БОРИС И МАРЬЯ
МИРИЛИН
Бориса Мирилина в деревне побаивались, но уважали. Коренастый, с плечами под метр, он обладал такой силой, что с одного удара ставил полуторагодовалых бычков на колени. Причем своей мощью никогда не кичился, кулаками — показухи ради — не махал. Жил спокойно, уверенно, но тихо. О его недюжей силе вспоминали только в тех случаях, когда кто-нибудь из сельчан во хмелю начинал то жену потчевать тумаками да вожжами, то детей… Участкового в деревне не было, и поэтому бежали к Борису. И он шел, днем ли ночью, на вожжи, на кнут, на нож…
— Сильному негоже забижать слабого, — бормотал Мирилин, связывая вожжами очередного разбушевавшегося сельчанина. Затем закидывал на плечо и нес к колодцу. И не важно зима ли была, лето, осень, окатывал бедолагу ведром воды и тихо-тихо спрашивал:
— Ты чего, скотина, над женой измываешься? Разлюбил? Раньше надо было думать, раньше, а сейчас терпи и живи ради деток. Не их вина, что ты ошибся!
После такой коротенькой воспитательной беседы, относил связанного и мокрого домой, обматывал ноги бельевой веревкой, в рот запихивал какую-нибудь тряпку и со словами: — Лежи и думай, пока не простят, — заталкивал буйного соседа под кровать и уходил. Сколько раз побитые бабы, сжалившись над своими мужиками, пытались их развязать — без толку. Узлы, завязанные Борисом, можно только разрезать.
Хуже было, когда в селе упивались гуртом и шли улица на улицу. С подобными баталиями Борис разбирался молча. Покряхтывая, наиболее горластых закидывал на деревья, причем швырял, так, чтобы летели вперед спиной и глаз не поранили. Тех же, кто пытался сопротивляться, охолаживал промеж глаз кулаком и охапками укладывал в крапиву, если дрались летом, а по зиме распихивал головами в сугробы.
— Скучно с тобой жить, Борис, скучно! Ни подраться, ни выпить от души, — ворчали мужики: — Стоит какой-нибудь соплюшке завопить, и ты нас картечью по деревне раскидываешь. И что это бабы над тобой такую силу имеют? Нет, пора тебя женить, тогда узнаешь, на какой стороне правда.
Случалось, что парни, в очередной раз выкарабкавшись из крапивы, пытались Борису объяснить его неправоту.
— Ну, сам подумай, как нам при тебе такой махине, свою силу девкам показать, чтоб внимание на нас обратили, чтоб лишний раз посудачили…
— Кулаки — это признак бессилия, а не удали, — усмехался Борис. — Ты себя делом покажи, характером. В селе — не в армии, здесь счет не по росту и выбитым зубам…
Но больше всего Борису доставалось, когда мужики дрались деревня на деревню. Чаще всего это случалось после уборочной.
Село Долина, где жил Борис, стоит на левом берегу неширокой речки Еруслан. А рядом, на другом берегу, через плотину раскинулась деревня Михайловка.
— Два села, две совести, — часто говорил Борис. И действительно, как будто не река, а десятилетия их разделяли. В Долине дома большие, кирпичные, крытые шифером. Вокруг каждой усадьбы огромные ухоженные сады, от крыльца вымощенные кирпичом и гравием дорожки, что до сараев, что до улицы. А заборы то, калитки, ворота! Разукрашенные под характер хозяина, они словно дополняли солнце, играя красками.
В Михайловке — редкий дом каменный, все больше деревянные срубы под соломенной крышей, заросшие огороды с вечным чучелом под чугунком, да колодцы, серые, морщинистые от старости, и покосившиеся от боли. Горько было даже колодезным журавлям видеть, как михайловцы каждый день отпивали свою жизнь в забегаловке у Клавки Саркисьянц.
