На меже

* * *
«Наверное, за облаками, есть другая жизнь. Наверное, есть… Нам не понятная, не простая…. Быть может, не такая логичная, для нас смешная. Живут себе, поживают существа с походкой вразвалочку, ходят, а быть может, прыгают, повернув вовнутрь носки. Не ведают, как пахнет молодая картошка, обильно политая подсолнечным густым маслом, усыпанная зеленым лучком. Пьют ртуть вместо пива, не читают стихов и газет. Но, как мне кажется, только мы – люди, способны беспощадно стирать с поверхности планеты память об умерших – погосты, да склепы». Так, склонив голову, изредка поглядывая на монолитные высотки, думал Арефьев, приехав на святое в прошлом место, где он, когда – то проводил в последний путь своего друга.
-Да, да, это только мы, так по- скотски, так безжалостно,- развернулся и побрел к трамвайной остановке. В этот город он приехал по служебным делам. Хотя уже давно был сам себе начальник, но так принято было говорить,- по служебным делам. Арефьев так и говорил, в гостинице заполняя карточку гостя. Говорил, потому, что свято верил – дела личные, это дела служебные. Вся жизнь, есть служба верно? Служба идеалам, служение долгу, подругам, друзьям, себе, тебе, нам. Служба, но не услужение. Услуги с перспективой, эскорт — услуги, это не по Арефьеву, это вразрез его умозаключению или ментальности, как сейчас стало модным говорить.
Если вспомнить… Читатель скажет: « Ну вот, опять назад в прошлое, рыться, ковырять обломки рухнувших зданий, пытаться под пеплом отыскать весенние листья берез, вместо того, чтобы рассказать сразу, зачем наш герой приехал в тот самый город, в ту – обычную, не пяти, и даже не трех звездочную гостиницу…». Скажет и возможно будет прав. Но прав будет и автор, пытаясь рассказать о Славке Арефьеве, вначале пути отчаянном рубахе – парне, на меже – седом великодушном, возможно наивным, но добром, по сути, человеке.
— Добреньким хочешь быть, Арефьев, справедливым, — стукнул по столу во время утренней планерки начальник цеха Зверьков, хмуря мохнатые брови. – Не получится, понял? Так жили, и жить будем. Есть государственный заказ, план, в конце концов, вот и выполняй его будь любезен. А какими путями, чего это тебе стоит, НИКОГО не волнует. Понял? НИКОГО!
— Нет, не понял! Не хватает запасных частей, не хватает комплектующих, требуйте от Директора завода, стучите у него в кабинете кулаками, ногами, пусть рассылает толкачей по стране, а я не буду снимать с изделий стоящих на подъездных путях запасные части и команды такие бригадирам отдавать более не намерен.
Зверьков Леонид Иннокентьевич внешне, удивительно похожий на Прошку Громова из «Угрюм – реки», поднялся из кресла, навис над столом, и под молчаливые взгляды мастеров цеха, указал на дверь: « Вон отсюда. Пошел вон…».
Арефьев взял стул, подержал на весу… бросил на пол.
— Пошел ты сам….
Чего добился? А ничего, хорошего. Перевели в ночную смену на пол – года. Стал лунатиком.
Привык. Обеды под луной — романтика. Одно плохо, отвык от солнечного света. И Дюймовочки все разбежались, пока гнал план, по плану по ночам. Гнал, гнал и споткнулся, об аккумуляторный ящик.
Сонные работяги с похмелья забыли прикрутить на шестидесяти четырех крепежных болтах тридцать три гайки, а возможно, тридцать,… впрочем, какое это имеет значение, когда ящик с тяжеленными свинцовыми батареями на полном ходу поезда рухнул на рельсы… Авария, крах мечтам о светлом будущем человечества… Два года в колонии общего режима, — школа жизни, будь она неладна. Сломан нос, выбиты зубы, бензопилой отсечен мизинец правой руки, но, все хорошо, что хорошо, и вовремя кончается. В музыкальной самодеятельности исправительного трудового учреждения с ограниченной свободой передвижения, Арефьев участия не принимал. Еще в детстве всякую охоту стучать по клавишам фортепиано отбила линейкой училка музыкальной школы Таисия Гавриловна – царство ей небесное. А вот тяга к живописи проявилась нежданно – негаданно, и, проявившись, удивила многих своим результатом – самобытными картинами, пейзажами, портретами в стиле а – ля Крамской. Удивила и Арефьева, но не смутила. Хмыкал от удовольствия в усы, нанося кистью мазки на холст: « Надо же, получается! И хорошо, получается».
