Мой город пуст без тебя. Он затих и сгорбился как человек, покорившийся судьбе. Ветер метет пыль по его тротуарам и все, даже золото листьев присыпано пеплом. Пеплом прошлого. Настоящее корчится от боли и чернеет, выгорая огнем воспоминаний. А будущего у нас нет. Тысячи километров ты путала следы безвестными полустанками, истоптанными вокзалами, сотнями воздушных ям отрекалась от меня…
Балтийский ветер ерошит твои волосы, и город, пленивший тебя, глядится в твои глаза, цвета неба и моря. А вечером, усталая, ты возвращаешься к тому, кто придумал тебе горсть ласковых прозвищ. И ты, ненавидя приторные ласковости, покорно откликаешься на «зайку». Позволяют ли тебе погружаться в книжку во время ужина, позволяют ли молчать часами в обнимку с монитором? Помнишь ли ты о роскоши прогулок в одиночестве? Трудно наступать на горло собственной песне, не правда ли, мой маленький садист…
Младенцы, требуя внимания родителей, напоминают о себе криком. Ты, желая любви, причиняешь боль.
Вспоминай… Ты решила, что с нами на море поедет твоя бывшая и попросила оплатить ее билет. Я лишь кивнула, скрывая ресницами растерянность. Иного ты и не ожидала. Я видела, как по-хозяйски она кладет руку на твою талию, пыталась сглотнуть комок, прочно застрявший в горле, и прятала царапающую тревогу в складках резиновой улыбки.
Тем летом море было лишено запаха, но я упивалась запахом твоего, нагретого солнцем тела, море было лишено вкуса, а я до сих пор чувствую на губах соль твоих слез. В твоих глазах плескалось истинное море – переменчивое, грозовое, манящее.
Зажмуриваюсь, и память листает слайды:
Солнце слепит так ярко, что не хочется открывать глаза. Лежа на боку, прищуриваясь, разглядываю тебя, блаженно отдающуюся солнечным лучам.
Мне кажется, ты — часть прохладного моря, душистой травы, горячей гальки. Ты так естественна, что натянуть на тебя купальник — значило бы совершить насилие, словно окольцевать птицу.
Ты — само средоточие жизни, проявление высшего акта творчества:
миллионы лет шумело море, ветер волновал травы и поднимал в воздух крикливых чаек — все это для того, чтобы в ямке загорелой шеи билась тонкая голубая жилка, вздрагивали веки от легкого прикосновения к твоему бедру,
чтобы однажды я смогла почувствовать вкус и легкую шершавость твоих горячих губ…
Вспоминай… Тебе нравилось балансировать на краю, искусно возбуждая ревность любовницы бывшей, и ни на шаг не отпуская меня, такую покорную и тяжело болеющую тобой. Однажды Бывшая позвала тебя париться, и ты зачем-то потащила меня. Я упорствовала, придумывала отговорки, была измученна и хотела одного – чтобы ты определилась. Но ты — вдохновенный режиссер, в планы которого никак не входил срыв виртуозно продуманного спектакля. Жарко, сижу в предбаннике, и меня трясет от ненависти и бессилия изменить ситуацию. Тяну время — мне хочется забиться в уголок и не входить туда, откуда доносится звон тазиков и смех. Потом, из клубов пара появляешься ты, взъерошенная и злая, хватаешь за руку и втягиваешь за собой. И вот я стою, судорожно сжимая на груди простыню, а ты ласково и настойчиво разжимаешь мне пальцы. Бывшая, продолжая мылить бок, зло коситься на меня — ее тоже не радует мое появление. Наконец, ты побеждаешь мою ладонь и отступаешь на шаг – теперь мы обе перед тобой – обнаженные, жаждущие твоей любви и ненавидящие друг друга. Вот он – задуманный тобою финал: твой взгляд равнодушно скользит по мыльному прошлому и с гордостью собственника упирается в меня. Я тону в твоих глазах, но мне неловко: твой взгляд бесстыже стекает по мне, и я почти физически чувствую твои ласки: касаешься груди, скатываешься к бедру… Предательски слабеют ноги…
— Дзын-нь!!! – тазик с грохотом падает на пол, и я вздрагиваю.
Бывшая отвернулась к стене, торопливо смывая мыльные лишаи. Слышны сдавленные всхлипы. Бесспорно, мой любимый садист, ты добилась задуманного, напомнив ей о каждой складке ее ленивого тела, о кляксах родимых пятен, невидных до сегодняшнего дня, о тех особенностях строения, коим так умиляется любящий, но непременно цепляется злобный взгляд недруга.