Но после уборочной михайловские мужики наматывали на кулаки велосипедные цепи, вырывали из огородных плетней колья покрепче, доставали из-под завалинок припрятанные до случая свинцовые кастеты, и шли бить долинских. За что? Да за то, что соседи живут получше, урожай у них погуще и техники побольше… И вообще за то, что они соседи, и далеко идти не надо. Достаточно перейти плотину и вот они довольные, счастливые, сияющие от очередных успехов мордочки долинские – лупи, не хочу! Главное, перебраться через плотину. Но, почуяв неладное, бабы с обоих берегов уже с полудня бежали к Борису и просили его вмешаться. И как только михайловские, основательно подвыпив, поднимались на плотину, их встречал Борис, сидя на бревне. Сюда же подходили и долинцы, вооруженные не хуже соседей. А на плотине, между ними сидел на бревне и курил Борис. Мужики вначале робко, затем все настойчивее и настойчивее наступали на парня с двух сторон, уговаривая отойти и не мешать «выяснять обстоятельства». Борис молчал. И только когда разгоряченные головы, хватаясь за кастеты и колья, пытались прорваться сквозь Борисову границу, он вставал, поднимал бревно и начинал им крутить над головой, разгоняя то толпу михайловских, то долинских. И разбегались. Выбор-то небогатый, либо под бревно головой, либо в холодную воду… И разбредались мужики, наоравшись, наплевавшись, но не подравшись… И так из года в год. Бориса Мирилина деревенские уважали, но и побаивались…
ДОМ
Когда Борис пришел из армии, он сразу же начал строить себе дом и рассаживать сад. Место выбрал на берегу речки, рядом с огромным лугом. Что ни вечер — он там. Другие парни в клубе, на гулянье, а Борис все домом занимается. Кирпич к кирпичу подбирает, как мозаику стены выкладывает. Бревна тешет, что кукол вытачивает, каждое гладит, с каждым разговаривает:
— Не судите меня родненькие, что топором да ножовкой вас увечу, в доброй семье жить будете, не под снегами колючими, не под ветрами завистливыми, не под дождями холодными… Мое счастье — ваше счастье. Вместе будем хранить и тепло, и тишину.
Мать Бориса Александра Ефимовна, услышав заговоры сына, запричитала:
— Это ж где тебе так истосковалось, что и дом родной не мил стал – другой ставишь, а бревна, как девку, ластишь! Вот ты в армии саперничал, все мины взрывал да развинчивал. Сыночек, может не все так гладко у тебя там с минами, али еще с чем-то получалось? Может, от какой строптивой и досталось тебе по головушке, да по сердцу – не скрывай, я ведь все пойму, я ведь мать твоя…Ты мне и дурачком – дорог.
— Эх, мама, мама! Ну, сколько тебе можно говорить, нормальный я, каким родился, таким остался…
— Нормальный? Ни жены, ни детей, к чему холостому такие хоромы?
— Так ведь пока выстрою, отделаю, глядишь, и поглянется какая, а там и до детей срок недалек.
— И сколько же их будет, коли дом, на шесть комнат возводишь?
— А это уж как Бог даст, три для них держать буду, одну тебе, другую нам с женой, а в последней, самой большой, гостей привечать, не на кухне же…
— Да никто так не строит в колхозе, оглянись, в каких халупах колхозники живут: печка, кухня, да веранда, в лучшем случае две комнаты – взрослым и детям.
— А председатель колхоза? Председатель сельсовета? Секретарь парткома?
-Нашел с кем равняться…
— А чем я хуже их, или мои дети, моя жена?
— Так они же власть!
— А я что: безвластие?
— Ну, не принято простым людям выпячиваться. Не поймут тебя, понимаешь, не поймут.
Борис похлопал по бревнам и кирпичам.
— Мама, как ты думаешь, что для мужика Родина? Огород секретаря парткома? Сельсовет? Случись война, вот за это я буду воевать и драться! Этому буду всю жизнь радоваться. И приведу сюда ту, для которой дороже меня, детей и дома нашего — ничего не будет!