— Хорошо? Не то слово. Цены тебе нет, — довольно кивал начальник колонии. – На воле не пропадешь, Вячеслав Игнатьевич. Это я тебе говорю!
Воля встретила сырой промозглой погодой. В кармане стеганой фуфайки волчий билет о запрете занимать руководящие должности в течение пяти лет, в груди – натужный кашель, на ногах яловые сапоги, в душе – неопределенность. Как быть? Куда податься? Подался, сначала в море отсекать тесаком хвосты да головы треске, потом, поняв, что самая плохая суша, лучше зыбкой палубы с чешуей, мыл золотишко в тайге у старателей и везде, рисовал, что созерцал, то и рисовал, в блокноте, на оборотных сторонах геодезических карт. Рисовал карандашом, а зачастую и мелом на досках, бочках от селедки, щитах сборных бараков. Рисовал мужчин, животных, природу. Рисовал женщин…. Женские портреты удавались ему на славу. Нет, Арефьев не обожествлял, не ставил на одну плоскость, женщин и ангелов, по двум причинам. Первая – не рисковал сопоставлять. Потому, что при нынешней жизни ангелом быть невозможно. Неоткуда взяться ангельской сущности. Женщины, которые производят впечатления ангелочков, на поверку, как правило, оказываются первосортными стервами. Вторая – повидал, пострадал за, матку, за правду. И вообще, надо признаться, в Бога Арефьев не верил. Не верил не потому, что вырос в семье атеистов, не потому, что не чувствовал тяги к духовности. Сомнения его одолевали по поводу теории воскрешения людей после смерти. Не мог себе представить, Славка, привыкший оценивать все с позиции инженерного расчета, основываясь на знаниях, как это, воскреснут миллионы, миллиарды, триллионы людей, и где они будут жить? Шарик — то маленький, места не хватит для всех, начнется толчея, давка, шабаш людских пороков, одним словом. Не продуман вопрос, не продуман… Вера, — дело интимное. А тут- массовость, схожая с помешательством. Не верил и точка.
На прииске в бригаде старателей поварихами работали две особи. Одну звали – Лукрецией. Другую – Настасьей. Числились поварихами. Обслуживали бригадира Ваньку Завгороднего, Ивана Лукича- мужичка с виду невзрачного, кривоногого, рябого. Женками он их величал. Как крикнет: « Лу… На…», бегут на перегонки, подоткнув подолы холщевых юбок,- опоздать к раздаче нельзя. Пару тумаков обеспечена, будь уверен. Не заржавеет за Лукичом. По тайге, каждый божий день эхо, так и гуляло»: « Лу,.. На…. Лу- на, Лу-на». Повадилась однако, сначала Лу, а затем, и На, к Арефьеву в гости.
— Нарисуй, да нарисуй, портрет, Славка.
Тот отнекивался, отшучивался: « Нет времени, муза не посещает».
Но вы же знаете этих женщин, уломали. Медку принесли, грибочков, борщеца сварили, бутылку водки на стол водрузили, несмотря на сухой закон. Арефьев, как раз кормил паука в углу барака, бросая в паутину кусочки пищи.
Взял в руки бутылку: « Водка – «Батальная». Состав: вода исправленная, спирт этиловый ректификованный « Люкс», сахар, настой отрубей ржаных.- Млин, Батальная, болтальная…. Уболтали подруги, уселись на скамье рядышком, в руках ароматные кедровые ветки с шишками, загадочные улыбки на лицах. Лу, приспустила с правого плеча платье, На, с левого. Распушили волосы: « Рисуй».
Арефьев, прищурившись, делал наброски. Чем дальше текло время сеанса, тем больше оголялись прелести таежных красавиц; сначала литые плечи, затем показались две удивительно симметричные, высокие груди, пергаментные вулканчики сосков. Заметно вспотев, то и дело, отмахиваясь от назойливой мошки, Арефьев, думая, какие на ощупь груди у Лу, и На, — атласные или бархатные, хотел, было завершить работу, как в барак влетел Завгородний.
— Приплыли, — подумал Славка.- Баталии, не избежать. Замелькали, зашуршали страницами неполных сорок томов его жизни…
— Оглохли? Зову, зову… Кьёкенмёддинги*, мать вашу на кочан… — так и застыл на полуслове с разинутым ртом Лукич, смотря на картину, боковым зрением видя, как женки судорожными движениями упаковывают свои прелести вовнутрь одежд. Не зря остерегался Арефьев. Упек его,- бедолагу бригадир на неделю в яму на хлеб да на воду. Лу и На, обвинив мимоходом маляра во всех тяжких, отработали свою провинность по штатной программе. Отработал и Арефьев, получив полный расчет в конторе управления за нарушение трудовой дисциплины.
