал, что я русский, то он жалостливо так на меня посмотрел, и попросил притормозить. Зашел в Макдоналдс, сказал, что через минуту вернется, а сам через черный вход от меня и утек. И потерял я на этом вустерце половину дневного заработка. Книжку свою он мне, правда, на заднем сиденье оставил. Знаменитая книжка оказалась – Catcher in the Rye. Наверное, для того и оставил, чтобы я во ржи умным ловцом был.
Но несмотря ни какие дорожные отклонения, вера моя, Женечка, со мной, и все души моей излучины незримой нитью к мечте о нашем с тобой уголке в родных пенатах привязаны, ради которого мне нынче место на другом конце света, в железной ракушке с коричневой полосой по борту «Boston Cab». И с дороги своей таксистской я не сойду. Буду в дороге молиться на то, чтобы Бог зеленую струйку баксов мне не перекрыл, как кислород задыхающемуся в бездомном мире. И ты, Женечка, за меня молись.
В общем, старался я тебе о текущих событиях коротко рассказать, а письмо длинное получилось. Ну, да ведь, известно, краткость – сестра таланта, хоть и держит своего брата в черном теле. К тому же совсем поздно теперь на ватертауновской парковке, и до утра остается всего четыре часа. Первого пассажира, как голодную рыбку на рассвете, буду ловить.
Всегда твой, Костя.
Последнее письмо
Здравствуй, Женя!
Вот, оказывается, почему ты так долго не писала мне, и настроение в твоих письмах было такое сомневающееся. А ларчик-то, оказывается, просто открывался – одним поворотом ключа. Или уже весной ты все решила не в мою пользу, но хотела попридержать меня, как запасной вариант, на случай провала основного? Но если это так, то ты зря скряжничала, а сказала бы сразу, что не по пути тебе с Иваном, не помнящим родства, без квадратных метров в отечественных пределах. Так что запоздалые твои извинения о том, что ты другого любишь и выходишь за него замуж – это тема теперь никчемная. Никаких извинений мне от тебя не нужно. Ведь, в конце концов, каждому в жизни своя дорога. Да и что такое наша жизнь, как не дорога, и что такое мы сами, как не прилагательные к ней – к дорогам и дорожкам, к извилистым тропинкам и уходящим к горизонту хайвэям, от одних светофоров до других?
Не получилось у нас с тобой совместных квадратных метров пополам. Не вышло у нас квартирного волшебства – и осталась иголка в яйце, яйцо в утке, а утка в зайце. А может быть, не в зайце, а в том золотом шарике в четыре обхвата, что у главной рождественской елки здесь стоит. Гигантская елочная игрушка, как будто упавшая с ветки. Часто я мимо того шарика сейчас проезжаю, и когда проезжаю, то почему-то тебя на нем представляю – ту девочку на шарике земном.
Однако ответ я тебе пишу не за тем, чтобы метаморфозами воспоминаний по волнам моей памяти растекаться, а чтобы точку в конце нашей главы, со своей стороны, поставить. А точка эта, как и тебе того хочется, у меня мигом обрисовалась. Вроде постскриптума какого к словам поэта, которые ты, в день отъезда в деревню с нашей общежитской койки, повторяла. «Кто может знать при слове расставанье, какая нам разлука предстоит?» Нет таких знатоков. А на нет – и суда нет. Так что обрел я свое жилищное счастье – может быть, короткое, но ясное – не в родных пределах, а в американских краях. Вот оно – мое счастье на колесах. Руль, счетчик с красными цифрами, кожаные сиденья и сувенирный колокольчик к зеркалу заднего вида в кубышке моей привязанный. «Jingle bell, jingle bell, jingle all the way…». Все свое вожу с собой.
И остается после такого обретения – ищущий да обрящет – дорога, дорога, дорога. Ровная кромка зимнего леса бежит вдоль серой асфальтовой ленты, и чайка по курсу, как синяя птица, летит впереди. А потом высадишь пассажира, положишь деньги в просторный кошелек – и на душе станет светло и ясно от единственной веры в мой железный дом на колесах. Вот мой дом, вот мое спасение, и не по ту сторону отчаяния, а по эту сторону бытия.
Прощай, Женя. 2004, 2005. Москва