Наваждение прошло, и я ощутила себя племенной кобылой, которой восхищаются, разглядывая зубы и дуя в глаза.
Выбежала, теряя на ходу вещи, и встретила полночь в отдаленной бухте, жалея себя, тебя, и даже мыльную Бывшую.
Оставшуюся неделю отдыха ты не прикасалась ко мне. Мои руки безвольно висели вдоль тела, забыв тепло твоих прикосновений, губы, измученные жаждой поцелуев, обуглились и потрескались. Редкие мгновения счастья растворялись в чернилах сумерек, когда я забиралась в нашу палатку, жалась к тебе бездомным щенком, и ты позволяла класть голову на твое плечо.
Ты намеренно избегала разговоров о нас, а я не настаивала, боясь услышать худшее. Ты сказала это два дня спустя, наваливаясь на меня всем телом в тряском автобусе, петляющем по свившимся улочкам морского города. Весь вечер перед тем ты была необычайно задумчива и, вскрывая бутылку за бутылкой, надеялась потушить пивом что-то горячее и злое внутри себя.
— Знаешь, Соня, Оксана опять воспылала, поэтому давай подождем… — твои слова душно пахли пивом. Я задыхалась тем, что рвалось с языка:
— С чем подождем? Отложим любовь, как стирку, до выходных?!
Твои губы, такие желанные, произносили мой приговор, и я втягивалась в свой широкий свитер как улитка в дом.
О следующей ночи мой бредивший мозг сохранил лишь обрывочные воспоминания. Мое мутное отражение на липкой поверхности стола, умноженное стеклянной анфиладой чего-то недопитого, бархат дивана, не пускающий встать. Шепот подруги, назойливый, как жужжание мухи:
— А еще я видела, как твоя Вик целовалась с ней на пляже… На, запей, запей, нельзя же так — тут рюмки, как стаканы… Не отмахивайся, пойми, она тобой играет…
— Хватит, пойдем танцевать.
И вот я уже на скользком танцполе, где, в попытках удержать равновесие, сдираю рубаху с развеселого гея. Кажется, он совсем не прочь раздеться.
И снова я вдавлена в бархат дивана поцелуями подруги, которая пользуется уступчивостью моих губ в надежде изменить профиль наших отношений.
Наконец, заключительный аккорд: сидим, прильнув к увядшему гею, а тот, смахивая слезу холеной рукой, повествует о сложностях отношений с молодым своим избранником. История до того трогательная, и водки выпито так много, что мы уже рыдаем в три ручья, сквозь всхлипы подбадривая друг друга словами утешения.
А дальше был подзатыльник такой силы, что я разбила губу об угол стола. Помню, успела только удивиться, увидев твое разъяренное лицо: «Странно, ведь между нами все кончено?» Но вот на встречной полосе замелькали недоуменные лица – это ты волочишь меня по коридору за шиворот, как котенка. Пытаюсь встать на ноги, но мой автопилот, узнав, что я на буксире, с облегчением удалился спать. Ты что-то кричишь не чувствуя, как по щекам катятся злые слезы, а я проваливаюсь… Проваливаюсь в темноту.
— Никогда больше так не делай, — внушаешь ты несколько дней спустя, и голос звучит глухо оттого, что лицом прижимаешься к моей груди, — Не убегай, я всегда должна быть в курсе, где ты. В детстве так уходила мама, и я не знала, вернется ли она вновь.
— Вик, любишь меня? – когда произносишь шепотом, не слышно, как дрожит голос.
Ты отстранилась.
— Любовь это ответственность. Не уверенна, что готова к ней… — я дернулась и ты сдавила мне плечо – Но ты нужна мне, рыжая, нужна, понимаешь?!
Ты почти кричишь, а я испытываю облегчение оттого, что в темноте не видно моего лица.
Кому-то любовь напоминает распустившийся бутон, кого-то она греет, как ласковое солнце, моя — похожа на наждак, с кровью сдирающий все лишнее. Движение – и мой эгоизм слезает лохмотьями, движение – и крошится панцирь самолюбия. У меня остаются лишь руки для объятий, голос, чтобы звать любовь по имени и губы, оставляющие на твоем теле влажные дорожки.
