Если меня с вами нет.

Часть 1.

— Начало. Чтобы ты не писала, ты должна помнить, что начало — самое главное в нашем деле. Оно должно вызывать любопытство или ошеломлять, интриговать или убивать наповал, шокировать, развращать, умилять. Что угодно. Только зацепить, заманить, завлечь читателя пойти дальше, спуститься на абзац ниже, дочитать до конца и купить, наконец, этот гребанный шампунь, который мы и пытаемся ему сейчас впарить. – Лиза вспомнила нездоровое выражение лица начальника, извергающего на нее словесную тираду, и ей стало смешно.

Конечно, в своем деле он был непревзойденным ассом, и шокировать – это как раз то, что у него получалось лучше всего. Он шокировал всех. Сотрудников, клиентов, уборщиц, людей на улице и даже своих близких. Но те, кто знали его хорошо, понимали, что именно такие люди и нужны в рекламе. Он давал окружающим ту самую встряску, без которой не может процветать ни один бизнес. Тормошил, возмущал, приводил в движение. В конце концов, с ним было весело.
Начальника звали Джон. Изначально он был американец, но, кажется, сам уже об этом забыл. Россия, однажды нарисовавшиеся на горизонте его сытой безоблачной жизни, вдруг перевернула все вверх дном, затянула, опьянила, влюбила, сделала другим и заставила осесть в дикой непонятной стране, примкнув к недавно образовавшемуся загадочному племени таких же иноземцев, застрявших между двух миров. Теперь вряд ли кто-то мог заподозрить в нем американское прошлое. В дополнение к превосходному знанию русского языка, он овладел сленгом, и мастерски внедрял его в свою речь, припудрив еле заметным акцентом.
— Представь, что читатель идет по длинному однообразному коридору с множеством дверей. И за каждой дверью, — такие как ты. И каждому, такому как ты, нужно, чтобы этот несчастный зашел именно в его дверь. Конечно, все вы, охламоны, откроете свои двери и будете поджидать. Так вот, ты, именно ты, должна не полениться, выскочить, наброситься на этого проходимца, схватить, затащить, закрыть дверь и там уж он твой, голубушка, там уж мы с ним разберемся, и поверь, помоем ему голову этим вонючим шампунем. И плевать, что ты при этом будешь выглядеть полной дурой. Тебя тоже отмоем, не волнуйся, — начальник перевел дыхание — Вот она. Краткая теория написания первого абзаца рекламной статьи.

Он перестал махать руками, приступ угас. Безумный блеск в глазах сменился знакомым прищуром. Иногда Лиза думала, что Джон серьезно болен. Или что он употребляет наркотики. Потому что сложно было представить, как человек с его безумной фантазией и склонностью к этаким парадоксальным сравнениям вообще может существовать. Ей всегда хотелось познакомиться с механизмом мышления, спрятанным под бритой головой Джона. Возможно, там жили только образы и картинки, которые при столкновении с реальным миром обретали форму его замысловатых речей.

Лиза лежала на диване с блокнотом в руках. Мысли о шампуне лопались мыльными пузырями и неуклонно стекались в мысли о Новом Годе, который стоял у дверей. Она взяла карандаш и начала писать.
————————————————————————————————
Скоро наступит Новый Год. Запах елки и мандаринов разольется в пространстве и вытиснет все существующие запахи. Долгожданный снег закружит над головами, будет виться, щипаться, лезть за воротники и нырять в сугробы. Люди станут деловито стряхивать его с одежды в подъездах, автобусах и у порогов своих теплых домов.
Предпраздничная лихорадка, сильнейший неопознанный вирус, распространяющийся с невероятной скоростью, в одночасье захватит воздушное пространство улиц и магазинов. Люди покинут дома, чтобы влиться во всеобщую суету, бегать, что-то искать, с наслаждением вдыхать, жаждуя заразиться, и заражать других этой сладкой, загадочной болезнью – предвкушением праздника.
Только будут в толпе те, которых обойдет эта хворь стороной. Антитела одиночества, как не старайся, защитят от всеобщего вируса, заставив бестолково бродить теми же улицами, магазинами, лишь вглядываясь в озабоченные лица счастливо разболевшихся людей, ловить искорки радости в чужих глазах, глотать, так и не сумев проглотить, горький ком, застрявший в горле, и подогревать внутри единственную микстуру, способную принести временное облегчение, – надежду, что в следующем году все будет по другому…
————————————————————————————————

Лиза оторвалась от блокнота, стряхнув с себя мысли о празднике, и вернулась в уютное пространство своей квартиры. Она пробежала глазами написанное, отметив, что шампунем там и не пахнет. Да и на “первый абзац по Джону” это слабо тянуло. И с чего это ее понесло в одиночество? Вроде начала неплохо, с праздника, мандаринов.

Тем не менее, писаниной своей Лиза осталась довольна. Давно работая в рекламе, она знала, как бережно надо относиться к мысли (это, кстати, соответствовало другой теории Джона о “священности мысли”, которая когда и в каком виде к тебе не пришла, должна быть радушно принята, обработана, материализована и сохранена до ее священного часа)

Лиза не была одинока. Муж завтра вернется из командировки. Четырехлетний Ванечка отправлен к бабушке на пирожки с капустой и курагой, после которых наверняка устроится рядом на диване и сладко уснет под ее волшебные сказки с хорошим концом. А бабушка наверняка позвонит и шепотом заговорщика сообщит – Ты знаешь, Лиз, уснул малыш наш. Пусть остается, завтра сама его в детский сад отведу.

Стало быть, сегодня тот самый вечер, который можно подарить себе, вместе с горячей ванной и коробочкой тортика, перетянутой аккуратненькой ленточкой. Вспомнив о тортике, Лиза потянулась под пледом, но вынырнуть из-под него не решилась, все еще довольствуясь мыслями о своих безобидных планах.
Потом она подумала о предстоящей на работе новогодней вечеринке. И о том, что их западная компания опять справляет его в ноябре, чтобы все их западные сотрудники успели разлететься по своим западным странам, где они особенным образом празднуют католическое рождество. Интересно, когда она сможет выбраться на поиски платья, достойного этого торжества? И главное куда? А потом Лиза подумала о тишине. И о том, что ее так много сегодня в доме, и она уже скучает по сыну. И что все-таки она не создана для таких идеализированных вечеров, как на картинках модных журналов, где невероятно ухоженные женщины часами предаются наслаждению, принимая благоухающие ванны, втирая крема в бархатную кожу и листая те же модные журналы. Лиза встала с дивана, прошла в ванну, приняла душ, заглянула на кухню, заварила чай, отрезала торт, и на ходу откусив кусочек, уселась за компьютер, в надежде, что там, в дебрях интернета, коротают время два ее виртуальных друга.
Одного друга звали Гад. То есть, как его звали, на самом деле, было не известно, как и все странники бескрайнего пространства, он просто назвал себя таким ник-именем по сугубо личным, понятным ему одному причинам. Может быть, настроение в тот день было гадкое. Со временем то, что он Гад, стерлось как смысл, и осталось лишь как звук, а точнее как клич, если учесть беззвучную и безликую специфику общения в интернете.

Они встретились на одном заброшенном чате с сомнительным названием “Главное о главном” (вот так вот, раньше люди встречались у мостов, на приемах, в парках, а теперь в дебрях всемирной паутины). Лиза частенько отвисала в таких виртуальных заведениях, ее завораживали разговоры о сокровенном. В тот день участники чата не отличались мудростью. Из всей вялотекущей белиберды вокруг вечных вопросов Кто мы? и Для чего мы?, на которые человечество тщетно пытается ответить на протяжении всего существования, Гад значительно выделялся каким-то поразительным стилем и образом суждения. С появлением Лизы, которая нарекла себя Среда (наверное, потому что на самом деле был понедельник), он заметно оживился, и все дальнейшие реплики адресовал только ей. В конце концов, они обнаружили, что остались в виртуальном эфире одни. Время шло, росло ощущение, что расставаться не хочется. Его сменила уверенность, — нельзя. Потому что, преодолевая просторы киберпространства, несли неутомимые символы и циферки навстречу друг другу уже не просто информацию, а загадочную, еще неисследованную человеком субстанцию, — зародившихся только что новых отношений. К Лизе субстанция опустилась на плечи мягким кружевом и отразилась довольной улыбкой на ее лице. Она давно не получала такого жгучего удовлетворения от общения с кем-либо.
Они обменялись адресами электронной почты и постоянно переписывались. По средам они частенько “выходили в свет” и общались в реальном времени. Это вносило разнообразие в их отношения, и позволяло не мозолить глаза приверженцам одних территорий. Гад заранее сообщал какой-нибудь новый чат и поджидал в эфире. Сегодня была среда. Письмо от Гада пришло утром и сообщало, что для желающих пообщаться встреча состоится на чате “Пернатые-Косматые”. Письмо было также адресовано их второму кибергдругу, которого звали Туя.

