ЗАПИСКИ ИНТЕЛЛИГЕНТНОГО ДОМОВОГО. Борисов В.А.
Глава1.
Здравствуй неизвестный читатель! Нет, пожалуй, слишком пафосно. Лучше проще. Ну, на пример так. Здравствуйте. Меня зовут Всеволод Андреевич. Я обыкновенный домовой, до последнего времени проживающий в доме Пашковых, в Москве.
Хотя если быть честным, я отнюдь не обыкновенный домовой. Я очень грамотный, культурный и интеллигентный домовой. А самое главное, я последний из домовых, обитающих в центре Москвы. Была еще парочка неплохих моих соплеменников, проживающих в подвалах Манежа, но после столь неожиданно случившегося там пожара, они, обожженные и опаленные, сбежали куда – то, вроде бы в старинный особняк на Алтуфьево, но опять же, это может быть всего лишь слухи….
Итак, как я уже упоминал выше, домовой я грамотный, обладающий прекрасным слогом, и изысканными манерами, хотя мои недоброжелатели (как ни странно, были и такие), утверждали, что я несколько высокомерен и честолюбив. Не верьте им, я сама скромность!
И если в моих записках и звучат иногда слова в превосходной форме, касаемые моей персоны, так это не от высокомерия, а лишь от точной, безукоризненной, констатации фактов в описании определенных событий.
Так вот господа, я не просто грамотный домовой, что, честно говоря, большая редкость среди нашего брата, но и домовой, идущий в ногу со временем. Я даже освоил компьютер.
И иногда, бессонными ночами, когда за запыленными окнами качаются желтые ареолы фонарей (не правда ли элегантно сказано?), я выхожу в Интернет, и блуждаю по нему, в поисках родственной, и такой же, как и моя одинокой души.
Правда после моих блужданий, к нам в дом приходит мастер, высокий, прыщеватый молодой человек, в мятом, темно – синем халате, и, удивляясь, постоянно упоминая названия каких – то хитрых вирусов производит полную переустановку и перезагрузку компьютера, вводит новый, хитроумный и очень сложный пароль. Наивный мальчик. Он, к сожалению даже и не предполагает, что в момент всех его манипуляций, я скромно стою у него за спиной, и не торопясь, записываю обо всех, его нововведениях. А как иначе?
Свои записки, я отпечатал и скачал на дискету, и подписал скромно – ‘Записки домового’.
Я всегда ношу ее с собой, и если она попадет в руки обыкновенным людям, это может означать только одно – всеми уважаемого Всеволода Андреевича уже, к сожалению, нет рядом с вами, и значит они, те, кто вырвался из многовекового заключения в Московских подземельях взяли верх и над нами, существами более тонкой субстанции, чем люди, и над самими людьми, мнящими себя единственными полноправными хозяевами нашей, многострадальной планеты. Да хранит меня высший разум. И так, я начинаю….
И опять, под новый год, что, к сожалению, становится у природы странной привычкой идет дождь, довольно крупный и холодный. Струйки его стекловидными змейками сползают сверху в низ по стеклу моего родного чердака, где я проживаю уже без малого двести лет. Некоторые из домовых предпочитают подвалы, но лично мне, эстету подвал как-то претит — сыро и не уютно жить многие годы среди труб, по которым стекают человеческие экскременты, а из соседей, лишь мохнатые, малокультурные крысы с их длинными, голыми хвостами.
У меня же на чердаке, масса интересных предметов, снесенных сюда людьми за ненадобностью, но лично мне очень и очень дорогих. Чего стоит хотя бы вон тот, пропыленный шифоньер, стоящий возле окна. Сколько пылких возлюбленных просидело в нем за два столетия, в ожидании, когда ревнивые мужья их любовниц уйдут на службу, или просто-напросто уснут. Один из них даже на стенке написал возвышенным слогом — ‘’ Темницы рухнут и свобода, вас примет радостно у входа’’. Или возьмем, к примеру, мое любимое кресло качалку, где я люблю посидеть в тишине, покуривая предпочитаемые мной сигары ‘’ Корона’’, коими я обычно запасаюсь в соседнем табачном магазине, честно расплачиваясь золотыми империалами. Если б вы могли видеть удивленное лицо директора этого магазина, когда раз в месяц, утром, в своем кабинете он находит золотую монетку.