Кустики, кочки, овраги; и опять кустики; сквозь всю эту путаницу ветвей, полутеней и закатов вьется извилистая тропинка; Арефьев быстро уходит в глубь, опять в неизведанное, щемящее.
Уходит размышляя: « Помнишь ли ты приятель, как бывает, тих и прозрачен осенний вечер? Как все в душе скорбное, безропотно примиряется с тоской в тихий, осенний, погожий вечер. Когда леса из сиреневой мглы видятся поднебесными и покой разливается по твоему уставшему телу, когда деревеньки смотрят на тебя, моргая огнями, будто полными рос глазищами, негромко ведут с тобой беседу задушевными песнями, когда страх отступает вдруг, улыбаясь безобидно шепча эхом: « Меня нет, и не было … нет и не…».

— Было, было и прошло, — усмехнулся Арефьев и осел в маленьком поселке городского типа у окраины леса. Почему леса? Не любил он степей. Степь располагает к разгульности. Лес к постоянству. Вокруг белые избы с масляной краскою выбеленными окошками со ставнями, изукрашенными резьбой. Рядом озерцо поплескивает, синим студенцом, сладостные ароматы… белочки из орешника… Лепота!
Познакомился с соседкой, которая, смекнув, что куковать одной бабий век не гоже, прикорнула легонько Славке под бочек. Тот не оттолкнул – приглянулась. Хозяйка… хороша собой, скромна, тиха, пока, во всяком случае…
Рисовал картины, чинил технику в местном автохозяйстве, благо руки росли не из ж..ы, как у некоторых интеллигентов, любила приговаривать Варвара,- жена, ни жена, подруга жизни, одним словом.
Однажды гуляя вдоль леса, услышал жалобный писк. Раздвинул кусты и увидел серого волчонка возрастом от роду пару – тройку недель. Загреб его за пазуху. Принес домой, налил молока. Умилялся, смотря, как тот жадно лакает красным язычком с черным пятном из блюдца, как торчком торчат его уши, как забавно подрагивает еще тонкий хвостик.
— Бар… ай… — раздался то ли хрип, то ли вскрик насытившегося животного.
— Как, как ты сказал? Барклай? Будешь Барклаем? Волчонок вытянул уши, вслушиваясь в голос хозяина, повизгивал. – Будешь, будешь… Барклай, Барклаюшка….
Волчонок подрос, превратившись в грозу кур и уток. Арефьев уводил его на прогулку подальше от дома, чтобы не злить соседей. Барклай носился по лесу, играл, жил… Вячеслав рисовал, с умилением, засматриваясь на веселье своего пушистого друга.
— Молодец, умница, — поглаживал его по упругим бокам. Барклай держал в зубах упавшую на траву кисть, искренне смотрел Арефьеву в глаза.
— Умный, умный, — только не загордись. Тот, кто сам себя считает умным, на поверку оказывается, визенхаймером **, мелким, склочным. Остерегайся таких существ, Барклай.
Казалось, что ничего не предвещало грозы. Но она грянула, как всегда неожиданно. Барклай исчез. Напрасно Арефьев всматривался вдаль, прислушивался, не хрустнет ли веточка под лапой друга… Не хрустнула ни сегодня, ни завтра, ни через месяц. Тяжесть легла на душу, придавила.
Странно: после тоски и безумий наступает покой и блаженство, легкость. Отмирают клетки? Гибель души, и ужас опасностей вдруг кажется не более как шуткой. Сон жизни обнимает, отнимается память, и будете вы легко парить по волнам жизни, срывая плоды удовольствий – дары бытия. Но, грезы в миг исчезнут, повторной вспышкой молнии, и хорошо, если не будет поздно, слишком поздно.
В ту пору была мода на шапки, шапки из собак. Одни душегубы ловили и ударами молотков, чтобы не портить мех убивали бродячих, а порой и домашних животных. Вторые – охотно укрывали свою шевелюру от морозов под « Бобиками, Рексами, Диками». Третьи – срывали в подворотнях со вторых шапки ушанки, под возмущенные крики, делая длинные ноги, подальше, в темноту ночи, в поземку зла.
Арефьев догадывался, что такая же гнусная судьбина подстерегла и Барклая. Встретил мужика в серо- рыжей шапке на одной из улиц города. Ухватил за грудки. Тот, возмущенно отнекивался: « Купил на базаре. Какой волк? Какой Барклай? Де Голь, еще скажи… Сам ты волчара остервенел напрочь, на людей бросаешься».