Не теряя времени, Лиза пошла по указанному пути и внедрилась на животный сайт. Открывшийся чат удивил ее формой общения. Он не кишил быстротекущими репликам из нескольких слов, а скорее походил на форум в реальном времени, оставляющий пространство для полноценных высказываний.
— Привет всем, я Среда.
— Привет, Среда, у тебя кто, кошечка или попугайчик? – живо откликнулся собеседник под именем Клык
— У меня ребенок, – сообщила Лиза и начала просматривать эфир в поисках своих друзей.
Активно обсуждались корма, повадки и болезни всех мыслимых пород четвероногих и крылатых. Кто-то взывал к совету отучить перса Степанию метить его носки. Товарищ по имени Сват искал достойную пару королевскому пуделю почтенного возраста, дабы продлить великий род.
— А он какой, пернатый или косматый? – не унимался Клык
— Он разный. В основном, приветливый, смирный. Но иногда агрессивный, тогда может даже укусить. Спит не много, любит покушать. Чужих не любит, становится замкнутым, угрюмым. В целом наимилейшее существо, очень рекомендую. Могу поспорить, особи этого вида полностью заменяют всех пернатых и косматых вместе взятых. И парнокопытных тоже.
— Привет, Среда, я тут, – откликнулся Гад.
— Привет, ты все более оригинален в выборе “площадки для гольфа”.
— Захотелось острых ощущений…
— А что, этой вашей особи не нужен достойный родитель мужского пола? Можно начать с друга семьи, — опять вклинился Клык.
— Слушай, Клык, – вступился Гад. — У этой особи мужской родитель похож на уссурийского тигра в брачный период. Не советую заходить в его владения. А если ты ищешь спутницу, могу посоветовать один адресок сайта знакомств. Твоя половина туда частенько заглядывает. Здесь ты, кажется, не по адресу.
— Я смотрю, вы по адресу, – обиделся Клык. — Устроили тусовку.
Клык оставил их в покое и переключился на королевского пуделя, настойчиво навязая ему своего Бульдога.
— Ну как ты, Лиза? Что с шампунем?
— Никак не могу выбрать нужное русло. Новый год все-таки, не хочется разводить людей на покупку такой ерунды. Могли бы что-нибудь дельное подарить близким людям. Ты бы захотел увидеть под елкой шампунь в качестве новогоднего презента?
— Эй, ребята, – внезапно активизировался некий Буш. Это вы о каком шампуне? Для моего Садама подойдет? Он черный длинношерстный шимпанзе. После наших у него шерсть слипается, после фейри чешется ужасно (кстати, классное средство от блох)… Хоть я эту тварь и люблю … ваыдвафьв
Тут пошли помехи. Видимо, “эта тварь” перешла в решительное наступление и прервала отчаянную попытку хозяина справиться с проблемой его волосяного покрова.
— Да, кажется сегодня сеанс не состоится, – заключила Лиза. Не думала, что мы окажемся в гуще таких событий. Это тебе не сборище умиротворенных мыслителей переливающих из пустого в порожнее в попытке приблизиться к великому.
— Зря ты так о мыслителях. В конце концов, каждый идет своим путем. И люди на этом чате тоже. Возможно, они продвинулись намного дальше, чем мы с тобой. Просто сейчас они говорят о другом. И может быть, то, о чем мы пытаемся говорить, им и не нужно. Одно очевидно, кое-что важное они уже умеют делать. Кого-то любить. И о ком-то заботиться.
— Ты как всегда, мудр, наш очаровательный Гад, – вдруг материализовался Туя. — Привет. Опоздал. Сразу о главном. Поздравьте меня. Я влюбился.
— Вау!!!!!!! – раздалось со стороны Гада.
— Супер! – подхватила Лиза.
Туя был исключением из правил. Он был нормальным мужиком (она давно сделала такой вывод из переписки), он был преуспевающим бизнесменом, и он был одиноким мужчиной с грудным ребенком на руках. Кажется, его девочки еще не исполнилось и года. Лиза так и не поняла, где его раскопал Гад. Однажды он просто сообщил, что их теперь трое и в дальнейшем адресовал письма обоим. Лиза быстро обнаружила, что Туя их породы и общаться с ним тоже очень приятно.
— Представляете, сегодня утром прихожу с поликлинику делать прививку своему Котенку (так он называл дочку Катю), и натыкаюсь на эти глаза. Я так и застыл. Просто остолбенел, понимаете?
Судя по тому, что на этом реплика Туи закончилась, он опять впал в глубокое оцепенение. К удивлению своему Лиза отметила, что посторонние участники тоже притаились, их животные дебаты на время померкли.
— Ну и что с глазами, Туя, кроме глаз ты что-нибудь смог разглядеть? – не выдержал Гад.
— Нет, она была в повязке. Медсестра из процедурного. В белой медицинской повязке. Да причем тут это. Если бы вы видели глаза…
Туя опять завис. Он даже не заметил, что остался на форуме один. Хозяева питомцев, будто сговорившись, заняли выжидательную позицию.
— Я подхожу к ней и говорю. Девушка, вы не знаете, почему у грудничков может быть зеленый кал (у моего Котенка проблемы, всю ночь из-за этого не спал). А она так заулыбалась. То есть глаза так заулыбались. Очень красивые. Взяла цыпленка моего на руки (он уже очень сердился у меня на руках), и говорит, ласково так : “Насчет кала обратитесь к врачу, а вот прививку придется отложить.” При этом малыш у нее на руках довольный такой сидит, руку к ней в карман запустил, улыбается.
— То есть лапу, вы хотели сказать. Или я что-то не понял, – неожиданно отозвался Сват. Замечательная история с вами произошла, только вы как-то путаетесь. То цыпленок у вас, то котенок, то малыш. Порода какая? И по поводу прививок у меня вопрос.
Туя, на редкость невменяемый сегодня, продолжал:
— Потом она почему то чмокнула ее в макушку и ушла. А, нет, обернулась, сказала, что врач в 322 кабинете, засмеялась и ушла.
— И ребенка твоего утащила ?! — возмущенно отозвался Клык, уже разобравшийся в ситуации.
— Нет, ребенка, конечно, оставила. То есть мне отдала.
— Да, здорово ты попал, – трезво рассудил Буш. То, что ты по уши влюбился — это ясно. Только перспектив маловато. Во-первых, не понятно, что под намордником, прости за выражение. А ведь вариантов может быть много. Огромный рот. Очень маленький рот. Нос картошкой. Большая родинка, в конце концов. Да и как ты ее теперь искать будешь? Выстроишь всех медсестер поликлиники и, извинившись, попросишь надеть повязку для установления личности?
— Не верь никому, Туя, – откликнулся Гад. Доверяй своим чувствам. Что ты собираешься делать?
— Вспоминать эти глаза. По крайней мере, сегодня и завтра. Подождем, Котенок не важно себя чувствует. А потом искать, друзья мои. Я буду ее искать.
— Ищи, парень, – отозвался какой-то Тарас. Мне вот любовь попугай на хвосте принес. Да, да, жену мне нашел, Донжуан пернатый. Эта морда пронюхала, что по соседству некая попугаиха живет, он и давай к ней когти рвать. Короче, предал меня, ушел. Обидно было, думал шею сверну. Ну а потом, — звоночек в дверь, на пороге Маша моя стоит, попугайкина хозяйка (тогда я не знал ее, конечно) с дезертиром моим на руках. — Ваш попугайчик? Я как эту бабу увидел… Уже десять лет вместе, горя не знаем. Трое детей, попугаи, собака, хомяк. Ищи, парень. Всяко бывает, может судьба.
Раздался звонок, Лизин мобильный определил, что звонит муж. Она взяла трубку, одновременно покидая форум, участники которого взахлеб разрабатывали план поиска таинственной незнакомки в белой повязке. Да такой план, чтобы результатом оказалось ее незамедлительное и бесповоротно возникшее чувство к Туе.
— Здравствуй, милая, — услышала она голос мужа, от которого всегда становилось тепло, как от глотка горячего шоколада.
— Привет, Илья, — улыбнулась она.
— Судя по тому, что дозвониться не возможно, ты все крутишь свои виртуальные романы? При живом то муже!? Который так прозаично отбыл в командировку!!? — Он специально повышал тон, нагнетая эмоции и изображая обманутого мужа. – А ребенок? Наш бедный малыш. Какой ты подаешь ему пример? И кто, черт возьми, сейчас им занимается?
— Мама, — все больше улыбаясь, констатировала Лиза,
— Так, отлично. Ребенок у мамы, нет, даже у тещи, муж в командировке, телефон отключен, может быть, романы и не такие виртуальные?
— Прекрати, Илюшенька, ты же знаешь, я ангел. Хранитель очага.
— Подожди-ка, подожди, дорогая — замямлил он как-то тихо, — так, минуточку, лапшу сниму с ушей, а то не слышно ничего. Что-то волнуюсь я за наш очаг. Не греет ли кто в нем свои руки? Которые давно оторвать пора.
Лиза рассмеялась.
— Все-таки смешной ты у меня. Как там в Самаре? Снег выпал?
— Честно говоря, не знаю. Давно не был. Должен же кто-то тебя контролировать.
Лиза еще не успела ничего сообразить, когда раздался звонок в дверь.
— Подожди, звонит кто-то, — сообщила она и побежала к двери.
— Не понял, — возмущенно проревел он в трубку. — Ты кого-то ждала? Я так и знал! Вот оно! Ну, держись, дорогая! – услышала она одновременно за дверью и в своем телефоне.
Дверь сама собой отворилась, на пороге стоял Илья, с маленьким очень веселым букетиком цветов. Он живо перескочил через порог, подхватил растерянную Лизу и поцеловал в ухо. – Ну что, пойдем проверять шкафы? На наличие любовников.
— Пойдем, — счастливо пробормотала она, уткнувшись в родное плечо. — Я так рада, что ты приехал. Как раз, когда у меня был приступ тоски по мужу. Вас что, выпустили раньше с конференции? Ее организаторы поняли, что все эти доклады — дурацкие мелочи по сравнению с семейным счастьем?
— Да, именно так все и получилось, – согласился Илья, устремившись на кухню. — Ванька у бабушки? А покушать есть что? – раздавалось оттуда. — О, какой соблазнительный тортик! Ты что, правда кого-то ждала?
— Ну, конечно, кстати, оставь один кусочек. Там человек в шкафу с голоду мрет.
Илья высунул голову в коридор. – Давай не будем так больше шутить, – уже серьезно попросил он.
— Ты первый начал, – пожала плечами Лиза. — Ну хорошо, не будем.
Они не забрали Ванечку, а устроили маленькое свидание. Сходили в кино на очень взрослый красивый фильм, который давно мечтали посмотреть вместе. Фильм оказался замечательным, из разряда “не о чем”, но в то же время “о самом главном”. Его создатель, Жак Ривеь, был человеком, муза к которому заходила не однократно, но в тот раз она зашла не одна. Было еще что-то, Жак это чувствовал на протяжении всех съемок, и работа шла легко и непринужденно. К середине проекта, ему и вовсе показалось, что у него растут крылья. Тем более, что Надин, художник по костюмам, к которой его давно и неотвратимо тянуло, вдруг обратила свой ласковый взгляд в его сторону. Теперь его сердце билось чаше, ходить стало сложнее, потому что хотелось бежать, а бежать и совсем не возможно, так как немедленно хотелось взлететь. В итоге Жак снял прекрасный фильм, вдоль и поперек пронизанный незыблемым ощущением счастья, мечты и полета, с элементами сладкой грусти и глубокой легкости, которые может передать только очень талантливый человек с оголенным чувством любви.