Мать плакала, слушая сына, и, всхлипывая, тихо повторяла:
— Хорошо, что, кроме меня, тебя никто не слышит, хорошо, что никто не слышит…
АНЕЧКА
Сельские девушки на Бориса давно засматривались, особенно Анечка Захарова. Даже письма писала ему в армию: обыкновенные, о жизни деревенской, о сельчанах. А когда пришел срок солдату возвращаться, ездила Анечка чуть ли не каждый день на станцию к единственному поезду, приходящему из города. И дождалась: Борис вернулся в середине сентября. Из вагона вышел последним и долго стоял на перроне, вдыхая родной воздух, осматривал станцию, заметно изменившуюся за годы его отсутствия. Анечка, увидев Бориса, неожиданно для себя разрыдалась и убежала в привокзальный парк. Немного успокоившись, нашла парня на автобусной остановке. Земляки Бориса обнимали, расспрашивали о том, где и как служилось. Анечку потихоньку оттеснили. Уже позже, когда Борис начал строить дом, Аня приходила вечерами на стройку. То пирогов принесет, то что-нибудь другое вкусненькое из домашней снеди. Часами говорили о чем угодно, и только однажды девушка спросила Бориса, для кого он дом строит, кого хозяйкой в него приведет?
Борис усмехнулся:
— Анюта, а тебе не надоело каждый вечер здесь пропадать? Подружки — кто в клубе, кто с парнями гуляет, а ты на стройке? Так ведь и молодость пройдет, да и всех женихов разберут, девчата в селе вон какие красивые, статные, певучие. Да и парни не слепые.
— Странный ты какой-то, будто про любовь ничего не слышал. Неужто со страху люди женятся, что молодость пройдет? Люди друг друга по любви находят, сердцем друг в друга глядят. А ты…
— Ну, ты уж не делай из меня чурку дубовую, я ведь тоже не только с глазами.
— Это точно, кулаки у тебя, что надо, любого на колени поставишь.
— Что, только кулаки?
— Да и руки на месте, дом отстраиваешь, как будто всю жизнь только этим и занимался. Неужто в армии научили?
— И да, и нет. Наш саперный взвод при стройбате был, многое приходилось вместе делать: нам рушить, им строить. Они нас своему ремеслу обучали, мы про свое рассказывали. Я в армии уже задумал дом ставить, вот и приглядывался понемногу, что непонятно спрашивал.
— Почему в армии? Или встретил какую? — встревожено спросила Аня.
— Нет, не встретил. Понимаешь, дело совсем в другом, наверное, я взрывать устал, разрушать, уничтожать, а, сколько от немцев мин оставшихся пришлось уничтожить?
— Ну, ты же не один собираешься жить.
— Да пока я его отстрою, судьба обязательно сведет с тем, кто нужен.
— Это как это сведет? Ты хочешь сказать, еще не свела? Выходит, ты ждешь кого-то?
Борис посмотрел на Аню и отвернулся.
— Боря, но мы же…
Аня не договорила, на щеках заблестели слезы, плечи задрожали. Она подошла к Борису, обняла его и зарыдала.
— Боря, а как же я?! Родненький, а как же я?! Боренька!..
Борис обнял девушку, неловко прижал к себе.
— Ты очень хорошая, Аня, очень хорошая! Но пойми, я жду…
— Кого?
— Не знаю, Анечка, не знаю. А знал бы, юлить не стал бы, сказал.
Больше Аня к Борису не приходила. Сидела дома, даже в клубе не бывала, как ни уговаривали подруги. А чтобы отстали с расспросами, сказала, будто выходит замуж. Но за кого, селяне так и не узнали. Аня ждала Бориса.
МАШЕНЬКА
Машенька приехала в долинскую школу по распределению, преподавать в начальных классах. Мирилин к тому времени работал ветврачом и заочно учился в сельскохозяйственном институте. В деревне все на виду. И очень тесно. Живешь, как будто в одном дворе. Однажды, отправляясь к колодцу за водой, Борис увидел идущую навстречу Машеньку. Хрупкую, светловолосую, с большими голубыми глазами, осторожно ступающую с двумя полными ведрами по тропинке, мокрой после дождя. Увидел и замер. Что творилось в душе у парня — одному сердцу известно. Глядя на девушку, он то бледнел, то краснел, то открывал рот и поднимал руку, пытаясь что-то сказать, то… Когда Машенька поравнялась с ним, молча взял у нее ведра и пошел следом. Удивленная девушка о чем-то спрашивала, но он ничего не слышал. Он шел и улыбался. Но не словам Машенькиным, нет! Он впервые увидел, что тень бывает светлой: тень девушки струилась у него под ногами, указывая путь.