Но я отвлекся. Так вот, когда бы люди знали, чьи задницы покоились в этом прекрасном кресле, его бы моментально выбросили на аукцион, а сейчас оно стоит на чердаке, и лишь странная бирка – металлический ромбик с номером 2а.48, говорит о том, что где – то, в каком то запыленном фолианте, какой – то не менее запыленный архивариус, быть может, еще помнит о его существовании.
И вот, сижу я как- то в своем кресле, покуриваю сигару, и смотрю, как в котловане, что образовался после слома старой, но еще вполне рентабельной гостиницы, происходит нечто интересное. Какое – то оживление случилось, после почти трех месячного затишья.
Я еще в молодости отличался любознательностью (прошу не путать с вульгарным любопытством), а уж теперь то и подавно…. Я просто обязан быть в гуще событий, а как же иначе? Положение обязывает.
Оделся я как всегда неторопливо, и элегантно (это у меня в крови). Длинная шинель английского сукна моды начала девятнадцатого года, высокий котелок черного шелка, вместо трости длинный зонтик с ручкой слоновой кости, и непременно лаковые туфли — вот вкратце мой гардероб. Люди считают, что уж если домовые и существуют (интересно, а чьи ж это тогда записки вы сейчас читаете?), то непременно облачение их не больше, чем лапти, какой – то штопаный полушубок, и задрипанный треух. Но поверьте, так одевались мои собратья в период коллективизации, где – то в Сибири, а сейчас и там домовые стараются себя блюсти.
Ну да Бог с ними, с собратьями моими деревенскими. Спустился я по мраморной лестнице, и попал в предновогоднюю сутолоку. Кто тащит сетку с мандаринами, кто – полу лысую елку, а кто совершенно ненужные в быту электроприборы китайского производства. Подарки, одним словом.
Когда люди проходят сквозь меня, во мне это вызывает определенные, и часто противоречивые чувства. В — первых я в этот момент наиболее отчетливо читаю их, не всегда
достойные мысли, ну а куда денешься, издержки бытия, а во вторых, к сожалению, вижу все то, что они съели за сегодняшний, а то и вчерашний день и вижу, уж поверьте не в виде изначальных продуктов. Но, к сожалению, подобные эксцессы неизбежны, когда мне приходится находиться в городской толчее, ведь всем известно, что для большинства из смертных я невидим, и готов поспорить, что обязательно найдется какой ни, будь недотепа, желающий прошмыгнуть именно в том месте, где в настоящий момент бредет домовой – интеллигент. Чаще всего, мое присутствие обыкновенные люди не ощущают (если я, конечно, этого не захочу), но иногда, особенно представители интеллектуальных профессий, карманники, например, с их обостренным чувством опасности, или одаренные музыканты, пианисты и скрипачи со своими тонкими, чувствительными пальцами, ощущают определенное сгущение субстанции рядом с собой. Но и они, чаще всего с возгласом — Да, нет, не может быть!- бегут прочь от того места, где они почувствовали осязаемый человеческий силуэт, хотя пускай и не видимый. Вот отчего мне больше нравится гулять по городу где – то за полночь, когда и карманники, и музыканты по обыкновению все больше спят.
Выпростался я из толпы, иду вперед по проезжей части, с краюшку, вдоль бордюрного камня, здесь люди не мешают, но вот транспорт, так и норовит обдать тебя грязной водой, перемешанной с бензином и гнусными Лужковскими ингредиентами, которыми в последние годы, усиленно засыпают зимние улицы. Возле самого котлована, нашел я будочку милиционера, стоящего без дела возле ворот какого – то посольства, внушил ему, что в будочке его хочет согреться министр внутренних дел, и входить в нее ни под каким предлогом, ни как не возможно, присел на колченогий стул, и стал с интересом наблюдать за происходящим через небольшое оконце. Невидимый – то я невидимый, но мокнуть под дождем за просто так, тоже не хочется….
— Ну вы, мать вашу! – из кабины ржавого бульдозера с ярко белой надписью’’ ООО Копаем и Бурим’’, высунулся черный по уши машинист, и он же по-видимому самый трезвый среди остальных рабочих, начавших справлять новый год еще двадцать седьмого декабря.
— Мы будем в конце – то концов сегодня бурить или нет? Меня за зазря сожженную соляру Бурундучков по головке не погладит.