Лиза ничего про Жака Ривье не знала, но чувствовала, что эта картина уже заняла свое заслуженное место в ее сердце, и что она еще долго будет ее вспоминать.
Из кинотеатра они с мужем возвращались молча, боясь растерять волшебные чары, подаренные великим мастером и только дома позволили себе вернуться домой. Потом они валялись на диване, пили вино, и поедали торт. Засыпая, Лиза подумала, что она очень счастливая женщина, которая очень хочет спать. Потом она еще о чем-то подумала, но мысль ускользнула под подушку, растворившись в сиреневой сонной дымке.

………………………………………………………………………………………………………

“Я не делаю ничего криминального”, – тоненькой змейкой крутилась в голове мысль. “Я никого не собираюсь убивать”, – рука с узором из проступающих голубых жилок аккуратно вложила конверт в книгу. “Я не причиню особого вреда, я только попробую, всего один раз внести небольшие коррективы в слишком благополучную жизнь другого человека,” — мысль-змейка расползлась на множество других змей. “ Пусть просто поделится маленькой частью того, что очевидно слишком много для одного человека. И от него не убудет. Зато другому станет значительно лучше… Наверное, не такое уж это зло. Если задуматься, то, в каком то смысле, даже добро. В мире ведь все так устроено. Где-то отнимется, а где-то приумножится”, – змейки раздувались и пыжились, когда вдруг в один момент лопнули и растворились в бездне сознания.
“Если меня с вами нет” – глаза, давно и безразлично застывшие на обложке, ухватили название книги и повернули мысли в новое русло. “Живут же некоторые,” — снова блеснула в голове змея. – “Книги пишут, издают. Не запятнав совесть, с чистой душой, легким сердцем. А может быть, все не так. Учитывая то, что мир захлебывается от криминальных романов и кровавых триллеров. И в душах их авторов тоже режет и свербит, ноют старые раны, терзают сомнения, раздирают злые помыслы, а вот такие книжечки и помогают выплеснуть все эти помои наружу, освободиться, очиститься и хоть ненадолго спокойно вздохнуть. До следующего приступа тошноты. Самое интересное, они еще и гонорары за это получают“.
“Тогда, собственно, чем мой поступок то хуже?” – змеи, уже давно беспорядочно вившиеся в клубке, вдруг выстроились в ряд, и расступились перед одной, главной змеей. Та красовалась и горделиво поднимала голову.
Книга уверенно захлопнулась. “Откуда эта книга вообще взялась в моем доме? “Если меня с вами нет” – жаль, можно было бы почитать. Прежде, чем она вклинится в чью-то жизнь и сыграет отведенную ей роль.” “Все будет хорошо, обязательно будет.”
Сознание с удовольствием погрузилось в сладкие грезы, о том, что и как будет устроено, и что за чем произойдет. Воображение рисовало картины, глаза наслаждались великолепием мерцающего будущего, открывавшегося где-то между дыроколом и старой фотографией родителей на книжной полке реального мира. Будущее казалось таким близким, достоверным и желаемым, что хотелось сидеть так бесконечно, рассеянно бредя меняющимися перед глазами образами, расставлять человеческие фигурки по своему усмотрению, раскладывать по местам нужные предметы, и верить, что все это по настоящему. “Опять меня куда-то занесло”, – прошептали губы. Голова, как сонную дрему, стряхнула иллюзии. Знакомые предметы безразлично смотрели со своих привычных мест.
“Как я все это ненавижу”, – злорадно прошипела последняя змея. Книга опустилась в портфель, щелкнул замок и портфель закрылся.

………………………………………………………………………………

“Так, туфли, пожалуй, можно одеть черные, с пряжкой. Конечно, не фонтан, конечно, их видел весь офис, они и сейчас под столом стоят, а для таких мероприятий как Новогодняя вечеринка вроде полагается все новое покупать, но, черт возьми, только не туфли”, – воспользовавшись нерасторопностью Газели Лиза ловко воткнула свой невесомый Фордик в открывшееся сбоку пространство.
Она продвигалась по Отрытому шоссе (не такому уж открытому, если судить по интенсивности движения) и обдумывала план действий:
“Нет, туфли покупать не буду”, – Лиза поморщилась, осознавая в очередной раз, как сильно не любит покупать туфли. И сколько моральных сил должно быть положено накануне, чтобы на следующий день царственно продефилировать в обновке, не задумываясь ни о чем.
Она вспомнила мучительные, разрушающие мозг размышления, привычно сопровождающие покупку в магазине: – “Черные, или бежевые под сумку? У меня ведь есть бежевая сумка. А что тогда одевать с черными брюками? Значит, нужны черные.… Нет лучше бежевые. Вот эти, с пряжечкой. К чему здесь эта пряжка? Она все портит. Или украшает?” — “Девушка, 37 размер можно? Нет размера? Обидно как, я ведь столько времени на них потратила. Ладно, давайте вот эти, с кожаным шнуром. Вроде удобно. Только большой палец слегка упирается”. Последний раз это “слегка”, закончилось использованием разноски Саламанра и визитом в Ремонт обуви с просьбой – “Сделайте что-нибудь”. – “А побольше чуть нет, на пол размера? Да, спасибо, эти вроде лучше. Правда, теперь болтаются в ширину. И что со шнурком делать? Его вокруг ноги наматывать?”
Настойчивый протяжный гул заставил Лизу “вернуться” в Фордик. Она стояла под мигнувшим желтым светофором, прямо перед носом сползал с тротуара Джип, сзади истошно вопил ряд замурованных Лизой авто, возглавляемых ревевшей газелью. Водитель ее корчил злые рожи, она видела это в зеркало дальнего вида и очень хорошо понимала его состояние – за высокой Газелью ее машинку было не видать, что давало полное право запертым водителям сделать его виновником затора. “Моя вечная рассеянность”, – пробормотала Лиза и рванула с места. – “Интересно, сколько красноречивых слов раздалось в сторону этого несчастного?” – подумала она, еще раз взглянув в зеркало на свирепого соседа сзади. Слова действительно отличались красноречием:
— Твою мать! – воскликнул водитель Мазды, которая стояла следом за Газелью. — Какого хрена эти помойки еще делают в центре Москвы?
— Из-за этого ублюдка опоздаю на работу, – сквозь зубы прошипел хозяин девятки, с досадой глядя на “проходящий мимо” зеленый свет.
— Блин! Черт! Fuck! – одновременно сообщили миру водители Шестерки, Ауди и Оки.
— Наверняка баба за рулем, – подумала девушка в Чероке, хладнокровно вырулила на тратуар, проехалась мимо длинного хвоста из авто, миновала Газель, окатила Лизу звонким гудком, моментально подхваченным потерявшими терпение автомобилистами, и вильнув задом, ловко вернулась в колею.
— Что у них там происходит? – зевнув, обратился к сидящей рядом жене водитель Опеля. — Может случилось чего? Ты там справа не видишь мигалочки?
— Да нет вроде, – зевнула в ответ жена. — Ты главное не спеши, а то и в честь нас мигалочки включат. Мы с тобой итак все успеем. – она ласково провела рукой по колену мужа, от чего тот заерзал в кресле, пытаясь обуздать внезапно накатившую волну желания.