После этой встречи Борис стал ходить в клуб на танцы. Правда, ни с кем не танцевал, даже, когда приглашали. Борис ждал. И дождался. Однажды Машенька пришла на танцы с… Аней.
В это время заиграла музыка, и он подошел к девушкам. С Аней поздоровался, но пригласил Машеньку. Вот что он действительно не умел, так это танцевать. Несколько раз наступал Машеньке на ноги, но спасала саперская осторожность — обошлось без увечий.
— Вы что, первый раз танцуете? — спросила Машенька.
— Так получилось.
— А можно вы меня больше не будете приглашать?
— Почему?
— Боюсь быть раздавленной.
Борис промолчал. Больше к Машеньке в этот вечер не подходил. Ее приглашали другие, особенно старался Юрка Таранец. Чего он только не выделывал, пытаясь показать свои стать и удаль. А ближе к ночи его нашли в канаве. Полуживой Юрка полз к дому, изрыгая проклятия, отплевываясь тиной и тихо воя:
— Придушу глыбищу!
На следующий вечер с Машенькой танцевал Васька Акулов. И приковылял домой с ног до головы обвешанный колючками от репейника. Третий Машин ухажер половину ночи исследовал дно оврага, пытаясь выкарабкаться по скользкой глине. Но больше всех досталось Коленьке Рожкову. Он не только танцевал с Машенькой весь вечер, но и проводил ее до дома. На утро его нашли связанного и полуголого в школьном туалете, в рот вместо кляпа у Рожкова были запиханы брюки, хорошо хоть не полностью.
Вскоре в селе поняли: любой, кто попытается хоть чуть-чуть ухаживать за Машенькой, окажется в лучшем случае в помойной яме, в худшем их ждала судьба Коленьки Рожкова.
Догадалась и Машенька, потому что танцевать ее больше никто не приглашал. Борис же всегда стоял где-нибудь в углу и смотрел, как кружится молодежь. Он еще не знал, что обиженные на него парни решили отомстить и поджечь его дом.
ЦВЕТЫ ДЛЯ МАШЕНЬКИ
Совершенно случайно об этом услышала Аня. Проболтался пьяный Коля Рожков. Он сильно обиделся на Бориса за то, что тот запихал его в туалет. После того случая проходу Николашке от местной детворы просто не стало. Где бы не появлялся, мальчишки как с цепи срывались и бежали за ним, обзывая, не скупясь, во всю долинскую. А если учесть, что Рожков был в школе завхозом, нетрудно представить, каково ему приходилось на работе. От стыда подальше Рожков решил уехать из села, а перед отъездом надумал восстановить справедливость, как он выразился, «за всех растерзанных».
Свою обиду излил Ане, уверенный, что только она, как никто другой, поймёт его оскорбленную душу. Как ни оправдывайся, а Борис Анну отверг, значит, тоже обидел. Девушка молча выслушала рожковские страдания и неожиданно со всей силы влепила Николашке пощечину.
— Ты думаешь, я не знаю, почему Борис тебя в туалет заволок? Ты думаешь, никто не слышал вашего разговора? Сколько раз он тебя, скотину, по-хорошему просил, чтобы ты не ухлёстывал за Машей? Что, память отшибло? Ты как ему отвечал? Что он ветеринар, и его дело хвосты быкам крутить, да кулаками дерьмо месить! Что Маша девушка интеллигентная, и не для таких зверолюбов, как Борис. Забыл, как орал, что по нему доярки да свинарки плачут и нечего интеллигенции жить мешать, на танцы в навозных сапогах шляться? Что, доорался? Теперь твой позор ни в одной бане не отмыть, вонючка.
