Выползла луна на холодное небо. Золотая, как сковорода у добросовестной домохозяйки. Притушила светом мерцающие звезды, бросила тусклые тени поперек реки.
Ветер уносил искры костра, стлал над кустами блеклый дым, играл серебром воды на лунной дорожке, скрипел горельником.
Со стороны казалось, что бескорые сушины, седые и выбеленные дождями, пляшут в огне в розовых бликах, коряво растопырив обломанные ветви.
Под берегом стонала река, заблудившаяся впотьмах между валунами, сопки гнали тягучее эхо по распадкам, перекликались, со всех сторон всхлипами и плачем.
Я остался один у потухающего костра.
Усталость сморила сном забравшихся в палатку ребят, оттуда доносилось только невнятное бормотание и храп.
Сидящий у огня всегда о чем-то думает, так как вечная тайна тлеющих углей завораживает. Один за другим в струящейся темноте перед глазами появляются старые друзья, вспоминаются прошлые встречи и разлуки: Вот смотрит исподлобья Федя Лях, Володя Вартанов, он же Спокуха, что-то говорит, смотрит на огонь сквозь очки и шевелит палкой горящие ветви, а вот и Борис Здорик о чем-то бурчит про себя, пряча взгляд, и ласкает на коленях только что вычищенное ружьё, а через его голову укоризненно смотрят из темноты глаза Лиды — Уралочки…
У костра одолевают воспоминания.
Жар высушивает и слезы горя, и слезы радости, а ветерок осыпает теплым пеплом прожитые годы.
Я оторвался от воспоминаний, подошел к реке, ощупью поймал ладонями холод¬ную воду и с наслаждением умылся. Присел на корточках, слушая бульканье, ворчливый переговор бегущих струй: они тоже пытают, перекатывают мысли, как песчинки, по своему дну.
Ночной морозец обжигал мокрое лицо, вызванивал тишину хруста¬лем заберегов.
