Мгновения и вечности цена

Мгновения и вечности цена
О, как знакомо, узнаваемо всё в этой книге! Всё это уже было, было именно с вами или знакомыми вашими, пустившимися во все тяжкие эмиграции нашей. Вы читаете, не сдерживая улыбки или… – грех вам – зависти. Он, Рафаэль Давидович Айзенштадт, уже подсмотрел, подытожил, и вот она на вашем столе – его презабавная книжица в 170 страниц «Ах, эта жизнь эмигрантская наша…» А вы — нет, не создали ещё, хотя и отягощены. Великие замыслы волнуют вам душу. Что ж, вперёд! Но помните, писатель тем и отличается от коллекционера, что, подсмотрев жизнь, он пишет о ней, сжигая себя в метафорах, образах, темах в каждой строке. Ему не ведомо чувство страха перед девственностью белого бумаги листа. Белый лист для него и мастерская, и храм.
И вот ожила, затрепетала крыльями, полетела его «Большая белая бабочка» — первый белый лист его творчества, наполнивший жизнь тайным смыслом. Пятьдесят четыре – возраст для страны с прекрасными ажурными городами, где шпили, зубцы, купола, совсем не перспективный. Но его белая бабочка уже полетела… Он набрал грудью воздух перед «немыслимой пьянящей гаммой» творческого полёта, — «лёгкого звона в ушах» – и «растворился в этой гармонии», потому что прекрасный готический город был уже в нём. Это был его город, его Дюссельдорф. На титульном листе книги стоит дата: 1992 – 1999. Восемь лет – день за днём – он отправлялся в тот головокружительный белый полёт. И потому, наверное, каждая новелла-рассказ похожа по стилю на белый, расцвеченный всею палитрою, стих.
На презентациях своей книги Рафаэль Давидович читает рассказы свои наизусть, срежиссировав с музыкой, порой напевает, танцует, но не играет – живёт. Есть такое определение: театр одного актёра. Всё это о нём. И отступают годы тогда, обнажая романтику юной души. И нет уже больше «сморщенного лба, сутулых плеч», «он уже купается в родном городе, ныряет в его бирюзовые окна». Но не подсматривает, нет, в их бирюзу, он пишет с натуры.
Таковые его новеллы «Дебютант третьего ранга», «Иль перечти шампанского бутылку», «Хроника пикирующего VW». Можно перечислять и дальше, ведя перстом по оглавлению книги. Всё это его, биографическое, выстраданное, написанное то с лёгкой иронией, патетикой или грустным юмором. Но стоп, вот «Mit шашкес, mit саблес, mit славный Шагал», произведение почти эзотерическое, иносказательное. О замкнутом круге, дающем или не дающем эмигранту-«флюхтлингу» шанс на освобождение. Грустная и одновременно талантливая вещь, наводящая на размышления о «прелестях» эмигрантской жизни, Сродни ему «Продолжение рассказа Остапа Бендера о Вечном Жиде». Хотя он – вобщем-то Вечный, но всё же оказался чужим среди своих и своим среди чужих. Бедный, о бедный, не принятый в Братство по Матери Жид! Мало ему! Бог терпел и нам велел… Потерпи же от своих.
Но всё же не умер он, тот несгибаемый Жид, не пропал со своим русским менталитетом, а состоялся в той новой стране, где шпили, зубцы, купола. Хотя, чертыхаясь от жизни такой эмигрантской, подвёл он «Чертоги» свои. Обыск, обычный безобразный обыск в его квартире, в его романтическом и самом демократическом Дюссельдорфке, над которым летала его ослепительная белая Муза. Машина, говоришь, есть, компьютер, да? Рассказы, говоришь, пишешь. По Европе решил колесить. Герболайфом, «Am Way», туризмом, страховкой решил заработать! Сиди же, как все мы,… на «социале!»
«Ах, эти наши дорогие сограждане, — вздыхает автор, — впитавшие с молоком Маркса идеи равенства и блядства…» Не смогли они, некоторые из многих, пережить его белый звёздный полёт, забросали анонимками немецкие amt‘ы. Зависть – советчик по жизни плохой, особенно здесь, в эмиграции нашей. Подрезав крылья, она пригвоздила к дивану не одного «sapiens». Превратив его, по определению одной героини его книги, в бездуховного представителя жвачных животных, взращённого на deutsch «социале».
Таким был его герой из «Страшного везения». «Всё так же ходил он обстоятельно в «Aldi», набирая горы бутылок, пакетов, забивая холодильник едой, которая вылеживалась там месяцами и, вытесняемая новыми поступлениями, становилась ненужной, не интересной» Но тратил он свою социальную пайку на то, что положено было. Беспрестанно жевал, уставал и в сон уходил, измождённый. А за окном был враждебный, непознанный мир…
Раф Айзенштадт совсем не похож на героя из «Страшного везения». Ни внешне, ни внутренним миром. Он просто не может, не имеет права быть похожим, ведь родом он из Одессы, имеющей свой колорит. Довольно вспомнить его писательский стриптиз «Не ведая стыда», где с печальным, но отчаянным одесским юмором рассказывает автор о своём писательском труде на дежурстве в… общественном туалете, но зато на перекрёстке всех дорог Европы. Да, миссию писателя нельзя не оценить. Гротеск, метафора, тонкий юмор.
Итак, где наша не пропадала, «Великий Мастер», Вечный Жид душою русский, и курд, и вечно юный одессит? Удачи тебе в бреющем, то бишь, бренном полёте звенящих твоих крыл. Пусть появится твоя новая белая бабочка – книга. Ещё и ещё, много бабочек, от которых мир узнает всё о людях, «почему они любят и ненавидят, убивают и рожают». И мы узнаем цену мгновения и вечности… твоего пера.
Галина Дюнина, журналист
Бонн