— Чего ты понимаешь, осина брошенная! Да, может, у меня с Марьей всё по-сурьезному, может, у меня к ней чуйства натуральные…
— Это у тебя-то? После Клавки, Нюрки, Ленки? Да ты кобель обыкновенный! Таких в туалетах топить надо, как только свой мерзкий хвост распетушите. Да ты …
Договорить Анна не успела, подошел Юрка Таранец.
— Что за шум, а драки нету?
— Рожков дом хочет поджечь у Бориса!
— Ага, месть за ночевку в сортире? Да, Коленька, туалет не Туапсе. Конечно, Борис из-за Марьи озверел, но дом палить — западло.
— Ты, кого оправдываешь, он же тебя самого избил и в канаву полуживого…
— Ну, избивать он меня, предположим, не избивал. Так, помакал мордой в лужу немного, но не по злу, а для науки.
— Ты что, простил?
— А за что дуться! Каждый мужик по-своему за своё бьётся. В конце концов, не Борису решать, а Марье. Если бы, что не по душе ей было, она б давно на Мирилина нашла управу, он, как шелковый, за ней бегал! А так помалкивает, да ещё подразнивает. То с одним пройдётся, то с другим потанцует… Понимаешь, Коклюш ты наш недолеченный, ты и представить себе не можешь, как девушке приятно, что из-за неё пол-деревни в канавах. Ты думаешь, это Борис их туда пошвырял, глупец, — это Марья! Борис всего лишь кулаки её самолюбия!
— Чего, чего?
— Не с твоими червивыми извилинами по-серьезному мыслить. Короче, спалишь Борькин дом, я тебя где хочешь достану, и в речку, к ракам , деликатесом, им твоя пухлая ряха и без соли за счастье будет. Понял, промокашка сортирная?
— Да ты что, Юра, я ж справедливости ради! Чтоб каждый конюх знал свою подводу, Юра! Борис должен понимать, что мы — тоже сила. Раскомандовался на всю деревню, а кто его в начальство назначал? То одному шею намылит, то другому…
— Слушай, Коляшка, ты давно мылся? А то от тебя тянет. Сходил бы ты в баньку, хочешь, я тебе морду помылю на дорожку?
— И ты туда же…
Рожков ушел, что-то бормоча себе под нос. Вскоре он действительно, уехал из Долины. Но идея сжечь Борисов дом очень понравилась некоторым парням, попавших под кулаки Мирилина из-за Марьи.
О встрече с Рожковым Аня поделилась с Машей. Та удивилась:
— Дом-то причём? Ну, не справляются парни по одному, пусть соберутся вместе и проучат, как говорили у нас в детдоме, по-братски. А дом жечь — это уже подлость из подлостей.
После этого разговора Машенька решила сходить вечером к Борису и посмотреть, что за хоромы должны гореть из-за неё. В этот день Борис красил полы, по дому елозил на коленях, босиком, в старом дырявом халате, напевая во весь пустой дом «Смуглянку». Увидев Машеньку, растерялся, кисточку с краской засунул в карман халата, вскочил. Руками, испачканными краской, попытался пригладить растрепанные волосы. Глядя на Машеньку, всё время спрашивал:
— Случилось что, Машенька, случилось?
— Да успокойся. К тебе, просто так люди не заходят?
— Да все больше по случаю. У кого корова, у кого свинья заболеют, бывает, и примирить кого надо, вот и находят. А без случая только друзья да мама.
— Да, веселые у тебя встречи. Ну, да ладно. Краску-то не совсем правильно кладёшь. Нужно всё время поглядывать, как свет падает, и красить по свету. Давай покажу. Да не там кисть, не у банки, она у тебя в кармане.
— Да я это, пока, по первой, чтоб дерево впитало, а как подсохнет, уже по-хорошему, по светлому…
— Все нужно делать сразу по-хорошему. Приглядись, не видел, как полы улыбаются? Сейчас увидишь.
Машенька красила ровно, спокойно, будто не полы свежеструганные, а лицо у куклы раскрашивала. Потом, аккуратно уложив кисточку на банку и глядя Борису в глаза, спросила:
— А ты знаешь, что все твои труды могут сгореть в одночасье?
— Слышал, рассказывали.