Из голубой, металлической бытовки, как то уж очень осторожно выползло пятеро рабочих, одетых в кто во что горазд, и нежно держась, друг за друга, направились на голос. Надо полагать, что неизвестный Бурундучков, обладал определенным авторитетом среди рабочих.
Обхватив впятером большой, заляпанный засохшей грязью штопор, они подняли его, прицепили к какой – то хреновинке сзади трактора, и, стараясь перекрыть треск трактора, нестройный, неспетым хором закричали — Давай! Жмииии!
Машина затарахтела, завибрировала всеми своими соединениями, бур вздрогнул, и нехотя начал вращаться, медленно, но верно погружаясь в грунт дна котлована. Судя по всему, либо этот самый грунт был слишком плотен для бура, либо мощность двигателя была слишком мала, одним словом бурение шло довольно медленно. Пятеро, с показным вниманием взирали на процесс углубления бура в землю, а потом, как – то незаметно, один за другим, вновь скрылись в своей бытовке. Осиротевший механик, вылез из кабины, несколько минут постоял в одиночестве, прислушиваясь к звукам, издаваемым буром, пнул зачем – то заляпанную красной, Московской глиной гусеницу бульдозера, а потом, махнув горестно натруженной ладонью, поспешил вслед скрывшимся за железной дверью коллегами.
Смеркалось. Наступал последний, предновогодний вечер. Над Москвой все шел и шел дождь, размывая огни рекламы. Люди спешили к домашним очагам, к тазам с оливье и жаренным куриным ляжкам, пробегая мимо огражденного яркой лентой котлована. Где-то на Сахалине, уже наступил новый год, и утомленные выполнением и перевыполнением люди, уже сидели за праздничным столом. Из солидарности к жителям Дальнего востока, буровая бригада на дне Московского котлована, тоже сидела за чем – то там, и в который уже раз, справляла новый год.
Да, честно говоря, и я, сидя в теплой, милицейской будочке задумался о чем – то своем, как всегда глобальном, упустив из внимания происходящее в котловане, где одинокий трактор, сжигая вонючую соляру, все крутил и крутил свой бур, куда-то вглубь древней Московской земли, на встречу всем тем ужасным событиям, невольным свидетелем которых сделала меня, моя врожденная любознательность.
Глава 2.
— Иииииииииииииииииииеть,- неожиданно громко и противно, словно железом по стеклу пропел бур, и провалился куда-то в пустоту. Я встрепенулся, и даже кажется, привстал со стула, настолько неожиданным и резким показался мне этот звук, после продолжительного, монотонного треска мотора. Мотор кстати, еще некоторое время пытался победить перекос, несколько раз громко чихнул, и изошел светлым, вонючим дымом. Даже я, в своем наблюдательном пункте почувствовал приторно – мерзкий запах обгоревшей проводки, а уж на работяг, внутри бытовки, он подействовал чем-то вроде будильника.
Уставший электорат, чем-то напоминающий группу саперов, как-то уж очень заторможено направились к заглохшей машине, стараясь от чего-то ступать след в след.
— Японский городовой,- взволновался бульдозерист — Да неужели метро?
Ближний из работяг, подложив возле бура свою блестящую от мазута телогрейку, осторожно прилег на нее, и, приложив свое чуткое ухо к дырке, в которую ухнул бур — затих, прислушался и даже как будто бы уснул. Но тем ни менее, через пару минут, слегка отрезвев под холодным дождем, он поднялся, вытер зачем-то свои грязные сапоги об собственную телогрейку, и уверенно обронил.
— Неа, точно не метро….. И света нет, и поездов не слыхать. Надо звонить Бурундучкову, что бы после праздников, выслал сюда аварийку. И вообще, мы, что каторжные до ночи пахать? Пойдем переодеваться, скоро новый год. Куранты скоро….
Рабочие, быстро, как только смогли, скрылись в бытовке, и через некоторое время, уже переодетые, с трудом поднимались по крутой, дрожащей под их неверными шагами лестнице, поднялись наверх. В котловане наступила полная тишина, и лишь по жестяному колпаку, накрывающему большую, освещающую котлован лампу, неторопливо шлепал новогодний дождь.