К офису Лиза подрулила позже, чем обычно, из-за чего была лишена всех шансов на парковку. Вот за что она не любила зиму. Черные уродливые сугробы уже владели половиной проезжих частей. Что стало с тем девственным снегом, вскружившим голову целомудренной осени и торжественно укрывшем ее свадебным покрывалом неделю назад?
Проехав пару раз вдоль плотного ряда дремавших машин, послушно поджидавших своих хозяев, Лиза пристроилась караулить Лексус, который довольно урчал и тоненькой белой струйкой сигнализировал, что собирается выкатить свой блестящий зад из всеобщего пристанища и двинуть в путь дорогу.
Видимо так показалось только Лизе, потому что хозяин Лексуса, лица которого Лиза не видела, явно никуда не торопился. В подтверждение этому из окна показался локоть, и повалил сигаретный дым. “Покурить решил перед дорогой”, – сердито подумала она. “И долго мне вас ждать?” – Лиза вздохнула, кинула взгляд на часы, так и не поняв сколько времени, но еще раз напомнив себе, что зверски опаздывает, и высказалась про себя парой емких слов, как нельзя точно выражающих ее отношение к данному мужику и всем курильщиках в мире.
Она уже собиралась ринуться на новые поиски, когда вдруг товарищ за рулем чинно выплыл из комфортной машины и, небрежно поправив пальто, начал приближаться к Лизе, тщательно продуманной, как ей показалось, походкой врожденного миллионера. По этой походке она его и вычислила. “Коняшкин, только этого не хватало”, – мужчина уже склонился над окошком, жестом прося его открыть. Вместо этого Лиза решительно открыла дверь, так, что тот поспешно отскочил, опасаясь получить дверью по ногам
— Доброе утро, Игорь Гаврилович, – силясь скрыть раздражение, поприветствовала его Лиза. — Как дела? Вы, кажется, собирались уезжать? Тогда я займу ваше место, видите, как тут с парковкой плохо. И когда начнут дороги расчищать, неужели не понятно, что зима в разгаре? – выпалила она на одном дыхании, не оставляя ему шанса превратить монолог в диалог – Так что вы отгоняйте машину, а то я очень спешу, — она выдавила дежурную улыбку и попыталась нырнуть обратно в водительское кресло.
— Нет, я не собираюсь уезжать, – не менее решительно сообщил Коняшкин и твердо взялся за ручку закрывающейся перед ним двери. – Я как раз к вам заезжал. У меня новое предложение. Очень для вас интересное.
Интересное предложение… От возмущения Лиза потеряла дар речи. У него опять интересное предложение! Что он, интересно, мог еще придумать, интереснее того интересного, что было в прошлый раз. В прошлый раз, чтобы получить заказ, Коняшкин заваливал ее подарками и настойчиво предлагал сходить с ним в баню. Откуда такая самоуверенность? До этого были разговоры об откатах и попытка устроить Ваню в Детский сад “для избранных”. А до этого было еще что-то. Гадкое и непристойное. После предложений этого преуспевающего бизнесмена Лиза всегда ощущала острую потребность выйти на улицу за глотком свежего воздуха. Ей казалось, что его сладкие речи, тягучие, припудренные, и преподносимые на блюдечке с золотой каемочкой, просачиваются внутрь, растекаются кисельными реками и выводят из строя все жизненно важные органы. К счастью, в данном случае Лиза была хозяином положения. Год назад она сказала окончательное “Нет”, которое, наконец, проникло сквозь его слащавую оболочку и достигло области понимания. Как ей показалось на тот момент. Навязчивый поставщик забыл дорогу в рекламное агентство Студио Ру. Больше их компания не размещала ни одного заказа на производство рекламных материалов у Игоря Коняшкина.
— Елизавета Семеновна, я разговаривал только что с вашим босом, он не против продолжать с нами работать. Сказал, что детали могу с вами обсудить. Так что я приехал на встречу.
“Во как! Молодец! Значит, он к Джону подобрался”, – Лиза старалась переварить услышанное. — “А Джон тоже красавец, как будто не знает, сколько компания ЮТМ, представителем которой является граф Коняшкин, как есть сошедший с полотна 18 века, срывала сроки кампаний из-за задержки поставок рекламных материалов. А брака было сколько! Ну, хорошо, принято”.
Коняшкин внимательно наблюдал за Лизой, как за человеком, только что проглотившем жабу, тщательно пытаясь скрыть злорадный интерес под безмерно шедшей ему маской благородства.
— Боже мой, какое несоответствие, – подумала Лиза. — Как могла такая рыцарская внешность обречь столь шершавую душонку?
Она вспомнила, как этот животрепещущий персонаж появился на пороге ее кабинета тогда, три года назад и ей почему то сразу захотелось встать и уступить ему место, хотя что там место, на трон бы посадила, будь она царицей. Портфолио, которое появилось перед Лизой, было изумительным, в кожаной папочке, его хотелось брать в руки, чтобы снова и снова листать глянцевые страницы с потрясающего качества изображениями творений компании ЮТМ. Тогда Лиза подумала, что наконец нарисовался на горизонте благонадежный поставщик, лекарство от головной боли, вечно сопутствующей шумихи вокруг выхода нового продукта на рынок. Только почему то после курса приема, лекарство вызвало кучу побочных эффектов, приведших к отравлению всего организма. Какое счастье, что речь шла лишь о бизнесе, а ведь полно таких же негодяев занимают ответственные позиции, где ошибка может повлечь за собой более роковые последствия. Есть же педиатры ненавидящие детей… Ну как Джон мог все это забыть!
— Игорь Гаврилович, — ледяным тоном обдала его Лиза. — Даже если вы приехали ко мне на встречу, позвольте мне эту встречу назначить, как это принято по правилам делового этикета. Если вы с ними, конечно, знакомы. Мой день состоит из множества запланированных встреч с клиентами, партнерами и сотрудниками, которые, в силу данных мною обязательств, я отменить не могу. Ради Вас. “Вас” она произнесла с большой буквы и таким тоном, что Коняшкину захотелось сесть. Прямо на тротуар. Вместо этого его аристократический подбородок взлетел еще выше и вернулся на прежнее место в благосклонном кивке.
— Милости просим, мадам, — улыбнулся он улыбкой дворцового мерзавца. — Как скажете, и когда вам удобно. Я позвоню сегодня во второй половине дня и …
— В третьей, — не дала закончить избитую фразу Лиза, понимая, что совсем потеряла терпение, и ведет себя не корректно. Она внутренне собралась и быстро произнесла. — Сегодня день расписан по минутам. Давайте завтра, в пять, я, кажется, свободна. Но не больше, чем на пол часа. И как насчет парковки, вы действительно уезжаете?
— Да, сейчас отгоню. Специально для вас место держал, – Коняшкин блеснул стройным рядом шикарных зубов и величественно поплыл к машине.
— Конь педальный, – окрестила его мысленно Лиза. Форд с визгом занял освобожденное Лексусом место. — Хотя и породистый…

……………………………………………………………………………………………..

— Черт! Devil! Я ничего не хочу слышать об этом Кукушкине! — Джон как истребитель носился по кабинету, небрежно разбросанные бумаги в панике вздрагивали на столе.
— Коняшкине, — поправила его Лиза.
— И о Коняшкине тоже! Какого черта он заливается в мой кабинет этой хитрой мордой и .. !!! — Джон запнулся, видимо, забыв нужное слово.
— Заваливается, – опять поправила его Лиза, чем окончательно сбила начальника с толку.
Джон, налету приземлившись в кресло, застучал кулаками по столу, поджал губу и начал рычать. Это был хороший признак, означающий, что извержение вулкана подошло к концу, оставив черной лаве пузыриться на обоженной поверхности, и можно начинать жизнь с чистого листа. Воспользовавшись сосредоточенным рычанием Джона, Лиза взяла слово.
— Джон, я поняла, что ты дал Коняшкину зеленый свет, пообещал, что мы опять будем с ним работать.
Джон перестал стучать и рычать, медленно поднял голову, которая приобрела багровый оттенок, надул щеки, и гневно завращал глазами, показывая, что сейчас будет второе извержение. Зрелище было жуткое. “С тех пор, как я начала работать в Студио Ру, то перестала ходить в цирк,” — вспомнила Лиза изречение Ирины, секретаря Джона. Лава опять забурлила, закипела, и Лизе показалось, что либо сейчас Джона разорвет, либо она польется из ушей, ноздрей, и всех мыслимых отверстий. Взамен этого начальник открыл рот и разразился очередной очередью.
— Лиза! Лиза! Ты слышишь меня? Ну как ты не понимаешь! Он был уже здесь, у меня в кабинете!
Джон вскочил, подбежал к Лизе, отмерил от нее влево два шага, и встал как столб.
— Здесь, он здесь стоял, я не знаю, кто его впускать, ты, как я понимаю, все это организовывать, и говорил, что есть очень интересный план, тебе нравится, нужно попробовать. Конечно, я не мог выталкивать его из кабинета, если он уже стоять здесь и улыбаться, я же не псих!?
Джон замолчал и расширенными безумными глазами воззрился на Лизу. Так и не поняв, было ли последнее утверждением или вопросом, Лиза, как маленькая птаха, парализованная магнетизмом удава, продолжала смотреть на Джона. Пауза длилась мучительную вечность, и Лиза уже, было, собралась наврать боссу о благополучном состоянии его психики, когда Джон вдруг вынырнул из своего внутреннего Я и подытожил
— В общем, дорогая моя, — пожалуйста, не запускай ко мне больше никакого Какашкина, ты менеджер, общайся с ними сама, я буду знать только результат. Хорошо, Лиз? – он добродушно потряс ее за плечи. — И прости мою эмоциональную soul. Я же тебя люблю, ты знаешь.

………………….. ……………………………………………………………………..
— Я не знаю, Зой, это какой-то маньяк, – Лиза ковырялась вилкой в “бизнес салате”, как она его называла из-за принадлежности к бизнес ланчу. Она всегда удивлялась, как много хороших слов и вещей исковеркал вероломно внедрившийся в этот мир бизнес. Есть сегодня не хотелось, как настоящая бизнес-леди, Лиза переживала за свой бизнес. — Я не представляю, как он вообще пробрался к Джону, он просто зашел к нему в кабинет и начал грузить.
— А что тут представлять, — Зоя посмотрела на подругу, — возьми и спроси его секретаршу. Ну не мог же он сквозь Ирину пройти, ты же ее знаешь, сквозь такой кордон пуля не пролетит, не говоря уже о вражеском танке. Ты с ней разговаривала?
— Нет еще, ее на месте не было, говорят, она целый день у юристов с контрактами бьется. Да что с нее взять. Наверняка и тогда куда-нибудь отбегала. Я одного понять не могу. Чего он добиться то хотел? На что рассчитывал наш благородный князь, когда вломился к Джону в кабинет? Хотел адреналина впрыснуть в голубые крови? Да еще мне наплел в три короба, я уж почти поверила, что он с Джоном договорился, а оказалось чушь какая-то, ложная тревога. Он, конечно, Коняшкин, умом выдающимся никогда не отличался, но не тронулся же он в конце то концов. Бред, одним словом. Полный бред.
— Да ладно, Лиз, не бери в голову. Мало он тебе крови попортил? Если из-за каждого недоумка аппетита лишаться, совсем усохнешь, – Зоя сдержанно улыбнулась.
Лиза любила, когда подруга так улыбалась. Очень красиво, деликатно, легко. В данный момент Лиза знала, что эта улыбка тонко коснулась насущной темы форм и диет, являющейся такой же неотъемлемой частью офисной жизни как факсы и электронная почта.
Идеей похудения были одержимы все. Делились рецептами разгрузочных дней, выбирали в ресторане вегетарианские завтраки и выбивали скидки за корпоративное посещение фитнес центров. Это было модно, престижно и увлекательно.
Образ делового человека, очертания которого все отчетливее прорисовывались за туманными горизонтами запада, имел силуэт подтянутого энергичного человека (не важно мужчина или женщина), сильного, целеустремленного, титанического аппарата для зарабатывания денег, не отягощенного жирами, животами, целлюлитом, отдышкой и головной болью, который бежал навстречу подростковому российскому рынку семимильными скачками с открытой улыбкой на пол лица, отсвечивающей жемчужными зубами. Его смело можно было помещать на аля-посреволюционный плакат наших времен, где призывы были разные, а штампованные лица одинаковые, всецело подчиненные великой идеи, на этот раз, идеи капиталистического успеха.
Лизу этот силуэт оставил без внимания. Мимо пробежал. Для него она интереса не представляла, дивидендов бы не принесла. Природа внесла за нее щедрый кредит, наделив хорошей фигурой и полным отсутствием склонности набирать вес. Ее не волновали тренажеры, пищевые добавки и прочие программы самоистязаний. Даже рождение ребенка не изменило правильных форм, лишь придало им привлекательную зрелость. Поэтому кушала она хорошо, с удовольствием и печально наблюдала за ковыряющимися в полупустых тарелках диетическими коллегами. Исключения составляли случаи, когда она нервничала. Аппетит всегда являлся единственно верной единицей измерения ее настроения.
Зоя тоже не разделяла страсть к голодовкам. Тренажерные залы она посещала, но разнообразия ради, просто так, чтобы скоротать время, которого у незамужней Зои было много.
— Да ну его, правда, Зой, – Лизе вдруг стало весело, — внимания столько, будто он из четы Романовых. А на самом то деле — обыкновенный Коняшкин. Живет в 21 веке, с трудом в него вписывается. Ну, пусть гендиректор компании, каких миллион. Это как скрепка в мире канцтоваров… Сейчас закажу еще салат, — Лиза подняла руку, чтобы подозвать официанта. — Ты мне расскажи лучше, что с твоим новый бойфрендом. Прости, забыла как по имени.
— Не велика честь, – вяло откликнулась Зоя. — Мужчина ведь как автобус, всегда можно подождать другого… Бойфренда зовут Артем. Подчиненные обращаются Артем Семеныч, я зову его просто Темыч, чтоб покороче. Ухаживает красиво, но как все. Цветы, курорты. Любит, хочет, украшает. Вот кольцо подарил, – она безразлично махнула рукой, сверкнув изящным брильянтом.
— Ну, судя по интонации, ты опять сойдешь на следующей остановке, – Лизу слегка разочаровывало бесконечное путешествие подруги автостопом в мире мужчин. Конечно, она понимала, что Зоя просто ищет свое, то, что находит далеко не каждый, даже исколесив весь мир, но Лизе казалось, что искать нужно как-то по-другому. Остальное словами она выразить не могла, и искренне сочувствовала подруге, которая, она не сомневалась, уже не прочь была бы остановиться, но, черт возьми, для этого нужен хотя бы мотель, не сидеть же на обочине. Места в мотелях были заняты, а на сигнал “Подвези!”, останавливался очередной Темыч с коробкой автоматом, подогревом сиденья и кучей надуманных причендалов, придающих его бесценной особе еще более бесценный вид. Зоя же была человеком не простым, Лиза это знала. Намного глубже, чем казалась на самом деле. В большинстве случаев ее внешняя беззаботность была напускной, Лиза не сомневалась, что как любая женщина, Зоя хочет одного. Мужика, сделанного из мужского теста, семьи и стабильности.
— Давай сходим с твоим Темычем куда-нибудь вчетвером. Может быть не так все и плохо и ты просто завышаешь планку? – Лиза представила, как отреагирует Илья на это предложение (он не очень то любил Зою), но не предложить не могла.
— Да ну тебя с твоим Ильей, он опять будет говорить, что я неугомонная баба, меня это обижает, я очень даже угомонная.
Лиза улыбнулась.
— Не обращай внимания, Зой, он не ведает что говорит. Ладно, главное, что я то тебя люблю.
— Я тоже тебя люблю, – ответила Зоя, скорчив сентиментальную мордашку, как в американских фильмах, и они обе рассмеялись.