Увековечив память Барклая рисунком, где волк, улыбаясь, держит во рту огромную кость, Арефьев повесил картину на стену, стараясь реже поглядывать в ту сторону комнаты. На немые вопросы Варвары, отмалчивался. Лишь однажды вымолвил, попыхивая папиросой: « Чем больше узнаю я людей, тем больше люблю животных».
Жизнь шла своим чередом…
Арефьев выстроил во дворе баньку, ветряную мельницу. Не сидеть же без дел, не выть на Луну. А рисовать перестал, ссылаясь на черную, не благодарную, по его мнению, полосу в биографии. Его внутренний голос сопротивляясь, твердил – да, сознание, возражая, бурчало – нет. Арефьев выжидал и неизвестно, сколько бы тянулся его творческий застой, если бы не губернаторские выборы, победу на которых с большим отрывом от конкурентов одержал бывший секретарь райкома Иван Савельевич Хохлов, сосед Арефьева по улице. Наведя мало — мальский порядок в области, перетрусив кадры, занялся новоявленный хозяин образованием, здравоохранением, спортом. Дошли руки и до искусства. И вот тогда, вспомнив об Арефьеве по доброте душевной, а может и корысти ради, предложил ему провести выставку в местном музее. Вячеслав отнекивался: « Какая там, мол, выставка. Мазню мою и трех человек не соберешь смотреть. А ты, Савельевич — выставка. Народу нашему сегодня что нужно? Правильно, хлеб насущный. А у меня закаты, рассветы, туманы…».
Но, поколебавшись все же, после ночных уговоров Варвары, загрузил свое богатство в кузов автомобиля и отвез в музей. И надо же было, такому случится, что аккурат в это время губернатор принимал делегацию промышленников из Японии. Посетив выставку и обозрев картины Арефьева, они пришли в восторг. Один из магнатов предложил Вячеславу купить часть картин, другую отвезти на родину и организовать выставку с последующим аукционом.
Почесав затылок, Арефьев махнул рукой: « Будь что будет, согласен!».
Спустя год, полтора разбогатев, Арефьев и отправился в тот город, с которого началось повествование сюжета. Поселился в заштатной гостинице, не по тому, что стал скрягой. Причина – проста. Не умел жить показухой. И не хотел, что более важно.
Путь на кладбище был не долог. Помогли и бессознательная животная память местности и свет скорби о друге- Вовке Жигалове, которого в далеком 69 году прошлого века сбила машина, когда тот на спортивном велосипеде « Спутник» возвращался домой после тренировки в баскетбольном клубе. Как Вовка играл!!! Это надо было видеть! Арефьев видел и помнил, как они с Вовкой курили, кашляя отцовские папиросы « Казбек», как подглядывали за девчонками, купающимися нагишом в пруду, как пели по ночам под качающимися звездами: « Мы в весеннем саду из горла пьем «Хирсу»… Видел перед собой монолитные многоэтажки, грустил, сглатывая скупую слезу. Видел карие глаза друга детства, его задорную, открытую улыбку.
Кто виноват? «Времена, нравы, мать их за ногу», — проронил Арефьев. Спустя год на маленькой площадке между домов появилась новая, пригожая церковь, в которой жители ближайших кварталов крестили детей, отпевали умерших. Местная элита венчала своих отпрысков, щурясь конкретными взглядами, прохаживаясь возле свадебных кортежей, дымя трубками и сигарами. Из двигателей машин сочилось масло, орошая кладбищенский покой запахом непредсказуемой цивилизации.
Арефьев, вернувшись, домой, не проронил ни слова. В пруду, в траве и в кустах, точно силясь перегнать, заглушить друг друга, кричали арии лягушки. Важно прохаживалась цапля…. Полукруглый месяц стоял среди неба – ясный, одинокий, печальный. Вячеслав глянул с надеждой вверх…
Старые кедры зловеще темнели резным узором, молчаливой скорбью подымали свои иссохшие руки… Всему есть предел, лес истошно, гудел…
Арефьев услышал, как скрипнула калитка. На тропинке показалась Варвара. Села рядом.
— Тоскуешь?
-Варя! Варварушка… Давай родим ребеночка?
Глаза Варвары заблестели.
— Славка, горе ты мое… Я только хотела тебе сказать, что я беременна!
Арефьев притянул Варвару к себе, поцеловал:
— Пусть это будет мальчик!

**Визенхаймер (Wisenheimer) – (идиш) – глупец.

*Кьёкенмёддинги – (датск.) – кухонные отбросы.