И в тот самый миг, когда я уже собирался уходить к себе на чердак, в котловане почувствовалось какое – то движение. Через дыру, проделанную буром, выцарапались на поверхность одна за другой несколько крыс. Я думаю, не меньше пяти – семи. О господа! Я конечно не биолог, но крыс мне за мои – то годы приходилось видеть много и разных. Я видел потертых и озлобленных — в камере боярыни Морозовой. Упитанных, с густым, курчавым мехом — в пельменном цеху Останкинского мясокомбината. Мутантов с красными глазами и метровым хвостом — во втором Московском метро… Но эти звери , величиной с французского бульдога, с такими же огромными ушами, они выползли под яркий свет фонаря, страшные, почти белые, с большими ,желтыми резцами с палец длинной, и совершенно слепые. Покружив на месте, они выстроились в цепочку, и вначале неуверенно, но потом все быстрее и быстрее, побежали по склизкой глине, постоянно принюхиваясь, словно охотничью собаки. Крысы явно спешили догнать ушедших работяг, запах ног, которых еще не выветрился.
Хотя я и домовой, и мир людей мне достаточно чужд, но допустить крысиное пиршество, где главным блюдом будут пьяные рабочие все ж таки я не мог, и переместившись на край обрыва, ваш покорный слуга элегантным движением сбросил деревянную лестницу в котлован. Гигантские крысы, словно почувствовав, что обед отменяется, с каким — то мерзким полу писком, полу шипением стали кидаться на отвесные, глинистые стены котлована. Но только некоторые из них смогли подняться чуть выше метра вверх, остальные просто в злобе кружились по дну.
Я как завороженный, смотрел на их потуги, как вдруг, одна из крыс, при падении со стены котлована, видимо подвернула свою лапу, она обиженно запищала, и тут случилось нечто неожиданное. Все остальные ее собратья, видимо обладающие превосходным слухом, накинулись на неудачницу, и вмиг растерзали ее. Даже я, видавший виды домовой, присутствующий при многих кровавых событиях произошедших в Москве, и то был потрясен этим крысиным цинизмом и беспощадностью. Буквально в несколько минут, от поверженной крысы не осталось даже клочка шкурки.
Наблюдая за процессом крысиного каннибализма, я чуть не пропустил самого главного. Из отверстия, прямо по мокрому буру, на поверхность дна котлована стали выбираться ужасного вида призраки. Сумрачные , землистого цвета лица, согбенные фигуры, облаченные в странного покроя платья, но не позднее конца шестнадцатого века. Я таких, разве что в музеях видел. Люди по незнанию, считают домовых и призраков с привидениями чем – то родственными. Но это далеко не так. В отличие от приведений, мы, домовые рождаемся таковыми, а вышеупомянутая нечисть, не что иное, как не успокоившиеся души, по большей части очень грешных людей.
И еще, домовых нельзя увидеть, если только они сами того не пожелают, а призраков люди обычно прекрасно видят, хотя и иногда не столь отчетливо, как все окружающее.
У нас, у домовых, с призраками существует, что-то вроде негласного соглашения. Мы им не мешаем заниматься их, обычно довольно неприглядными делишками, а они по большей части не появляются там, где обитают мои сородичи.
Но эти призраки, явно слишком долго находились в заточении, и по всей видимости о соглашении и не слыхивали, по крайней мере, увидев меня( а призракам дано видеть тонкую материю), они принялись отчаянно жестикулировать, указывая своими полуистлевшими перстами на вашего скромного слугу. Один из них, в красного шелка балахоне, разводя руками, приподнялся в воздух, и поплыл по направлению ко мне, препротивно шепелявя ртом с выпавшими зубами.
-Ну, все, сучье вымя, попался. Мы тебе не крысы, уж нам – то ты помешать не сможешь.
Я ,господа хорошие конечно не трус. Но совладать с целой бандой таких неорганизованных приведений вряд ли бы смог. И плюнув себе под ноги плевком состоящим из скунцевой струи и красного перца, что бы хотя бы на некоторое время сбить их со следа , я метнулся к Манежу. Заскочил в подошедший троллейбус, и примостился под кожухом запасного колеса.
Упорный малый этот призрак в красном. Выскочив прямо под колеса троллейбуса, он отбросил капюшон с лица и мило улыбнулся водителю троллейбуса.
Представляю себе, каково пришлось бедняге. По крайней мере, девушка( а за рулем была именно она), завизжала, перекрыв своим визгом, отчаянный визг тормозов.