Ты непредсказуема и опасна, ты равнодушна и колюча, а у меня не осталось даже кожи, затягивающей язвы уколов.
Вспоминай… Мы должны встретиться, но ближе к вечеру раздается звонок. Ты говоришь кратко, без предисловий:
— Со, сегодня не увидимся, я пропадаю на три дня и не задавай вопросов, – это голос женщины, забывшей, что я была в ее объятьях, забывшей, что звала меня малышом, голос, в миг, разорвавший все, что нас связывало.
Я мямлю что-то невразумительное, а в трубке уже слышатся гудки. Три дня ожидания. 72 часа сумасшедших гипотез, одна фантастичнее другой. Кто-то столкнулся с тобой в кафе, подруга видела тебя с мужчиной. Ты подбежала к ней и орала, что убьешь, если расскажет мне. Ты была пьяна. Мне рассказывали всё — кто способен удержаться от соблазна раскрыть глаза ближнему? А я снова и снова терзаю твой номер. Почти плевать на ревность, только б убедиться, что ты в порядке.
Вспоминай… Слежу за твоими пальцами, ласкающими клавиатуру – точные, нежные прикосновения, способные довести до исступления обнаженную, жаждущую плоть… Но сейчас они влюблены в мертвый пластик. Твоя ладонь гладит бока мыши, а я жалею, что это не моя рука. Час за часом, вечер за вечером электронный идол отнимает тебя у меня.
Пытаюсь вклиниться в твои объятья с монитором, и голос твой вскипает раздражением:
— Отстань, ты совсем как твоя маман, с ее истеричной жаждой внимания, а я не обязана подстраиваться под твои желания. Или принимай меня такой, какая есть, или… — почувствовав мою панику, замолкаешь и треплешь по голове, — не отвлекай, малыш, лучше тащи чего-нибудь пожевать.
— Гав! Хочешь, я принесу тебе тапочки, строгий, но справедливый хозяин? – пудрю обиду улыбкой.
— Ага, и пожрать, сообразительный песик, — напоминаешь ты, влипая в компьютер, а я брожу по комнатам, и пыль твоего жилища грустно тянется за мной хвостом.
А ужинаешь ты книгой – слепо шаришь по столу ладонью, хватая все подряд. Наверное, гадко заедать яичницу медом, но Прайчетт перестраивает твои вкусовые рецепторы так, что, пожалуй, ты способна сжевать даже сигарету. Нас разделяет шорох страниц, но это не беда, я уже привыкла по каплям слизывать твои ласки, к тому же одиночество рядом с тобой блаженней во сто крат пустоты моего дома.
Пытаюсь читать. Утомленный мозг вздыхает в унисон с философской обреченностью автора, рождая яркие зрительные образы… Теплое крыльцо, взгляд, устремленный в пыльный горизонт, и под рукой лохматая морда собаки. А где-то в задних комнатах обретается еще один параноик, пьет пиво, и мы не разговариваем уже два дня. Хочется скрыться в этом безвременье и забыть о том, что рано или поздно я тебя потеряю. Страшно. Но это потом, а пока длится сегодня, и я тихонько любуюсь твоим профилем.
Той ночью мне снился сон. Размоченный дождем двор. Разбитая детская площадка. В грязи умирает котенок. Он слабо пищит, пытаясь встать. Склоняюсь над ним, в надежде спасти. Сзади подходишь ты, подошвой ботинка ломаешь ему позвоночник и орешь мне в лицо:
— Тебе нравится видеть его боль? На что ему твоя никчемная жалость?! – у твоих губ суровые складки и мне кажется, что следующий хребет будет мой.
— Считаешь меня такой жестокой? – у тебя встревоженные глаза. Мой сон тебя расстроил. – Сонь, кажется, ты меня боишься.
— Вик, пока у тебя нет тяжелых ботинок, а у меня больных котят – ничто не помешает нашему счастью, – лгу я, добавляя мысленно:
«Боюсь, Вик, боюсь до одури, но это как с хищником – охота не начнется, пока не покажешь свой страх».
Знаешь, как умирает любовь? Все происходит неожиданно банально. Антураж из прощальных поцелуев и разорванных вен, вздыхая, оставляем малолетним, себе — запертые двери и вежливое: «Прости, так вышло».