На меже

* * *
«Наверное, за облаками, есть другая жизнь. Наверное, есть… Нам не понятная, не простая…. Быть может, не такая логичная, для нас смешная. Живут себе, поживают существа с походкой вразвалочку, ходят, а быть может, прыгают, повернув вовнутрь носки. Не ведают, как пахнет молодая картошка, обильно политая подсолнечным густым маслом, усыпанная зеленым лучком. Пьют ртуть вместо пива, не читают стихов и газет. Но, как мне кажется, только мы – люди, способны беспощадно стирать с поверхности планеты память об умерших – погосты, да склепы». Так, склонив голову, изредка поглядывая на монолитные высотки, думал Арефьев, приехав на святое в прошлом место, где он, когда – то проводил в последний путь своего друга.
-Да, да, это только мы, так по- скотски, так безжалостно,- развернулся и побрел к трамвайной остановке. В этот город он приехал по служебным делам. Хотя уже давно был сам себе начальник, но так принято было говорить,- по служебным делам. Арефьев так и говорил, в гостинице заполняя карточку гостя. Говорил, потому, что свято верил – дела личные, это дела служебные. Вся жизнь, есть служба верно? Служба идеалам, служение долгу, подругам, друзьям, себе, тебе, нам. Служба, но не услужение. Услуги с перспективой, эскорт — услуги, это не по Арефьеву, это вразрез его умозаключению или ментальности, как сейчас стало модным говорить.
Если вспомнить… Читатель скажет: « Ну вот, опять назад в прошлое, рыться, ковырять обломки рухнувших зданий, пытаться под пеплом отыскать весенние листья берез, вместо того, чтобы рассказать сразу, зачем наш герой приехал в тот самый город, в ту – обычную, не пяти, и даже не трех звездочную гостиницу…». Скажет и возможно будет прав. Но прав будет и автор, пытаясь рассказать о Славке Арефьеве, вначале пути отчаянном рубахе – парне, на меже – седом великодушном, возможно наивным, но добром, по сути, человеке.
— Добреньким хочешь быть, Арефьев, справедливым, — стукнул по столу во время утренней планерки начальник цеха Зверьков, хмуря мохнатые брови. – Не получится, понял? Так жили, и жить будем. Есть государственный заказ, план, в конце концов, вот и выполняй его будь любезен. А какими путями, чего это тебе стоит, НИКОГО не волнует. Понял? НИКОГО!
— Нет, не понял! Не хватает запасных частей, не хватает комплектующих, требуйте от Директора завода, стучите у него в кабинете кулаками, ногами, пусть рассылает толкачей по стране, а я не буду снимать с изделий стоящих на подъездных путях запасные части и команды такие бригадирам отдавать более не намерен.
Зверьков Леонид Иннокентьевич внешне, удивительно похожий на Прошку Громова из «Угрюм – реки», поднялся из кресла, навис над столом, и под молчаливые взгляды мастеров цеха, указал на дверь: « Вон отсюда. Пошел вон…».
Арефьев взял стул, подержал на весу… бросил на пол.
— Пошел ты сам….
Чего добился? А ничего, хорошего. Перевели в ночную смену на пол – года. Стал лунатиком.
Привык. Обеды под луной — романтика. Одно плохо, отвык от солнечного света. И Дюймовочки все разбежались, пока гнал план, по плану по ночам. Гнал, гнал и споткнулся, об аккумуляторный ящик.
Сонные работяги с похмелья забыли прикрутить на шестидесяти четырех крепежных болтах тридцать три гайки, а возможно, тридцать,… впрочем, какое это имеет значение, когда ящик с тяжеленными свинцовыми батареями на полном ходу поезда рухнул на рельсы… Авария, крах мечтам о светлом будущем человечества… Два года в колонии общего режима, — школа жизни, будь она неладна. Сломан нос, выбиты зубы, бензопилой отсечен мизинец правой руки, но, все хорошо, что хорошо, и вовремя кончается. В музыкальной самодеятельности исправительного трудового учреждения с ограниченной свободой передвижения, Арефьев участия не принимал. Еще в детстве всякую охоту стучать по клавишам фортепиано отбила линейкой училка музыкальной школы Таисия Гавриловна – царство ей небесное. А вот тяга к живописи проявилась нежданно – негаданно, и, проявившись, удивила многих своим результатом – самобытными картинами, пейзажами, портретами в стиле а – ля Крамской. Удивила и Арефьева, но не смутила. Хмыкал от удовольствия в усы, нанося кистью мазки на холст: « Надо же, получается! И хорошо, получается».