Троллейбус занесло, и потоком воздуха, призрака в красном отнесло в сторону, и швырнуло на гранитный придорожный бордюр. Призрак от удара расплющился словно комар о лобовое стекло мчащейся на всей скорости машины, и гнусной багровой кляксой, он стек в большую, отливающую бензином лужу.
Я с облегчением вздохнул. Хотя и не надолго, но у меня появилась возможность небольшой передышки. Просочившись через щель в дверях троллейбуса, я поспешил на свой родной чердак.
Мне просто необходимо затянуться своей любимой сигарой, и все обдумать.
Похоже, что в первопрестольной в ближайшее время ожидаются большие и я думаю не самые веселые события.
Глава 3.
Пробрался я к себе, в башенку свою разлюбезную, сел в кресло, кончик сигары ножичком с красненькой ручечькой отсек, прикурил, и тут только заметил, что все мое тело, да что там тело, всю мою розово-лиловую ауру и ту сотрясают приступы крупной дрожжи.
— Да, Всеволод Андреевич,- говорю я сам себе — Похоже, влип ты со своим излишним любопытством. Эти, которые из пролома, явно тебя заприметили, и вычислить, разнюхать твое местонахождение для них, только дело времени…..
Расстроился я очень, и сам того не замечая, находясь в состоянии какого-то, нет, вы не подумайте, не страха, а волнения скорее, ополовинил бутылку Белой лошади, и заметьте, безо всякого льда, без стакана, а так, чисто по-русски, из горла. Вот что значит разволновался….
Я конечно домовой интеллигентный, частенько себе под нос мурлыкаю мелодии Бородина, Чайковского, Иоганна Себастьяна…., но иногда, особенно если нахожусь в состоянии легкого подпития, что-то исконно Русское пробуждается в моей утонченной душе, и прорывает меня на всякий, низкопробный фольклор. Вот и сейчас, качаюсь я в своем кресле – качалке, самому себе дымящей сигарой дирижирую, а из горла, вместе с рыданиями ‘’ Сиреневый туман’’ вырывается….
Вы наверняка помните — Кондуктор не спешит, кондуктор понимает, что с девочкою я, прощаюсь навсегда…..
Ну и как здесь не расплакаться? Тем более, если петь песню эту на языке Ги Де Мопассана….
Вот я и расплакался. Сижу, виски пью, сигару покуриваю, пою и плачу. И так расстроился, что чуть было, не проморгал, как ко мне на чердак охранник наш, Владимир Александрович, видимо на звуки моего пения поднялся. Ключи в скважине заскрежетали, и тут только я сообразил, что пора линять. Охранник наш из сознательных атеистов, на него шуточки подобного рода, потусторонние, боюсь, могут не правильно подействовать. Конечно ни святой воды, ни пуль серебряных, ни тем более колов осиновых мне, как сознательному, стоящему на платформе передовых технологий и прогресса домовому боятся не пристало, да и вряд ли штучек этих можно от него ожидать – но все равно не приятно. Крики начнутся, поиски. Да еще специалисты, модные сейчас уфологии со своими рамками проволочными понаедут, начнут температуру в помещении измерять. Видеокамер, с микрофонами по всем углам по навешивают А это уже шум, и не нужная в настоящий текущий момент реклама. Так вот, увлекся я что-то, рассуждениями своими, как только ключи заскрежетали, я в шкаф ринулся, по дороге воздух от дыма сигарного отчистил, а про бутылку виски — начисто и позабыл. Входит охранник наш, фонариком помещение высвечивает, на лице недоумение крупным шрифтом написано.
— Кошки наверное- пробурчал Владимир Александрович, и тут, желтый овал света от фонарика на подоконник упал, осветив при этом, бутылку, в которой виски еще волной исходили.
Взял охранник бутылку , на просвет посмотрел, понюхал содержимое ее зачем-то, в карман формы своей камуфляжной пристроил. Еще раз чердак осмотрел, и, грохоча ботинками по винтовой лестнице, к себе, в комнатку полуподвальную спустился.
Вот так-то. А пока я с охранником в прятки развлекался, совсем из виду котлован упустил (эх, память, память….), и то, что в нем происходило в это время, а, тем более что происходило в ближайшем к провалу отделении милиции, знать просто не мог. Кошмар, господа – читатели, просто кошмар. И нет мне, Всеволоду Андреевичу прощенья. Нет!