В кабинете у Лизы хозяйничал Макс. Комфортно расположившись в ее кресле, он сидел спиной к двери, пристроив длинные ноги на кофейном столике и непринужденно разговаривал по телефону.
— Не такой уж ты и маленький Иван, если быть честным. Я видал Иванов и поменьше. И поверь, дружочек, они уже имели огромный успех у девочек.
Лиза тихонько подошла к столу и взяла визитку из стопочки около трея для бумаг.
— Так что действуй давай. Сделай что-нибудь оригинальное….Нет, дохлой лягушкой ее не покоришь. Даже не пытайся. Все намного проще. Поделись с ней конфетой, вот увидишь, эффект будет ошеломляющий. И лягушка еще поживет.
Лиза приблизилась к Максу со спины и уверенно засунула визитную карточку за шиворот. Реакция была даже большей, чем она ожидала. Видимо совсем расслабившись, Макс напрочь забыл о безопасности тыла. Он вздрогнул всем телом, а так как точка опоры ног в виде кофейного столика была не самой надежной, вся эта шаткая система кресло-Макс-столик покачнулась и стала несокрушимо заваливаться на бок. Макс замычал, выпустил трубку и взмахнул, как показалось Лизе, сразу всеми частями тела, одна из которых – это была его рука, в последний момент уперлась в пол и предотвратила неизбежное падение.
— Черт! Твою мать! – выпалил он. Стараясь сохранить равновесие, Макс аккуратно переставлял ноги, пытаясь вернуться в вертикальное положение и одновременно оглядываясь назад, чтобы понять, кто так предательски над ним пошутил.
Лиза от души веселилась, глядя на него.
— Лиз, ты чего, инвалидом меня сделать хочешь? Учти, я возьму тебя в сиделки, – он уже встал на ноги и поспешно подхватил болтавшуюся на шнуре трубку — Черт, там же Ванька твой на проводе! Испугался поди!
— Дядя Макс, дядя Максик! — пищал отчаянный Ванькин голосок. — Вас что, террористы захватили? А где моя мама?
— Да вот твоя мама, — проворчал он себе под нос и протянул трубку Лизе. — Я же сказал — Твоя мать. То есть Твою Мать! И был прав.
— Здравствуй, милый, как у тебя дела? Конечно, я помогу тебе сделать Цуцека из бумаги. Да, и бумагу с работы принесу. Разноцветную, и блестящую тоже. У нас будет разноцветный блестящий Цуцек… Нет, не забуду… Все, Малыш, целую, пока, – она обернулась к Максу – Ты не знаешь кто такой Цуцек? С ума они там сошли, в его продвинутом детском саду?
— Не знаю, на данный момент я сам себя ощущаю полным Цуцеком. Еле спасшимся от нашествия Покемонов.
— Покемоны напали на Цуцеков только потому что Цуцеки вероломно внедрились на чужую территорию, где произволили и бесчинствовали.
— Произволили – нет такого слова. Поэтому первое отпадает. Да и бесчинствовали – вряд ли по теме. Я просто зашел к тебе по делу, присел на минутку.
— Развалился.
— Нет, сначала я присел, тут Ваня твой позвонил,…
— Телефон что, кричал Я Ваня! Я Ваня!?
— Твой домашний номер был на автоответчике, то, что это не муж я не сомневался, он же у тебя не домохозяйка.
— И чему еще ты научил моего сына? Кроме как общаться с женщинами, в чем ты несомненно преуспел, – Лиза скорчила язвительную физиономию.
— Ну, мы действительно, поболтали немного о девочках, — состроил ответную морду Макс. Да, потом Иван спросил кто сильнее, Шрек или Змей Горыныч.
— И что ты ему ответил?
— Змей Горыныч конечно, — удивленно вытаращил глаза Макс. — Он же русский.
— Ладно, Макс, так целый день пройдет. Какое у тебя дело?
— Могла бы сказать, Ладно, Макс, ты меня совсем достал. Утомил. Загрузил. Иди ты…
Лиза очаровательно улыбнулась.
— Ты очень хороший, – прервала она его ассоциативный ряд. — У меня просто трудный день, который начался с Коняшкина и закончился гильотиной у Джона. Единственным светлым пятном был обед с Зоей и твое громкое падение – хитро подмигнула она.
— Ты можешь называть меня боксерской грушей. По крайней мере для тебя я выполняю те же функции. Или Грушенькой. Чтобы ласкало слух.
— Хорошо, если ты настаиваешь, что привело тебя ко мне, Грушенька?
— Я слышал, ты летишь в Сочи.
— Хочешь составить компанию?
— Видимо да, у меня мероприятие там намечается. Вим Биль Дан планирует устроить компанейскую вечеринку под Рождество. Точнее хочет попросить нас устроить там для них вечеринку. Точнее меня. И если совсем точно, то не вечеринку, а party, как они это называют. Ну, а если это party, ты же знаешь, все должно быть super.
— Да, досталось тебе с твоим Вим. И Биль. И Даном, — посочувствовала Лиза. — А я хочу попасть на один винный заводик, ознакомиться с производством. Может быть, это наведет на мысли, как лучше сделать им кампанию. Вот, расширяются люди, решили двинуть на Московский рынок.
— Ты умышленно не называешь производителя?
— Не хочу раньше времени, пока нет эксклюзивного контракта, хоть я и уверена, что мы его получим.
— Ну а вином то угостишь? В Сочи.
— Угощу, из фляжки, в разлив, чтобы ты не выдавал секретов, – Лиза улыбнулась его непонимающему взгляду и ущипнула Макса за ухо. — Ладно, не принимай меня всерьез. Ты же знаешь, я напьюсь и все тебе выложу, – она засмеялась. — Да что с тобой после падения? Ты, что, стал воспринимать мир по иному?
— А что со мной? Все в порядке. Так когда ты летишь?
— Думаю, сразу после Новогодней party, на следующий день. Давай озадачу мою Таню, она и на тебя билеты возьмет.
— Спасибо, Лиз, а то Алена еще в отпуске. Тогда я сяду на хвост твоему секретарю.
— Садись, по хвостам ты мастер, и по ногам, и …
— И ты не продолжай, пожалуйста, — прервал ее Макс. — Не знаю, почему у всех такое мнение. — забубнил он себе под нос и направился к двери.
— Макс! — Он остановился. – У тебя моя визитка под рубашкой. Просвечивает в районе пояса. – Лиза с трудом сдерживалась, чтобы опять не рассмеяться.
— Я это учту, – с досадой сказал он и скрылся.