— А не боишься, что соберутся парни вместе, и устроят тёмную для науки?
— Это ещё поглядим, кому темнее будет.
— А вдруг спалят?
— А чего трястись, все под Богом ходим. Что суждено, того не спрятать.
— А если я тебя попрошу, чтобы ты парней больше не лупил?
— Проси, что хочешь, из-под земли достану. А это… это наше дело мужское.
— А я?
Борис молчал. Он смотрел то на окна, то на свои пальцы, то разглядывал потолок.
Не дождавшись ответа, Машенька попросила:
— Показал бы, зодчий, что ты за терем возвел. Где кухня? Что на втором этаже, да и вообще, пока не сожгли, можно поглядеть, на что зарятся? Знаешь, а я не помню своего дома, я ведь детдомовская, родители в войну погибли.
— Да я…
Из дома они вышли вместе. Борис рассказывал про сад, о том, где, что и почему он посадил, когда ждет первого урожая…
— А почему цветов нет? — спросила Машенька.
— Так ведь луга вокруг заливные, цветов — что солнца, нагнись и рви.
— То в лугах. А ты представь: утро, выходишь на крыльцо, а у ног цветы, цветы, цветы, как в сказке.
Борис промолчал. Но с той поры каждое утро Машенька находила у дома, где жила, на крыльце огромные букеты луговых цветов, с капельками росинок – слезинок, предвещающих то ли беду, то ли счастье.
Цветы цветами, а в отношениях между Борисом и Марией практически ничего не изменилось. Если и встречались, то случайно, где-нибудь на улице, раскланивались и… до новой случайности. В клуб не ходили оба. Мария — чтобы не навлечь очередной порции Борисовых кулаков на какого-нибудь особо строптивого ухажера, а Борису деревенские посиделки без Машеньки были совершенно не интересны. Задолго до холодов он приступил к строительству оранжереи. Мать, не понимая неожиданного пристрастия сына к цветам, полюбопытствовала:
— Для кого стараешься, для учителки? Боишься, в метель цветы косить будет негде? Это верно, снегов по зиме больше чем цветов, как верно и другое. Боренька. Вместе с твоими цветами каждое утро Машенька получает и письма от некоего Володи из армии. Почти каждый день. Мне почтальонша рассказывала. Между прочим, сказывала, что письма те небезответны. А ты оранжерею колотишь, не рановато ли? Может, объяснишься вначале с Марьей, на одном языке все-таки разговариваете.
— Пробовал, мама, пробовал. Да, как увижу ее, во мне все жаром полыхает, хочу сказать что-то — слова забываю, хочу окликнуть — голос пропадает.
— Две деревни о вас только и судачат, а они в молчанку играют. Так ведь и годами промолчать можно, а женщины, они тихих не любят.
— Не кори, мать, не кори. Сам понимаю, да совладать с собою никак не получается. Дай срок, к чему судьбу торопить, она сама все по своим местам расставит.
И точно, расставила, только по — своему…
ЧУЖАЯ СВАДЬБА
В начале осени, в соседнем селе Ягодная Поляна гуляли свадьбу, куда были приглашены Мария и Борис. Свадьба удалась. Пели, плясали, веселились почти до утра, и если бы не ливень, а столы накрывали прямо в саду у жениха, разошлись бы еще не скоро. Но многим приглашенным долинцам почти с рассветом нужно было спешить на работу, кому коров доить, кому на ферму корма подвозить. Торопилась и Машенька, уже с утра ее ждали в школе. И хотя от Ягодной Поляны до Долины всего-то пять километров, но на разбитой ливнем дороге машины застревали через каждые сто метров. А Машенька на этот праздник надела новые белые туфельки-лодочки. На свадьбу спешили, о дожде не думали. А как пришло время возвращаться, да под ливнем, да по грязи, да беззвездной ночью, задумались, но поздно. Когда собирались уходить из дома молодоженов, Борис стоял рядом с Машенькой. Она была в розовом ситцевом платьице, в белых носочках и белых туфельках, хрупкая, словно солнечный лучик, и так тоскливо смотрела то на грозовые потоки ливня, то на часы, что у Бориса до боли сжалось сердце. Он снял пиджак и накинул его на Машенькины плечи. Пиджак оказался таким огромным, что девушку можно было укутать как в хорошее покрывало. Что Борис и сделал. Затем неожиданно для себя взял Машеньку как ребенка на руки и пошел на грозу.