…… — Нет, ну ты подумай,- огромный майор милиции, Потапов Сергей Сергеевич, словно гора перед Ахиллесом возвышался над младшим сержантом потрясая перед его носом измятым листком , — Тебе единственный может быть раз в жизни повезло , Леху Гриля за задницу схватить. Так нет же, ты его отпускаешь, да еще, наверное, извиняешься за неправомерное задержание?
— Товарищ майор, разрешите обратиться?- Низкорослый ,лысоватый младший сержант, в кителе припорошенном перхотью старался изо всех сил казаться выше и значительнее, чем он был на самом деле. Для этого, он приподнимался на цыпочки и выгибал свою тщедушную грудку.- Товарищ майор, вообще-то его наши коллеги из метро взяли, у них обезьянник красят, а этот самый Алексей Грилев пьяный был в зюзю. Вот они его к нам и привели, благо мы самые к ним близкие. А, что он? Вел себя тихо. Не ругался. Паспорт мне выложил, и сразу же уснул, прямо здесь, на стуле. И откуда мне было знать, что он тот самый Леха – Гриль?
— Откуда спрашиваешь? –
Майор даже покраснел от праведного гнева.- Да раскрой глаза, младшой. У тебя прямо на столе, под стеклом его фотографии в фас и профиль. Для чего, думаешь, их по отделениям раздают? Для красоты по-твоему?
Майор схватил длинную кожаную, тяжелую колбаску лежащую перед ним на столе, и хотел ею запустить в недоумевающую физиономию сержанта, но рука его неожиданно остановилась, и Потапов с удивлением уставился на эту странную, светлой кожи колбаску.
— Слушай, Крячков, а где ты ее надыбал?
— Кого — Крячков подошел к столу еще ближе — А ключницу? Так ее тот, который Грилев обронил при выходе. Я же говорю, что он пьяный был сильно. Два раза в кабинете на пол заваливался. Я почему его выгнал-то? Пьяный, что с него возьмешь, а вдруг на пол нагадит? Кто убирать то будет? Я, или вы, товарищ майор.
Господи, Крячков. Ну, на кой ты из своей деревни в Москву приехал? Это не ключница, а самая натуральная кукла – набор ключей и отмычек для осуществления квартирных краж. Теперь понял? Где говоришь его адрес ты записал, ворюги этого? Так, вижу, Елоховская ,дом пять , квартира восемнадцать…… Может быть это и хорошо, что ты его ,Крячков, голова твоя бетонная выпустил. Гриль похоже на дело собирается…. Надо бы за ним наружу выставить. Если с поличным взять этого субчика, то это уже не премией пахнет, а звездочкой . Ладно, младший сержант, садись, думать будем….- майор присел за стол, вытащил из – под стекла фотографию преступника и глубоко задумался, в возбуждении шевеля толстыми, словно сосиски пальцами.
Крячков сесть в присутствие начальства сесть не решился, а только привалившись всем телом к высокой , жесткой спинке стула. В отделении милиции наступила полная тишина, лишь изредка прерываемая визгливым смехом задержанных проституток, торчащих в коридоре, задержанных милицией при очередной облаве на Тверской. Ни кто не заметил, ни майор Потапов, ни глупо улыбающийся сержант Крячков,ни тем более вышеупомянутые проститутки,- как из под стола , выползла плотная, почти черная тень, и проскользнув в дверь, на улицу.
— Скорее, на поиски тати!- проговорил чей-то мерзкого тембра голос, и вновь в отделении милиции стало совсем тихо…..
Глава 4.
Москва , по мнению приезжих , город шумный, большой, и бестолковый. Что и говорить, все эти качества белокаменной, в предпраздничные дни становятся еще более ярко выраженными. Нет, господа, город конечно перед праздниками не увеличивается в своих размерах, но на и без того довольно узкие его улицы выползают все кому ни лень. Тут тебе и домохозяйки с домработницами, интеллигенты в пальто и шляпах, и электорат конечно, если он еще может передвигаться самостоятельно. А если не может, то все равно торчит зачем – то на улицах. Путаны – многостаночницы, увеличивают свою, и без того не маленькую производительность труда, готовы обслуживать клиента прямо на улице, под новогодним дождем. А уж про приезжих и говорить не стоит. Всеми правдами и неправдами, стараются они мимикринироваться под Московских аборигенов, но доблестная милиция сходу вычисляет дилетантов перевоплощения, и за несколько мятых купюр, отпускает их на все четыре стороны, не забыв при этом сообщить приятелю и коллеге, дежурящему на соседнем квартале, о приближении клиента. А самое главное, всюду елки, елки, елки….