………………………………………………………………………………………………………

Больше всего на свете Панкрат любил думать и наблюдать. Иногда наблюдать, а потом думать. А иногда все сразу, думать и наблюдать одновременно.
Панкрат мог многое, намного больше чем любой из людей, он был ушами там где все были уверены, что ушей нет, глазами, где все думали, что они незримы. Он слушал, смотрел, думал, переваривал, делал выводы и ждал своего часа.
Объекты его наблюдения были весьма разными. Вот недавно ему пришлось следить за одной известной поп-звездой, как она сама себя называла. Звезда была так ослеплена лучами собственной славы, что совсем не замечала других небесных тел. А ведь среди них были настоящие светила, по сравнению с которыми звезда сразу же превращалась в звездульку. Звездулька об этом не догадывалась, она крутилась, кривлялась, пыжилась, меняла машины, квартиры, мужчин, и была абсолютно уверенна, что является царицей всех созвездий. Или вот-вот станет ей.
Панкрата это забавляло. Он наблюдал за ней с неподдельным интересом. Как Звездулька неистово вертится перед зеркалом, отрабатывая дежурные звездные улыбки и избитые звездные фразы. Он проследил за примеркой всего ее гардероба, на пятьдесят процентов состоящего из нижнего белья, он прослушал все десять хитов ее диска, так и не поняв, чем хит под названием “Обними меня срочно” отличается от хита “Ты прижмешь меня прямо сейчас”, и познакомился со всеми звездулькинами мужчинами. Последнее позабавило Панкрата больше всего. Мужчин было трое, все они так же слабо отличались друг от друга, как и хиты, и у каждого были свои строго определенные функции. Один выполнял роль продюсера, второй массажиста, а третий друга. Только одна функция совпадала у всех трех мужчин. Со всеми мужчинами звездулька спала. Причем совершенно одинаково. В одинаковых позах, с одинаковыми вздохами, всхлипами и одинаковой страстью в глазах. Звездульку звали Мордасовой Леной, для мужиков, телевидения и фанатов она была Милена. А потом, очень внезапно, Панкрата это начало раздражать, он долго думал, но предпринимать ничего не стал, а просто перестал наблюдать за Мордасовой Леной.

Теперь он наблюдал за квартирой № 148 в доме 18 на Борисовских прудах. Сначала Панкрат не мог понять, что здесь происходит. В этой квартире собирались люди. Парни, девушки, разных возрастов, стильные, ухоженные, модные. Они курили. Они слушали музыку. По пятницам, иногда по субботам, они ели куриные крылышки, которые сами готовили на изящном протвине в духовке. Пока готовили, пили пиво, когда ели крылышки, пили водку. Потом играли в игры и опять пили водку.
То, что они играют в игры, Панкрат понял не сразу. Одна из игр выглядела, например так. Вся банда усаживалась по кругу, закрывала глаза, потом кто-то открывал глаза, на кого-то кому-то указывал, потом он закрывал глаза, открывали глаза другие, они тоже на кого-то указывали, после этого все вместе открывали глаза и начинали орать. Эти махинации вели к тому, что один из них оказывался убитым (слава богу, понарошку, из чего Панкрат и понял, что это игра), но орали все не понарошку, серьезно орали, по-настоящему. Потом появлялся еще один убиенный, как правило, тот что больше всего кричал, потом убивали какого-нибудь незаметного тихоню (за то, что постоянно молчал), а потом, когда в кругу доминировали мертвецы, победители праздновали победу, очень бурно и красноречиво, прыгая, крича и друг друга обнимая.
Игра называлась Мафия. И это была, пожалуй, первая в жизни Панкрата игра, смысл которой, система его мышления постигала так тяжело. И чем вызваны та страсть и азарт, который проявляли игроки, Панкрат тоже не понимал. Может быть водкой? Но ведь на ней одной каши не сваришь… Были и другие игры. Они носили полуассоциативный характер, и также не поддавались объяснению.
Люди менялись. Нет, определенный состав оставался неизменным, но поток вновь прибывающих и уходящих был таким интенсивным, что Панкрат совсем запутался. Ночевать оставались многие. Они спали на диванах – их в квартире было три, на полу, постелив какие-то пластиковые коврики. Некоторые ночевали на стуле около стола, взявшись за бутылку Спрайта. Ночевали парами и порознь. Занимались любовью или просто спали, обнявшись, уткнувшись друг в друга как брат и сестра, — всегда по-разному.
Все это было как-то необычно, эти легкие отношения, с затяжными разговорами в клубах дыма до утра, помутневшие глаза, севшие голоса, удачные фразы, смех до изнеможения, песни под гитару и загадочные игры. Они не были похожи на секту, ведь то, что Панкрат так и не смог уловить, это главной идеи, самой сути, которая бы уже давно проявилась сквозь крылышки и песнопения под гитару, будь они собранием особого назначения.
Панкрат совсем запутался. Огромный ворох вопросов не давал ему покоя. Тогда он перечислил их все для себя – Какие правила игры? Что объединяет этих людей? Как это терпят соседи? Почему крылышки? — и выбрал главный, который, по его мнению, мог прояснить все остальные – Кто хозяин квартиры?
В пятницу в квартире никто не объявлялся. Панкрат даже расстроился. Где же их носит? Крылышки закупают? В субботу ближе к вечеру дверь открылась, и на пороге появился Стас, — этого товарища Панкрат уже видел не однократно, — с двумя большими пакетами в руках и рюкзаком на спине. В зубах Стас держал букет цветов. Освободив от ноши все занятые части тела, он прямо в ботинках прошел на кухню и включил магнитофон. “Конечно,” — подумал Панкрат, — “это первое, что нужно было сделать“
Стас уселся на табуретку, закурил и достал мобильный телефон.
— Ну, чего, Никол, я все купил, с тебя еще два литра, и креветки.
— А как же крылышки? – чуть не вырвалось у Панкрата.
— И сигаретами обзаведись, у меня пол пачки. Да, и давай быстро только, нам еще убраться надо, ты в курсе?
Стас поднялся, затушил сигарету в раковину, открыл холодильник и глубоко вздохнул. В холодильнике царила безмятежная пустота.
— Блин, хоть бы кофе обнаружилось, – сказал он огорченно и захлопнул дверцу, чем поставил Панкрата в глубокий тупик – тот никогда не думал о том, что кофе можно хранить в холодильнике.
Потом Стас убирался. Он побродил по квартире, что-то разыскивая, сказал “Ну и хрен с ней”, выдвинул из комода ящик, достал простынь, с треском оторвал от нее кусок, намочил в ванне под краном и начал мыть в комнате полы. Панкрат много раз видел, как люди моют полы, но Стас опроверг все существующие об этом представления. Он кряхтел, охал, матерился, становился то на ноги, то на четвереньки, постоянно перекидывая тряпку из одной руки в другую, яростно тер полы ногами и ругался опять.
После каждого освежения бывшей простыни под краном в ванной, Стас сосредоточенно курил, сплевывая и кидая окурки в ту же раковину, после чего обречено возвращался к своему занятию. Когда с полами было покончено, и Стас, наконец, оказался в прихожей, он заметно преобразился, вытащил из пакета бутылку пива и выпил ее залпом, усевшись на еще не просохший пол. “
— Ну все, а теперь дискотека, – сказал он и резко откинул назад голову, гулко ударив ее о стену. В этот момент дверь открылась, и на пороге появился Колян. Он тоже был обильно обвешан пакетами и, не заметив сидящего около двери Стаса, сразу же рванул с ними на кухню, не снимая ботинок.
— Эй-эй-эй, — заголосил Стас из своего убежища.
Колян вздрогнул всем телом и выронил один пакет из руки.
— Ты куда, брателло, не видишь я пол помыл?
Колян обернулся на голос с перекошенным от ужаса лицом и уставился на Стаса круглыми ничего не понимающими глазами.
— Я тут битый час корячусь, снимай давай свои шнурки, грязи от тебя сколько!
Колян перевел еще не пришедший в себя взгляд со Стаса и воззрился на пол, заметно исполосованный белыми разводами.
— Ты чего, дурак? – вернулся к Коляну дар речи. Он нагнулся и озабоченно заглянул в лежащий у его ног пакет – Из-за тебя я чуть пузырь не разбил.
— Стас вскочил на ноги и тоже уткнулся в пакет
— Точно не разбил?
— Да вроде целый.
Потом они суетились на кухне, варили креветки, жарили крылышки (- слава богу, без крылышек не обошлось), мыли и резали зелень.
Дверь опять открылась, тоже без участия кого-либо из уже прибывших, и в дом ввалилась сразу целая команда с пакетами и цветами.
У Панкрата закружилась голова.
Они тут же растворились в квартире и начали галдеть, шуметь, двигать мебель, открывать пиво, щелкать орешками и хохотать.
Панкрат запутался окончательно и бесповоротно. По его подсчетам это были уже третьи ключи, открывшие входную дверь, и с фактом этим шанс понять, кто хозяин квартиры все увереннее стремился к нулю.
Дверь отворилась в четвертый раз, и на пороге появилась Нина. Кто-то воскликнул “Вау!” и вся гвардия, рассосредоточенная по закоулкам квартиры, начала стремительно стекаться в одну горячую точку, которой на данный момент стала девушка. Ее шею обхватили сразу несколько рук, одновременно трое умудрились поцеловать ее в щеки, все орали, визжали, прыгали и кричали Поздравляем!
Нина Лигарина отмечала сегодня День Рожденья.