Девушка не сопротивлялась. Обняв Бориса за шею, она закрыла глаза и стала тихо-тихо напевать. Может, выпитое вино, может, усталость после праздника, а, может, тепло Борисова пиджака и его осторожная походка так коварно подшутили над Машенькой, но, как бы то ни было, она вскоре уснула прямо на могучих руках Бориса. А он шел, любуясь ее огромными ресницами, маленьким, чуть вздернутым носиком, алыми влажными губками, и по щекам парня стекали то ли слезы счастья, то ли струйки дождя, теплые и нежные, как его взгляд. Машенька спала и тогда, когда Борис вошел в село. Уже светало. Хозяйки выгоняли на пастбище коров, пастухи, поеживаясь от холода и щелкая кнутами, покрикивали на животных:
— Шевелитесь, сонные тетери, последние деньки догуливаете!
Но, увидев Бориса с сонной Марьей на руках, испуганно замолкали. Кто-то из женщин с тревогой спросил:
— Случилось что?
Борис, приложив палец к губам, ответил шепотом:
— Тихо, тихо! Машенька спит!
Изумленные женщины переглядывались, пожимали плечами, не понимая: что происходит? Зачем нести на руках совершенно здоровую девушку, с которой ничего не случилось, совершенно ничего! Да еще на виду у всей деревни, да еще через всю улицу! А Борис шел, не обращая внимания на изумленные взгляды, на ехидные усмешки, на шепот, шел спокойно, ровно, с любовью поглядывая то на сонное лицо девушки, то на сельчан, и улыбался.
И вот уже впереди него нежной волной покатилось от двора до двора, от дома к дому, от хозяйки к хозяйке:
— Тихо, тихо! Машенька спит!
И вся деревня, разбуженная рассветом, замерла, как сердце на вздохе: на руках Бориса спала Машенька.
МОРЯЧОК.
На следующий день только и было разговоров, как Борис пять километров нес сонную Машеньку на руках. Многие женщины искренне завидовали девушке. Некоторые с сарказмом ворчали:
— Ишь ты, Илья Муромец местного разлива, опозорил учительницу на всю жизнь, теперь ее ученики в школе задразнят! Не мог трактор найти, чтоб доехать, не выкаблучиваясь.
Были и такие, кто с тревогой говорил о происшедшем. Как в воду глядели. В полдень этого же дня из города в село приехал морячок. Не из местных. Еще в автобусе стало ясно, какого он искал причала. Больше всего интересовался Долинской школой, и в первую очередь ее новенькой учительницей — Машенькой. Любопытные сельчане узнали, что морячка зовут Володя. С Машей рос в одном детском доме. Теперь, отслужив, ехал за ней.
Борису сказали об этом вечером. В дом, где жила Мария, он ворвался, сшибая косяки и двери. Морячок сидел за столом по-домашнему, в тельняшке, в новых теплых вязаных носках. Перед ним дымилась полная деревянная чаша пельменей. Рядом стояла Машенька. Морячок о чем-то рассказывал, смеялся. Улыбалась и девушка, но как-то неуверенно, неискренне. Увидев Бориса, закрыла лицо руками и выскочила в сад. Борис схватил ничего не понимающего морячка одной рукой за тельняшку, другой за брючный ремень и, приподняв над пельменями, вышвырнул в открытое окно. Следом полетели пельмени, чемодан, китель, бескозырка, сапоги. Уже во дворе, осторожно пнув моряка ногою, сквозь зубы выдавил:
— Чтоб в деревне тебя не было, иначе буду бить по-настоящему.
Моряк поднялся, подошел к чемодану, открыл крышку и достал нож:
— А я тебя буду убивать по-настоящему.
Он, слегка приподняв руку, кинулся на Бориса, пытаясь ткнуть ножом под ребро. Борис, усмехнувшись, поймал его руку, отнял нож и снова осторожно отпихнул морячка.