Резкий сигнал проходящего трамвая, громыхающего всеми своими сочлениями, заглушил громкий, и до боли знакомый (смотри выше), мерзкого тембра голос-
— Ну что за ерунду они понапридумывали….. Как было раньше хорошо — доходный дом купца Анохина например, вход со двора, третья дверь, Петр Титович Бурундучков, статский советник. И все ясно и понятно. Не ошибешься. А теперь что? Номер дома, квартиры, индекс еще какой-то почтовый придумали…. Пошел вон пес! Еще кусаться вздумал….. Да, все ж таки собаки и кошки нас прекрасно чувствуют. Ну да ладно, уже скоро. Таааак, Елоховская, дом пять…. Ну, что Алексей Грилев, носящий погоняло Гриль, вот я тебя и нашел….-
Через улицу, заваленную мокрым снегом, протянулась цепочка следов от босых ног, моментально наполняющихся рыжей, глинистой водой, пробежала по истертым ступеням крыльца, и исчезла в сумраке вонючего подъезда, благо дверь в подъезд никогда не закрывалась. Первое мгновение следы босых ног еще виднелись на ступенях подъезда, но чем выше вела лестница, тем они становились все бледнее и бледнее.
Квартира восемнадцать, произнес тихий шепот, и темная, безликая тень, просочилась сквозь щель в не плотно прикрытую дверь….
Леха Гриль находился в таком состоянии опьянения, когда каждому уважающему себя Русскому человеку, просто совершенно необходим собеседник, но так как в настоящий момент у него, собеседника не было, то он бедолага, разговаривал сам с собой, причем меняя голос с баса на тенор, в совершеннейшем беспорядке.
— Ну, что – спросил бас — Споем? –
— А почему бы и нет – ответил ему тенор. – И что же мы будем петь?- полюбопытствовал бас.
— Ну как всегда, нашу, строевую – утвердительно отвечал ему тенор, а Леха уже тянулся жилистой рукой с длинными ,талантливыми пальцами к гитаре, вернее сказать к заменяющему ее диванному пуфику, обтянутому розовым плюющем.
С одесского кичмана
Бежали два уркана,
Бежали два уркана да й на волю.
На княжеской малине
Они остановились,
Они остановились отдохнуть.
Товарищ, товарищ,
Болять мои раны!
Болять мои раны в глыбоке.
Одна заживаить,
Другая нарываить,
А третья застряла у боке.
Товарищ, товарищ,
Скажи моей ды маме,
Что сын ее погибнул на войне.
И с шашкою в рукою,
С винтовкою в другою,
И с песнею веселой на губе.
Товарищ малахольный,
Зароешь мое тело,
Зароешь мое тело в глубоке.
И с шашкою в рукою,
С винтовкою в другою,
И с песнею веселой на губе.
За шё же мы боролись,
За шё же ж мы страждали?
За шё ж проливали нашу кровь?
Они же там пируют,
Они же ж там гуляют,
А мы же ж подаваем сыновьев.
Ой, мама, моя мама…
Леха не выдержал собственного исполнения грустной своей песни, и горько заплакал, вытирая мутные, пьяные слезы все той же, импровизированной гитарой.
— Браво, браво, браво — Услышал Гриль чей-то гнусный голос, и только сейчас заметил, что напротив него, на подоконнике, прямо между кактусом, растущим в железной банке из-под зеленого горошка и вздувшимся прямоугольным пакетом с кефиром, которым Леха отпивался ммммм, впрочем, это и не очень важно, когда он отпивался…., одним словом, на его родном, пыльном подоконнике, сидел какой- то незваный хмырь в красном, дурацкого вида балахоне, и строил препротивнейшие рожи.
— Ну, ты, в красном, ты какого здесь расселся? А ну кыш!- Леха даже замахал рукою, словно отгоняя назойливого голубя. Он бы, наверное, и поднялся бы, но что – то сил совсем не было.
— Эх, сейчас бы грамм сто пятьдесят- двести, я бы этого красного живо бы прогнал, а так что-то не получается — подумал огорченно Леха, и снова заплакал, теперь уже от обиды.