Мир в ту ночь показался ей достаточно мутным. Она открыла глаза, в темной комнате из угла в угол плавал шкаф. Нина опять закрыла глаза, на зрачки навалился тяжелый мрак. С эффектом вертолета она сталкивалась крайне редко.
Нина пыталась припомнить, кто-то ведь рассказывал, как можно одолеть это крайнее состояние опьянения, была даже теория, как вертолетами управлять, как их сажать, и даже как наслаждаться полетом, но в данный момент она ничего припомнить не могла. – “Наслаждаться полетом” – от мысли этой из желудка выплыла омерзительная тошнота, пытаясь вытолкнуть что-то наружу, но так ничего не обнаружив, опять залегла на дно.
Нина резко перевернулась на другой бок. Вертолет ненадолго приглох и снова закрутил винтами. “Кыш!” — отмахнулась от него Нина. – “Давай, дуй на базу.” Она снова сменила позицию и скомандовала сама себе – “Спать. Нужно просто заснуть. Пожалуйста.” Вертолет унесло вдаль, она помчалась за ним по лесам и лугам, пока совсем не потерялась.
Когда Нина снова открыла глаза, в окно ломился настойчивый утренний свет. — Какой кошмар, – простонала она и приподнялась в постели. Голова гудела как паровоз.
На этот раз шкаф, слегка качнувшись, занял положенное ему место. “Молодец”, — похвалила его Нина и, охнув, перевернулась на правый бок, но тут же, как ошпаренная подскочила на кровати, забыв про головную боль. Рядом с ней, уткнувшись лицом в подушку, лежал голый мужчина (то, что он голый, указывало сползшее с упругих ягодиц одеяло). Собственно и она сама была не шибко одета, и что самое неприятное, раздета она была “снизу”, то есть из одежды на ней присутствовала только маячка – топик, оставляя до пупка полоску пространства шириной сантиметров в десять. Но все это было бы не так страшно, совсем не это заставило ее подскочить на месте. Человек, лежащий рядом, был не ее Стас.
— Боже, — тихо произнесла она, и запустила пальцы рук во взбившиеся вьющиеся волосы.
— У меня было день рожденье, — поймала она за хвост первую, самую очевидную мысль. — Так. Что было потом?
“Потом” молчало глухим непроходимым безмолвием. “Потом” было закрыто темным непроницаемым занавесом. Тогда Нина поняла, что этого “Потом” для нее нет вообще (так же, как по всей видимости и ЕЕ Стаса), и вряд ли теперь она разберется со всем этим до конца. Жуткая, отвратительная мерзость разлилась внутри, подступила к горлу и защипала глаза. Черт, — она пододвинулась к краю кровати и опустила ноги на холодный пол, намериваясь как можно скорее слинять куда-нибудь подальше, но сильная рука уверенно остановила ее, обхватив за талию.
— Нина, ты куда, подожди ка, милая, — он уже сел на кровать, обнял сзади, и закопавшись лицом в ее волосы, тихо шептал, целуя то в шею, то в ухо – Не бойся ничего, не уходи, пожалуйста, останься.
Нина поморщилась. Она всегда так делала, когда из всех эмоций ей оставались лишь беспробудное сожаление, имеющее почти физический вкус, будто она съела лимон и запила грейпфрутовым соком.
— Как это могло произойти, Денис? – Нина развернулась так резко, что он вздрогнул от неожиданности. Она села прямо перед ним, обоими руками взяла за голову и притянула к себе совсем близко, так, чтобы из всего мира ей остались только его глаза, черные-причерные глаза. Это было так остро и откровенно, и выдержать больше десяти секунд просто не возможно, но Денис терпел и молчал, затаив дыхание, и не отводил взгляд, и ждал, бесконечно долго ждал, пока она очень внимательно не перестанет изучать его своими глазами, от самой глубины до краев, залитых густой синевой, пытаясь найти ответы на все вопросы, с которых так нежданно негаданно начался первый день ее двадцать пятого года жизни. И больше всего ему хотелось скрыться от этого взгляда, закрыть глаза и целовать ее в губы, до тех пор, пока она не забудет быть такой серьезной, а он не почувствует, как она реагирует на его прикосновения, напряжение уходит, и она, совершенно растерянная, отдастся полностью, и станет такой терпкой и свободной, и совершенно потрясающей в этом сумасшедшем забытье, такой, какой он увидел ее вчера.
Два противоречивых ощущения, одновременно накрыли Дениса — в голову ударил жар, а по коже побежал озноб. Еще мгновенье, и он загреб бы ее в охапку, подмял под себя, и, без единой мысли в голове, не обращая внимания на любые протесты, делал бы то, что кричала ему безумная природа, сотворившая человека и наделившая его великой животной страстью.
Но Нина отстранилась так же внезапно, как и учинила эту мучительную пытку. Ловко подхватив со стула халат, она уже стояла на ногах, завернувшись в него и пытаясь найти пояс. Покачнувшись, она направилась к двери, Денис молча наблюдал за ней, и думал, какие же у нее красивые ноги, длинные и прямые, и о том, что под халатом у нее все еще практически ничего нет, а Нина, уже взявшись за ручку, замерла и все не могла решиться открыть дверь, потому что вдруг отчетливо поняла, что за дверью все уже будет для нее другим, и что, возможно, она сейчас там кого-нибудь встретит, людей, для которых у нее нет ни единого слова, но ей было совсем не страшно, только очень душно и тупо безразлично.
В коридоре никого не оказалось. И на кухне тоже. Она побродила по пустой квартире, поймав себя на мысли, что ищет совсем не людей, а пачку сигарет и зажигалку. На голые ноги Нина одела шерстяные носки, накинула на себя толстый свитер и отправилась на балкон.
“Вы знаете, квартира очень опрятная, почти евро, все как вы хотели,“– вспомнила она комментарии агента по недвижимости, занимающегося для нее поиском жилья под съем.
Нина тогда ухмыльнулась тому, как этот хитроумный мужичок уже не в первый раз ловко корректировал формулировки ее запроса, — она то хотела абсолютное евро, — “но, знаете, в этой квартире что-то действительно есть”.
В квартире был балкон. До момента, пока Нина до него не добралась, она задумчиво переходила из комнаты в комнату, заглянула в ванну, присела на диван. Собственно, она сама не понимала, почему так скрупулезно подходит к поиску жилья для организации своего независимого досуга, жить то здесь постоянно она не собиралась, так.., веселиться, встречаться со Стасом и друзьями, и наполнять свою молодость тем самым безрассудным смыслом, ради которого и стоит быть молодым.
Нина уже собиралась уходить, когда агент довольно настойчиво предложил посмотреть еще и балкон. “Ну, балкон так балкон”, — она открыла дверь, и застыла на месте. Большое помещение явно не стандартной планировки (хозяину пришлось перенести стену, чтобы отхватить часть пространства у комнаты), скорее походило на террасу, воздушную, легкую, залитую солнцем и светом, с огромными, почти во всю стену окнами, плетеными креслами и корзинами для цветов, утопающих в размытом веере из всех оттенков сиреневого. Нина ступила на изумительного качества пол — “с подогревом” — вставил из-за спины агент, — она еще не подошла к окну, но было полное ощущение, что за ним море.
В отрытое окно влетал весенний ветер, с запахом травы, тепла, и новой жизни. Моря за окном не было, но было небо – “пятнадцатый этаж – никаких строений вокруг” – опять проявился агент, — “редкий для Москвы пейзаж”. Небо начиналось ниоткуда и было везде, по крайней мере, так казалось с того места, где стояла Нина. Полное ощущение невесомости, как будто терраса (балконом ее уже называть не хотелось), повиснув в воздухе, как дирижабль, плыла навстречу облакам, а, может быть, и сама была облаком. Разве так бывает?
Очень осторожно Нина подошла к окну, боясь про себя увидеть внизу что-то, что заставит опуститься на землю, врежется в пойманное ей ощущение полета, такое неестественное и прекрасное, в городе, где все измеряется квадратными метрами, минутными стрелками и телеграфными столбами. Небо скатывалось вниз и падало на простиравшуюся внизу пойму перед изгибом Москва реки. – Мне подходит эта квартира, — сказала она агенту.
Теперь была зима, — ноябрь с ветром и снегом, и Нина сидела на любимом балконе, который «между собой» называла террасой, курила Мальбро лайтс, и думала о той весне, когда она впервые пришла в эту квартиру, они только начинали встречаться со Стасом, а она уже была непоправимо в него влюблена, то ли из-за весны, то ли из-за судьбы со своей вечной неотвратимостью.
Вчера Стас сделал ей предложение – кто бы мог подумать, что она получит такой подарок ко Дню Рожденья. Вчера она даже хлюпала носом, и сильно растрогавшись, что было так на нее не похоже, не веря происходящему, бормотала, уткнувшись ему в плечо:
— Так что, мы будем все время вместе, как муж и жена? Стас, мы, что, на самом деле поженимся? – Он же смеялся от души, все пытаясь вытащить ее мордашку из своего свитера, чтобы поцеловать, и говорил в ответ :
— Ну, милая, это, конечно, если ты согласишься терпеть рядом всю жизнь такого безнадежного прохиндея с единственным достойным достоинством — он ведь так тебя любит.
Нина медленно затушила окурок в пасть сиреневой рыбе-пепельнице, которая была так уместна на этом сиреневом балконе и сразу же прикурила другую сигарету. “Интересно,” — подумала она, — “почему хозяин квартиры придал балкону такое большое значение? И что его связывало с этим сногсшибательным балконом? И где он вообще, этот хозяин, что он сейчас делает? Неужели не скучает по своему балкону? Я бы, наверное, скучала…” На этом Нина остановилась. Она присмотрелась к своим мыслям, простым, никчемным, которыми она так старательно латала огромную пробоину в большом красивом корабле, пытаясь сделать все, чтобы не пойти ко дну прямо сейчас – и слезы градом полились из глаз. Она сползла с удобного кресла на пол, сжалась калачиком, уткнулась в колени, и тихо заплакала.
За окном балкона, который для Нины был террасой, стоял Денис. Он видел, как она опустилась на пол, будто повинуясь неведомой власти, лишившей ее последних силы к сопротивлению. “Закон всемирного тяготения” – почему то подумал Ден. – “великий старый закон, верный и постоянный. Телу, лишенному точки опоры, всегда будет предоставлена другая, более надежная точка”. Денис тоже боролся с великим законом тяготения, только другой его разновидностью, этим утром науке еще неизвестной, но интуитивно человеку хорошо знакомой — его сильно тянуло к Нине.
И теперь он стоял, и старался не думать о Нининой боли и слезах, потому что знал, что сейчас не время и сейчас он сделает ей еще хуже. Он смотрел сквозь террасу-балкон в серое взволнованное небо в рваных порхающий облаках, вспоминал о Ньютоне, его формуле, и как капитан корабля, думал, как лучше пережить непогоду и каким курсом двигаться, чтобы поскорей добраться до тихой гавани.
У Дениса был хороший отец. Он прожил не долгую жизнь, но очень много успел сказать сыну. “Если ты совсем потерялся, и чувствуешь, что уже не управляешь событиями, а ими управляет кто-то другой”, — говорил Денису папа, когда они заблудились в лесу, — “постоянно говори себе – все очень просто.” … “Да, постоянно говори – Все просто, на самом деле. – И увидишь, как-нибудь все образуется”.
— Как-нибудь да образуется, — едва слышно повторил за отцом Денис. — Все будет хорошо.
— Все будет хорошо, – повторил за Денисом Панкрат. Он очень устал от этой ночи, за которую не сомкнул глаз, и ему зверски хотелось вернуться к себе, чтобы в тишине и одиночестве переварить информацию, которую он с лихвой получил сегодня. События, свидетелем которых он стал, порядком измотали его, но это была сытая усталость, и хотя Панкрат еще не понимал, что со всем этим делать и как реагировать, он покидал квартиру 148 на Борисовских прудах богачом, с ворохом важных для себя ответов и ценных знаний.
— Все будет хорошо, — довольно улыбнулся он про себя.