Субботнее утро ноября. Солнце не по сезону приветливо пялится в окна и я, с чашечкой кофе в руке, чувствую себя неприлично счастливой. Мое тело все в полукружьях твоих губ: «Я помечу тебя, как собственность», — сказала ты, и я улыбаюсь воспоминанию и рыжему апельсину на блюдце.
Мобила проснулась и попросилась в руки. «Та-ак, что у нас там? Смс от Вик!» Запиваю приятные мурашки глотком кофе – утром моя любимая особенно нежна и я растягиваю удовольствие.
Читаю. Глаза пробегают строки еще и еще, а в костяной коробке черепа бьется непонимание. Кофе грязной лужей у ног, в ней захлебывается надежда, но я еще не верю…
— Не вижу смысла в наших отношениях, давай расстанемся.
В этом вся ты – больно и без объяснений. Голос увезли на скорой, за меня говорит большой палец.
— Почему, Вик? Ты вправду хочешь этого?
Секунды каплями долбят раковину и их настойчивость сводит с ума.
В каких лабиринтах электронных кишок заблудился сгусток твоего ответа? Наконец, мобила хмуро выплевывает:
— У нас нет будущего, я устала.
«Нет будущего» – говоришь ты, и воздух сбивается комьями;
«Нет будущего» – и кровь склеивает вены;
«Нет» – и секунды высыхают, не долетев;
«Нет» – и мое время уползает умирать.
Я выжигаю легкие сигаретами, прижавшись затылком к дрожащему холодильнику.
— Не молчи, — требует мобила.
Мой палец слепо тычется в клавиши, не находя букв.
«Ты испытываешь меня на прочность, Вик? Рвешь позвонки моей любви, удивляясь, что не слышно хруста»?
— Ответь хоть что-нибудь, – мигает экран.
«Ты хочешь чувствовать, удушье моего одиночества? Желаешь видеть агонию моих дней»?
Безмолвие сизыми слоями укрывает меня, а твои буквы затеяли веселую возню:
— Ну, скажи, что я веду себя как ребенок, скажи, что веду себя глупо.
Мое сердце – не песочница для детских игр, и я решаюсь:
— Отпускаю тебя. Ты этого хотела? Прости, мне нечего добавить.
— Зато я не отпускаю тебя! – твой голос, врываясь в реальность, играет без правил.
— Завтра, все завтра, — шепчу я. У меня уже не осталось сил что-либо понимать.
А сегодня давлюсь раскрошившейся пробкой, глотая вино из горлышка. Жирафы в телике идут на водопой, а я вспоминаю, как пила из твоих губ. Сегодня приходит друг и гладит меня по голове, а я вяло отмахиваюсь от его поцелуев. Сегодня я пишу краской на стене спальни твое имя. «Вик» — поверх ромашек и одуванчиков. «Вик» — и красное капает на подушку. «Вик» — и друг хлопает дверью, пообещав сдать меня в психушку.
Завтра все-таки наступает. Твой звонок дырявит череп. Шарю рукой и нахожу под подушкой тапочки. Моя крыша задумала побег? Занятно. А тебе, похоже, понравилось играть в детский сад:
— Со, я боюсь идти к тебе. Ты очень будешь меня ругать? – на том конце виновато шмыгают носом.
А вам пришло бы в голову ругать ураган, разметавший ваш дом?
А выяснять отношения с морем, утопившим ваш «Титаник»?
Отвечаю обидное и злость твоего голоса выпускает когти.
— Жди. — цедишь ты, и я гадаю, в каком обличье появишься теперь.
Ожидание – гнусная штука. К исходу часа я вновь истрепанный веник. Входишь, настороженно ловя реакцию. Сграбастываешь в охапку то, что от меня осталось и облегченно вздыхаешь, чувствуя, что по-прежнему твоя.
— На меня находит, — хрипловато выдыхают твои губы, касаясь моего виска, — Прости.
Я зарываюсь носом в расстегнутый ворот твоей рубахи, прижимаюсь к теплому и понимаю, что не в силах сейчас выяснять и доказывать. Вот так бы вжиматься в тебя столетия, не шевелясь и ни о чем ни думая.
Разрывая тесноту моих рук, встряхиваешься, и шагаешь к дивану.
— Сержусь на тебя, малыш. Легко же ты отказываешься от своих чувств, – досада скребет твой голос, а меня неожиданность обвинения вгоняет в ступор.
— Послушай, Вик, любовь не репа к обеду, чтобы от нее отказаться, – пытаясь совладать с подступившей истерикой, крепко затягиваюсь сигаретой, — Полагаю, ты достаточно взрослый человек, чтобы понимать, чем шутишь.
