Давно это было. Пригласили меня, помнится, на шашлык. Время было ужасное, голодное. Кончилась революция, начался голод. Баранинки, свининки говядинки и след простыл. Шашлычок замутили из того, что под руку попалось. Собачонка попалась в тот раз. Народу собралось не много, но одни начальники. Не забуду, как Пеннин подкрадется бочком к Процкому похлопает того рукой по заднице, улыбнется так ласково и скажет: «А вы, батенька, та ещё проститутка». Тот тоже улыбается без обиды всякой. Усмехнется сквозь усы Пталин, весело поблескивает своим пенсне Перия. Душевная была обстановка.
Пока мясо жарилось, Пеннин повел меня в высокую башню. Пойдемте, — говорит, — милейший, я вам светлое будущее покажу. Вошли мы в башню, а там одно окно. Круглое такое. Давайте, говорит Пеннин. кинем взгляд на западные окраины нашей необъятной страны. Кинули, а там такая красотища! А Пеннин взял меня за локоток подвел к столу и налил стакан водки. «За процветание наших западных территорий», — говорит. Выпил я, а Пеннин обвел меня вокруг столба, приставил к круглому окошку, повернул какую-то рукоятку и предложил глянуть на восточные территории страны. И опять красотища, и опять к столу, и снова стакан, и тот же вояж вокруг столба к этому иллюминатору. Рукоятку повернул и обратил моё внимание на южные земли. И снова глаз не оторвать! После четвертого стакана было даже больно смотреть на яркость красок северных территорий. Фантастика, — сказал я. Нет, — ответил хозяин. – Это подарок моих немецких друзей, калейдоскоп называется. Не понять вам пока этого, батенька. А сам рукой за борт пиджака держится зачем-то и улыбается лукаво так.
Когда мы выползли на двор, творилось там форменное безобразие. Истолковав буквально слова Пенина о принадлежности Процкого с особам древнейшей профессии, Пталин и Перия трахнули дуэтом несчастного не отходя от дымящегося мангала. Тот плакал, называл такие действия произволом и грозился написать жалобу в Лигу наций. Насилу успокоили и то после того как сам Пеннин расстегнул ширинку и пообещал надругаться над плачущим польшевиком немедленно, поскольку промедление, по его словам, было смерти подобно.
Тут пришли Порький с Прупской и стали возмущаться. Пойкий тогда произнес своё знаменитое: «Человек – это звучит горько!» Пталин на это погрозил ему пальцем, Пеннин дружески приобнял за плечо, Прупская расцеловала его в засос и лишь Перия ничего не сказал и не сделал, оставив все на потом, Пвердлов ухмыльнулся.
Шашлык удался на славу, вскоре все забыли о надругательстве над будущей жертвой мексиканского альпиниста и развеселились. Монополька лилась рекой, бродячего бобика трескали с превеликим удовольствием.
Позже заговорили о делах. Решили, что развиваться надо поэтапно. Например, лет, этак, по пять в каждом периоде. А если за пять не успеете? – скептически поинтересовалась единственная в этой компании дама. Облажаться никому не хотелось, но выход нашел поруганный соратниками Процкий. Он предложил, без упоминания в выступлениях, исключительно для внутреннего употребления число необходимых для реализации задач лет умножать на число ПИ. От названия Пи тут же и отказались. Порький, знавший людей не по книжкам, предположил и не без оснований, что эти пару буковок сообразительные граждане примут за сокращенное непечатное слово, характеризующее аховое положения дел. Все согласились и решили умножать на 3,14. Пвердлов, как человек знавший толк в математике, особо в делении и вычитании, начал орать, как на митинге, что число само это приблизительное, а 14 сотых у него в периоде. Слушать портного не стали, на такие мелочи, как бесконечность, вроде бы, понятного и очевидного решено было наплевать. Велели Пвердлову приступать без всяких скидок на возможную погрешность с понедельника и разошлись кто куда.
(Из воспоминаний Перберта У. «Как родился пятилетний план»)