— Ну ничего себе, опять слезы, а еще говорили мол Леха Гриль- тать в законе, а он вот уже второй раз за последний час слезами умывается!-
— Ты, что ж гад ряженный, надо мной измываешься? Да я….., да ты….., да меня весь ‘’ Белый лебедь’’ знает, да что там ’’Белый лебедь’’, меня вся Колыма уважает, а что плакал, так это не я плакал, а то душа моя уставшая плакала. Но тебе, фраер в рубашеночке, этого не понять. Да и вообще, шел бы ты отсюда, я хоть и на мокрое не пойду, но по ушам твоим, лохматым точно пройдусь, вот только дай подняться, и обязательно пройдусь.
Фраеру явно наскучило слушать откровения Лехи, он бесшумно спрыгнул с подоконника, и подойдя к домушнику почти вплотную, спросил его задушевно.-
— Слушай Лешенька, все это прекрасно, я очень рад, что душа у тебя такая ласковая и нежная, но меня интересует один вопрос, ты кого, мил человек больше грабить любишь, частника, или же государство?-
Спросил, а сам прямо в глаза, в самую глубину души Лехиной смотрит
Неизвестно отчего, но заробел Леха, слетел весь фарс и понт с него, вскочил он ,вытянулся во фронт, пятками наподобие гусара щелкнул, руку в клятве юного пионера вытянул, и гаркнул что было силы- Предпочитаю частные квартиры, поелику замки проще и срок дают поменьше. А если честно, чего вы от меня хотите?
Незваный гость прошелся по Лешкиной квартире, осмотрел внимательно стол с тисочками, набор напильников, несколько кусков мыла с явно виденными оттисками ключей, черную полумаску, пришпиленную к стене ржавой кнопкой — одним словом реквизиты нелегкого, Алешиного ремесла. И, похоже, остался доволен осмотром…..
— Скажи Гриль, а вот если я тебе парочку, троечку кладов с золотом да камушками открою, ты мне поможешь? Да не просто камушки, а превосходные ювелирные изделия старинной работы.
— Не парень,- подумав, ответил более- менее пришедший в себя домушник. – Я оружейную палату, брать штурмом не согласен. На кой ляд, мне срока огромные?….. Я уж лучше так….по старинке.
— Да ты не понял меня, Гриль, я предлагаю тебе совершенно честное дело, и единственное преступление в моем предложении, это сокрытие клада от государства. Максимум пол года, и тем более общего….., без конфискации. Если не веришь, можем хоть сейчас на первый посмотреть, он совсем не далеко отсюда……..
Леша, окончательно протрезвевший с сомнением вглядываясь в какие-то неверные черты лица его гостя, робко поинтересовался- Ну хорошо, а я тебе…., вам то есть зачем сдался? Зачем клад пополам делить, когда одному взять можно?
— Да в том — то и дело, что не могу я ни клад взять, ни вообще ничего сделать – бестелесный я, пугать только умею. А руки, даже спичку не поднимут.-
— Да кто же ты, вы такой? – прижимаясь отчего-то спиной к прохладной стене, любопытствуя, и одновременно побаиваясь, спросил Леша — Кто?
Гость прошел мимо большого трюмо. Прошел раз, прошел два, прошел три, и только на четвертый раз, не заметив в мутном залапанном стекле отражения краснорубашечного хмыря, Гриль, заикаясь от страха произнес.- Вы, в самом деле, то, что я думаю, или это у меня белая горячка началась?
Гость остановился напротив Алехи и проскрипел — Объясняю первый и в последний раз. Я не просто предлагаю вам клад. Я предлагаю взаимовыгодный обмен. Золото, в обмен на твое тело. Оно даст мне возможность физического контакта с одним, как ты говоришь — хмырем? Мне нужно разобраться с одним очень наглым и любопытным домовым, пока только он один знает о нашем появлении, (ты естественно не в счет, считай, что ты уже один из нас), и сможет попытаться противодействовать нашему продвижению по Первопрестольной….. Я мог бы найти и другого претендента, желающих хоть отбавляй, но твои руки, твои руки вора мне очень нужны, они помогут открыть дверь в его жилище, лежбище, где он скрывается. Ну решай, да или нет? Если да- сейчас же за первым кладом, если нет, я буду являться к тебе ежедневно в своем настоящем, повторяю настоящем обличии, и клиники для душевнобольных тебе не избежать. Итак?
— Да — глухо и потерянно сказал Леха.- Да…….-
—
—