— Хорошо? Не то слово. Цены тебе нет, — довольно кивал начальник колонии. – На воле не пропадешь, Вячеслав Игнатьевич. Это я тебе говорю!
Воля встретила сырой промозглой погодой. В кармане стеганой фуфайки волчий билет о запрете занимать руководящие должности в течение пяти лет, в груди – натужный кашель, на ногах яловые сапоги, в душе – неопределенность. Как быть? Куда податься? Подался, сначала в море отсекать тесаком хвосты да головы треске, потом, поняв, что самая плохая суша, лучше зыбкой палубы с чешуей, мыл золотишко в тайге у старателей и везде, рисовал, что созерцал, то и рисовал, в блокноте, на оборотных сторонах геодезических карт. Рисовал карандашом, а зачастую и мелом на досках, бочках от селедки, щитах сборных бараков. Рисовал мужчин, животных, природу. Рисовал женщин…. Женские портреты удавались ему на славу. Нет, Арефьев не обожествлял, не ставил на одну плоскость, женщин и ангелов, по двум причинам. Первая – не рисковал сопоставлять. Потому, что при нынешней жизни ангелом быть невозможно. Неоткуда взяться ангельской сущности. Женщины, которые производят впечатления ангелочков, на поверку, как правило, оказываются первосортными стервами. Вторая – повидал, пострадал за, матку, за правду. И вообще, надо признаться, в Бога Арефьев не верил. Не верил не потому, что вырос в семье атеистов, не потому, что не чувствовал тяги к духовности. Сомнения его одолевали по поводу теории воскрешения людей после смерти. Не мог себе представить, Славка, привыкший оценивать все с позиции инженерного расчета, основываясь на знаниях, как это, воскреснут миллионы, миллиарды, триллионы людей, и где они будут жить? Шарик — то маленький, места не хватит для всех, начнется толчея, давка, шабаш людских пороков, одним словом. Не продуман вопрос, не продуман… Вера, — дело интимное. А тут- массовость, схожая с помешательством. Не верил и точка.
На прииске в бригаде старателей поварихами работали две особи. Одну звали – Лукрецией. Другую – Настасьей. Числились поварихами. Обслуживали бригадира Ваньку Завгороднего, Ивана Лукича- мужичка с виду невзрачного, кривоногого, рябого. Женками он их величал. Как крикнет: « Лу… На…», бегут на перегонки, подоткнув подолы холщевых юбок,- опоздать к раздаче нельзя. Пару тумаков обеспечена, будь уверен. Не заржавеет за Лукичом. По тайге, каждый божий день эхо, так и гуляло»: « Лу,.. На…. Лу- на, Лу-на». Повадилась однако, сначала Лу, а затем, и На, к Арефьеву в гости.
— Нарисуй, да нарисуй, портрет, Славка.
Тот отнекивался, отшучивался: « Нет времени, муза не посещает».
Но вы же знаете этих женщин, уломали. Медку принесли, грибочков, борщеца сварили, бутылку водки на стол водрузили, несмотря на сухой закон. Арефьев, как раз кормил паука в углу барака, бросая в паутину кусочки пищи.
Взял в руки бутылку: « Водка – «Батальная». Состав: вода исправленная, спирт этиловый ректификованный « Люкс», сахар, настой отрубей ржаных.- Млин, Батальная, болтальная…. Уболтали подруги, уселись на скамье рядышком, в руках ароматные кедровые ветки с шишками, загадочные улыбки на лицах. Лу, приспустила с правого плеча платье, На, с левого. Распушили волосы: « Рисуй».
Арефьев, прищурившись, делал наброски. Чем дальше текло время сеанса, тем больше оголялись прелести таежных красавиц; сначала литые плечи, затем показались две удивительно симметричные, высокие груди, пергаментные вулканчики сосков. Заметно вспотев, то и дело, отмахиваясь от назойливой мошки, Арефьев, думая, какие на ощупь груди у Лу, и На, — атласные или бархатные, хотел, было завершить работу, как в барак влетел Завгородний.
— Приплыли, — подумал Славка.- Баталии, не избежать. Замелькали, зашуршали страницами неполных сорок томов его жизни…
— Оглохли? Зову, зову… Кьёкенмёддинги*, мать вашу на кочан… — так и застыл на полуслове с разинутым ртом Лукич, смотря на картину, боковым зрением видя, как женки судорожными движениями упаковывают свои прелести вовнутрь одежд. Не зря остерегался Арефьев. Упек его,- бедолагу бригадир на неделю в яму на хлеб да на воду. Лу и На, обвинив мимоходом маляра во всех тяжких, отработали свою провинность по штатной программе. Отработал и Арефьев, получив полный расчет в конторе управления за нарушение трудовой дисциплины.