— Ага, ты полагаешь, и потому оставляешь меня биться головой о стену, вместо того, чтобы поддержать…
Я мучительно искала слова, надеясь победить абсурдность разговора, а зрачки моих глаз уже захлебывались солью. Пряча судороги лица в складках ладоней, я думала о том, что ты никогда не будешь принимать всерьез мою боль. Ты прервалась на полуслове, встала и потянула меня на диван. Я ежилась от твоих прикосновений – казалось, твои руки превратились в чужаков. Поймав мое отчаяние теплом своих губ, ты медленно и нежно плавила айсберг отчуждения, заставляя меня по капле растворяться в тебе. Крик боли и стон наслаждения так похожи… Я почти умирала, ты давала мне передышку и заставляла умирать вновь. Твой шепот стал моим сознанием, твои прикосновения моей реальностью и запах твоей кожи моим кислородом.
— Обожаю сводить тебя с ума… — ты перекатываешься на бок, нарушая иллюзию единства. Нечто, мелькнувшее в твоих глазах – меня отрезвляет. Ресницы прячут улыбку победителя. Все опять произошло так, как ты рассчитала.
Глянув на часы, хмуришься, сгребаешь с пола одежду, поешь что-то маршевое в ванной и, глотнув кофе, кидаешь с порога: «До завтра!» Я захлопываю дверь, насмерть душу в ванной кран, кидаюсь в разворошенное чрево постели и шепчу: «Это — конец!»
Я, конечно же, ошиблась: невозможно в раз отречься от всего, что стало частью твоих жил и крови. У нас впереди оставались еще четыре месяца. Любовь не умерла. Скорее, ты лишила ее точки опоры, как камень на краю пропасти. Шутя, раскачивала его, забыв, что я болезненно боюсь высоты.
Я была обречена упасть, но никогда не предполагала, что сама ускорю развязку.
Дни истекали секундами. Зима была достаточно мирной. Она грелась теплом твоего дыхания, замирая бессильным снегом у окон твоего дома.
Мы проводили много времени вместе, но не было уверенности, нужно ли это тебе? Мы молчали часами, гуляя или погрузившись в чтение. Ты – перечитывая любимого Губермана, я – неважно что, лишь бы не докучать.
Я почти смирилась с участью мебели, вспылив лишь однажды. Помню, зарывалась в подушку, а ты, стоя надо мной, участливо советовала обраться к психологу, дабы разобраться с моей гипертрофированной жаждой внимания.
Но это было не столь важно, ведь еще оставалось твое теплое одеяло и объятья, оставалось любимое кресло в баре, кружка с пивной пенкой и твое плечо, которое так приятно чувствовать затылком.
Я тешила себя ожиданием чудесных перемен. Вдруг случится что-то – и ты оценишь меня, поймешь, что без меня – никак.
И чудо грянуло. Однажды вечером твои буквы сообщили: «Со, я очень соскучилась. Кажется, я тебя люблю». Я сидела, пытаясь справится с дрожью в пальцах и бешеным ритмом сердца. Господи, как я ждала этих слов! Мое отражение в зеркале сияло мокрыми глазами и захлебывалось от счастья.
Мне хотелось услышать это еще раз, и я переспросила: «Вик, ты уверена?»
«Нет», — ответила ты минут через двадцать, когда я блаженствовала в ванной.
«Нет» — и теперь я глотала уже мыльную воду.
«Нет» — и камень сорвался в пропасть.
Все, что было потом – уже не имело значения.
Это было падение.
Следующим вечером ты мерила шагами комнату, и доступно объясняла, что любовь есть ответственность, к которой надо подходить разумно. Что ты уже почти, но еще не совсем. А меня терзал призрак надежды, вырванной с мясом оттуда, где не зарастет.
Расставались больно. Ты молила дать шанс, твердила, что любишь. Впервые я была уверена, что это правда, но рвала наши сердца, не в силах остановить инерцию падения.

На стене дома, за окном троллейбуса, кто-то написал красным «Вик» и я не могу отвести взгляда.
— Думаешь о ней? – спрашивает тот, чье кольцо на моем пальце.
— Нет, — отвечаю, пряча глаза, и молюсь, чтобы это когда-нибудь стало правдой.
Мой город пуст без тебя.

Сентябрь, 2004