— Убери стеклышко, не смеши народ, а то отрежешь себе чего-нибудь, а мне отвечай за тебя, как за целого.
Затем кинул нож обратно в открытый чемодан:
— Не позорь флот. За такие игрушки по морде бьют.
— Что? Благородного из себя корчишь, горилла сухопутная?
Матрос вновь выхватил нож, взял его за кончик лезвия и, размахнувшись, со всей силы кинул в Бориса. Тот попытался увернуться, но не успел, нож вонзился в правое плечо. Борис даже не вскрикнул. Он спокойно посмотрел на рукоятку ножа, потом, слегка покачиваясь, пошел на матроса.
— Убить решил, гаденыш…
Раненой рукой схватил матроса за горло, а здоровой ударил сверху кулаком по голове. Потом отшвырнул разом обмякшее тело на землю.
— Господи! Помогите! Люди! Он же его убьет! Помогите! Володечка, родненький, солнышко, что он с тобой сделал, зверюга?!
Марья кинулась к распростертому на земле матросу. Целуя и прижимая к груди его голову, оторвала от платья кусок материи, стала вытирать сочившуюся изо рта матросика кровь.
— Володечка, солнышко, родненький, открой глазоньки, открой, миленький…Что он с тобой сделал, вандал проклятый, открой глазоньки, открой…
Слушая надрывный вой Марьи, Борис, зажмурившись и скрипнув зубами, вытащил нож из плеча и кинул под ноги Марии.
— Верни, когда очухается, родненькому…
Мария с ужасом посмотрела на окровавленное лезвие, затем на плечо Бориса и тихо застонала:
— Он что тебя: ножом?
Но Борис ее уже не слышал. Зажав здоровой рукой рану, он шел к дому, еле слышно ругаясь:
— Ишь ты, родненький, миленький, солнышко… Слова-то какие в сердце прятала…
Дома, промыв и забинтовав рану, он долго сидел на крыльце, а потом принялся крушить оранжерею. Цветы, доски, пленку, разломанные деревяшки швырял к порогу на крыльцо. Затем, покопавшись в сарае, принес флягу с керосином и облил сложенную кучу.
— Ты что делаешь, совсем голову потерял, опомнись!
За спиною у Бориса стояла Анна.
— Опять следишь, не надоело?
Чиркнув спичку, швырнул в керосиновую лужу. Минута, другая — и огонь уже хозяйничал на крыльце, облизывая дверь и подбираясь к окнам.
— Ты что наделал?!
Аня, рыдая, лупила своими маленькими кулачками по широкой спине Бориса.
— Он мне теперь не нужен, — ответил, усмехаясь, Борис. По его щекам катились слезы, но в бликах разгорающегося огня казалось, что это не слезы, а капельки раскаленного металла вытекали из глаз.
— Он никому теперь не нужен. — Борис подошел к калитке, сорвал ее с петель и швырнул в пожарище. — Не ищите меня. А маме скажи, что объявлюсь, как только устроюсь на новом месте.
К горящему дому уже бежали люди, кто с ведрами, кто с баграми. Вдруг над огнем, бесцеремонно заползающим под крышу, сверкнула молния и хлынул ливень. Тот самый ливень, что заставил Бориса взять Марию на руки и нести от села до села. Отдохнув за день, он остервенело хлестал по языкам пламени и приговаривал над шипящими головешками:
— Не твое, не трожь-жь-жь, не тво-йе, не трожь-жь-жь!
В этот вечер Борис ушел из села.
И все-таки наша история на этом не заканчивается. Борис вернулся в село, через неделю, но вернулся. То ли ливень его остудил, то ли понял, что роднее Долины нет села на всей Саратовщине. Вернулся к дому, который сам отстроил и который сам же чуть не спалил.
В село Борис вошел ночью и с удивлением увидел в окнах своего дома свет и шторы нежно розового цвета, которых он никогда не вешал. А за шторами тонким силуэтом проглядывалась тень девушки, сидящей за столом и проверяющей школьные тетрадки…