Кустики, кочки, овраги; и опять кустики; сквозь всю эту путаницу ветвей, полутеней и закатов вьется извилистая тропинка; Арефьев быстро уходит в глубь, опять в неизведанное, щемящее.
Уходит размышляя: « Помнишь ли ты приятель, как бывает, тих и прозрачен осенний вечер? Как все в душе скорбное, безропотно примиряется с тоской в тихий, осенний, погожий вечер. Когда леса из сиреневой мглы видятся поднебесными и покой разливается по твоему уставшему телу, когда деревеньки смотрят на тебя, моргая огнями, будто полными рос глазищами, негромко ведут с тобой беседу задушевными песнями, когда страх отступает вдруг, улыбаясь безобидно шепча эхом: « Меня нет, и не было … нет и не…».

— Было, было и прошло, — усмехнулся Арефьев и осел в маленьком поселке городского типа у окраины леса. Почему леса? Не любил он степей. Степь располагает к разгульности. Лес к постоянству. Вокруг белые избы с масляной краскою выбеленными окошками со ставнями, изукрашенными резьбой. Рядом озерцо поплескивает, синим студенцом, сладостные ароматы… белочки из орешника… Лепота!
Познакомился с соседкой, которая, смекнув, что куковать одной бабий век не гоже, прикорнула легонько Славке под бочек. Тот не оттолкнул – приглянулась. Хозяйка… хороша собой, скромна, тиха, пока, во всяком случае…
Рисовал картины, чинил технику в местном автохозяйстве, благо руки росли не из ж..ы, как у некоторых интеллигентов, любила приговаривать Варвара,- жена, ни жена, подруга жизни, одним словом.
Однажды гуляя вдоль леса, услышал жалобный писк. Раздвинул кусты и увидел серого волчонка возрастом от роду пару – тройку недель. Загреб его за пазуху. Принес домой, налил молока. Умилялся, смотря, как тот жадно лакает красным язычком с черным пятном из блюдца, как торчком торчат его уши, как забавно подрагивает еще тонкий хвостик.
— Бар… ай… — раздался то ли хрип, то ли вскрик насытившегося животного.
— Как, как ты сказал? Барклай? Будешь Барклаем? Волчонок вытянул уши, вслушиваясь в голос хозяина, повизгивал. – Будешь, будешь… Барклай, Барклаюшка….
Волчонок подрос, превратившись в грозу кур и уток. Арефьев уводил его на прогулку подальше от дома, чтобы не злить соседей. Барклай носился по лесу, играл, жил… Вячеслав рисовал, с умилением, засматриваясь на веселье своего пушистого друга.
— Молодец, умница, — поглаживал его по упругим бокам. Барклай держал в зубах упавшую на траву кисть, искренне смотрел Арефьеву в глаза.
— Умный, умный, — только не загордись. Тот, кто сам себя считает умным, на поверку оказывается, визенхаймером **, мелким, склочным. Остерегайся таких существ, Барклай.
Казалось, что ничего не предвещало грозы. Но она грянула, как всегда неожиданно. Барклай исчез. Напрасно Арефьев всматривался вдаль, прислушивался, не хрустнет ли веточка под лапой друга… Не хрустнула ни сегодня, ни завтра, ни через месяц. Тяжесть легла на душу, придавила.
Странно: после тоски и безумий наступает покой и блаженство, легкость. Отмирают клетки? Гибель души, и ужас опасностей вдруг кажется не более как шуткой. Сон жизни обнимает, отнимается память, и будете вы легко парить по волнам жизни, срывая плоды удовольствий – дары бытия. Но, грезы в миг исчезнут, повторной вспышкой молнии, и хорошо, если не будет поздно, слишком поздно.
В ту пору была мода на шапки, шапки из собак. Одни душегубы ловили и ударами молотков, чтобы не портить мех убивали бродячих, а порой и домашних животных. Вторые – охотно укрывали свою шевелюру от морозов под « Бобиками, Рексами, Диками». Третьи – срывали в подворотнях со вторых шапки ушанки, под возмущенные крики, делая длинные ноги, подальше, в темноту ночи, в поземку зла.
Арефьев догадывался, что такая же гнусная судьбина подстерегла и Барклая. Встретил мужика в серо- рыжей шапке на одной из улиц города. Ухватил за грудки. Тот, возмущенно отнекивался: « Купил на базаре. Какой волк? Какой Барклай? Де Голь, еще скажи… Сам ты волчара остервенел напрочь, на людей бросаешься».
Увековечив память Барклая рисунком, где волк, улыбаясь, держит во рту огромную кость, Арефьев повесил картину на стену, стараясь реже поглядывать в ту сторону комнаты. На немые вопросы Варвары, отмалчивался. Лишь однажды вымолвил, попыхивая папиросой: « Чем больше узнаю я людей, тем больше люблю животных».
Жизнь шла своим чередом…
Арефьев выстроил во дворе баньку, ветряную мельницу. Не сидеть же без дел, не выть на Луну. А рисовать перестал, ссылаясь на черную, не благодарную, по его мнению, полосу в биографии. Его внутренний голос сопротивляясь, твердил – да, сознание, возражая, бурчало – нет. Арефьев выжидал и неизвестно, сколько бы тянулся его творческий застой, если бы не губернаторские выборы, победу на которых с большим отрывом от конкурентов одержал бывший секретарь райкома Иван Савельевич Хохлов, сосед Арефьева по улице. Наведя мало — мальский порядок в области, перетрусив кадры, занялся новоявленный хозяин образованием, здравоохранением, спортом. Дошли руки и до искусства. И вот тогда, вспомнив об Арефьеве по доброте душевной, а может и корысти ради, предложил ему провести выставку в местном музее. Вячеслав отнекивался: « Какая там, мол, выставка. Мазню мою и трех человек не соберешь смотреть. А ты, Савельевич — выставка. Народу нашему сегодня что нужно? Правильно, хлеб насущный. А у меня закаты, рассветы, туманы…».
Но, поколебавшись все же, после ночных уговоров Варвары, загрузил свое богатство в кузов автомобиля и отвез в музей. И надо же было, такому случится, что аккурат в это время губернатор принимал делегацию промышленников из Японии. Посетив выставку и обозрев картины Арефьева, они пришли в восторг. Один из магнатов предложил Вячеславу купить часть картин, другую отвезти на родину и организовать выставку с последующим аукционом.
Почесав затылок, Арефьев махнул рукой: « Будь что будет, согласен!».
Спустя год, полтора разбогатев, Арефьев и отправился в тот город, с которого началось повествование сюжета. Поселился в заштатной гостинице, не по тому, что стал скрягой. Причина – проста. Не умел жить показухой. И не хотел, что более важно.
Путь на кладбище был не долог. Помогли и бессознательная животная память местности и свет скорби о друге- Вовке Жигалове, которого в далеком 69 году прошлого века сбила машина, когда тот на спортивном велосипеде « Спутник» возвращался домой после тренировки в баскетбольном клубе. Как Вовка играл!!! Это надо было видеть! Арефьев видел и помнил, как они с Вовкой курили, кашляя отцовские папиросы « Казбек», как подглядывали за девчонками, купающимися нагишом в пруду, как пели по ночам под качающимися звездами: « Мы в весеннем саду из горла пьем «Хирсу»… Видел перед собой монолитные многоэтажки, грустил, сглатывая скупую слезу. Видел карие глаза друга детства, его задорную, открытую улыбку.
Кто виноват? «Времена, нравы, мать их за ногу», — проронил Арефьев. Спустя год на маленькой площадке между домов появилась новая, пригожая церковь, в которой жители ближайших кварталов крестили детей, отпевали умерших. Местная элита венчала своих отпрысков, щурясь конкретными взглядами, прохаживаясь возле свадебных кортежей, дымя трубками и сигарами. Из двигателей машин сочилось масло, орошая кладбищенский покой запахом непредсказуемой цивилизации.
Арефьев, вернувшись, домой, не проронил ни слова. В пруду, в траве и в кустах, точно силясь перегнать, заглушить друг друга, кричали арии лягушки. Важно прохаживалась цапля…. Полукруглый месяц стоял среди неба – ясный, одинокий, печальный. Вячеслав глянул с надеждой вверх…
Старые кедры зловеще темнели резным узором, молчаливой скорбью подымали свои иссохшие руки… Всему есть предел, лес истошно, гудел…
Арефьев услышал, как скрипнула калитка. На тропинке показалась Варвара. Села рядом.
— Тоскуешь?
-Варя! Варварушка… Давай родим ребеночка?
Глаза Варвары заблестели.
— Славка, горе ты мое… Я только хотела тебе сказать, что я беременна!
Арефьев притянул Варвару к себе, поцеловал:
— Пусть это будет мальчик!

**Визенхаймер (Wisenheimer) – (идиш) – глупец.

*Кьёкенмёддинги – (датск.) – кухонные отбросы.