…………………………………………………………………………..
— Ну, как, Вань, тебе нравится? – Лиза сделала пару вращений вокруг своей оси и повернулась к сыну.
Ваня поднял голову от стола, слабо просвечивающего под плотным ковром из обрезков разноцветных бумажек. На локте у него висела желтая полоска. Он взглянул на Лизу и поморщился.
— Не, мам, то зеленое было лучше. В этом ты блестишь как уголек.
Лиза возразила:
— Ну а что такого, Новый Год ведь. Могу я блеснуть хоть раз в году?!
— Можешь, но в этом ты похожа на ведьму. Не знаю, мне зеленое больше нравится, – он опустил голову и вернулся к своим поделкам.
“Совсем как отец”, — подумала Лиза, — “сказал, как отрезал, наверное, все мужчины такие. По крайней мере, мои”.
— Не зеленое, а изумрудное, если уж на то пошло, – произнесла она вслух — Я же не кикимора.
Ваня тайком вытер клейкий палец о кусочек скатерти, выглядывающей из-под его творческой помойки, и с обожанием посмотрел на мать.
— Ты очень красивая мама. Можешь даже в коричневых штанах идти (Ване совсем не нравились ее коричневые штаны), все равно ты как кукла Барби, только умная. — Вот у Маринки мама старая, толстая, всегда в кожаных брюках и с очень красными губами. Сашка говорит, что она вампир.
— Она директор автосервиса, — сообщила Лиза, скрываясь за дверью гардероба. — Ты помнишь, на каком Джипе твоего Сашку забирают домой? – Кстати, я слышала, что женщина она очень веселая, жизнерадостная, тех клоунов прошлым летом, кажется, она пригласила к вам в детский сад? Так что не надо всех судить по кожаным штанам, малыш. Да и по джипам тоже – заметила она для себя.
— Мам, а Маринка на нее не будет похожа, когда вырастит?
— Нет, не будет. Маринка будет похожа на Маринку. На такую Маринку, какой сама захочет стать. А от мамы твоя Маринка возьмет то, что ей больше всего нравится. Например, деловитость, джип и веселый нрав. И оставит фигуру и красные губы на этом уровне генеалогического дерева. По крайней мере, грамотные люди так поступают.
— Какого еще геневерического дерева?
— Вань, ну посмотри еще раз, тебе правда нравится? — Лиза, проигнорировала вопрос сына, явно требующий многих усилий для объяснения, и опять нарисовалась в изумрудном платье.
— Правда, правда. И честно, честно. А тебе нравится мой Цуцек? – Ваня поднял над столом некое несуразное существо, шершавое, лохматое и бесформенное.
— Вылитый Цуцек, — со знанием дела заключила Лиза. — Дай-ка потрогать, – она протянула руку.
— Осторожно, он кусается.
— А как же ты его держишь?
— Я его хозяин. Своих не трогает.
— А я мама хозяина. Значит и меня должен уважать. – Лиза положила пестрое чудовище на руку.
— Ничего себе. Прикольный. А чем он питается? И где у него глаза?
— У него нет глаз, он биополем все видит. То есть чувствует. Когда опасность, а когда можно расслабиться. Видишь, спокойно лежит. Ты ему понравилась. Кушать ему не надо, он заряжается от энергии звезды Андромеды, папа сказал, есть такая в северных созвездиях. Так что ночью он не спит, ждет своей звезды. Когда дождь, облака, тучи и звезда за ними скрыта, Цуцеку плохо, я тогда буду его под лампу подкладывать, это немного помогает. Сегодня он веселый, потому что был солнечный денек…
Лиза удивленно смотрела на сына. Она все еще не могла поверить в то, что дети такие умные. И такие здоровские. “Боже мой”, — подумала она, — “если бы люди оставались такими? Создавали Цуцеков, Кнопышей, и еще кучу других таинственных гавриков, ухаживали за ними и заряжали энергией звезды Андромеды, чтобы им жилось еще лучше. Вместо этого люди создали атомную бомбу, новую европейскую валюту и экономические кризисы”.
— Пойдем-ка спать, мой сладкий, — вернулась Лиза к Ванечке, только что закончившему с описанием особенностей поведения Цуцека обыкновенного из подвида шуршащих Цуцеков — Давай приберись тут быстренько, и баюшки-баю.
— А папу что, не будем дожидаться? –попытался использовать последний шанс на бодрствование Иван.
— Давай, давай, ты же зеваешь вовсю. Папа сегодня на переговорах, приедет попозже, завтра с утра встретитесь.
— А я тоже могу переговариваться, мам. Я уже вот как хорошо разговариваю. Мне даже Елена Петровна в детском саду сказала, что я говорю четко и чисто, как радио.
— Конечно, можешь. Только у папы после переговоров частенько язык заплетается. Особенно когда переговоры заканчиваются обоюдным согласием двух сторон. Она бросила взгляд на часы — Ой, надо же, пол одиннадцатого уже. Все, марш в постель, стол я сама уберу, — взяла сына за руку и повела в комнату.
Ванечка заснул сразу, лишь коснувшись подушки. Лиза полюбовалась спящим безмятежным человечком, уже бродившим где-то без нее в сонной дымке, отпустила любимую ручку, вложенную в ее ладонь, поцеловала малыша, перекрестила и задернула шторы. На подоконнике заряжался Цуцек. Лиза погладила его по голове, в том месте, где ей показалось, она у него должна быть, и тихонько вышла из детской.

Позвонил Илья, сказал, что выезжает, будет через час. Язык не заплетался, значит, до конца не договорились, придется встречаться еще раз, а то и ехать в Японию.
Илья занимался закупками газовых труб для газопроводов, по которым природный газ утекал за границу. За это по другим, более эфемерным каналам, к трубам отношение уже не имеющим, в страну шли денежные потоки. Илья под их основную струю не попадал, как, собственно, и сама страна, но даже будучи маленьким элементом этого сложного процесса, с финансовой точки зрения всецело процветал. Задача его заключалась в поиске, испытании и закупке наиболее качественных труб, предназначенных стать надежной гарантированной жилой для транспортировки газа.
Лиза помыла овощи и принялась за салат. Вряд ли он съест сейчас что-то более существенное, все-таки на переговорах был, наверняка уж шведским столом их там покормили. Но даже если стол был не шведским, а русским застольем, от домашнего салата ее Илья ни за что не откажется, она это знала, его ночью спроси – “Салат хочешь?” — поднимется и начнет уплетать. Лизе стало приятно вспомнить, как он любит салат, — страстно, по особенному. И еще от того, что она знала в муже так много “только его черточек “, а японцы не знали.
Илья был практичным, но не жадным, слегка циничным, но великодушным внутри, трезвомыслящим и слегка пьющим. На работе — важным, серьезным, собранным. Дома — мирным, покладистым, в каких-то вопросах принципиальным. Он чистил до блеска ботинки, но забывал закрывать шкафы. Безупречно одевался, был слегка прохладным с ребенком, она считала, что это пройдет, и когда сын дорастет до общения с папой…
Спорить он не любил, ругаться — тем более, жить с ним было легко, выходные проходили ровно, будни гладко, Лизу это устраивало, после штормового предупреждения в виде первого брака (брак с Ильей был вторым), этот вариант казался ей долгожданным штилем, в волнах которого можно понежиться, не задумываясь ни о чем. Он создавал атмосферу спокойствия, комфорта, и, видимо, счастья.
Да, таким он был ее муж. Наедине же с собой он был еще каким-то, но это была его личная территория, и туда он никого не впускал. На самом деле, там было много всего удивительного, плохого и хорошего, запутанного и предельно ясного, уникального и только его. Целый мир, со своими законами и правилами, бесконечный, необъятный, призванный так и остаться до конца недостигаемым, для мира внешнего и даже для него самого.
Лиза перемешала салат. Расставила посуду на столе. До прихода Ильи еще пол часа, можно и в Интернете повисеть. Просто наркотик какой-то, — она уже загружала электронную почту.
От Туи вестей не было. Видимо, приоткрыть маску чуть больше все еще не удалось, и к тем завораживающим глазам ничего нового пока не добавилось.
Сверху лежало сообщение от Гада. У него явно было романтическое настроение.
— Ты знаешь, Лиз, в небе столько благородства. Я смотрел сегодня на облака, ты часто смотришь на облака? Думаю, нет, бродишь как все, не поднимая головы. Разве можно что-либо понять, если смотреть только себе под нос, или в компьютер, или в окошко автомобиля, или в сковородку с яичницей. Разве можно взглядом постоянно во что-то упираться? В один прекрасный момент ты просто увидишь, что земля уплывает из-под ног, и все лишь для того, чтобы, упав, ты, наконец, обратила внимание на небо. Тогда все сразу станет ясно. Это потрясающе красиво, Лиз. Бесконечное небо, с любовью обнимающее землю, объяснит больше, чем самые мудрые книги. Нужно просто внимательно смотреть. Оно постоянно меняется, я видел сто разных неба, — небо печальное, безжалостное, смешное, вздыхающее, ревнивое и тревожное. Небо угрожающее, честное, кричащие и несчастное, беспечное, раздраженное и дырявое. Небо — как бездонное озеро, затягивающее в свою пучину. Но при любом своем настроении оно безукоризненно великолепно… Я хочу сказать, Лиз, — чтобы не случилось, это у тебя есть. Гад.
Дальше шла приписка о том, что в следующую среду они встречаются на форуме “Тайны вселенной”.
“Что с ним, с ее загадочным Гадом?” – Лиза еще раз задумчиво пробежала написанное. “Он всегда был необычным, ее виртуальный друг. За это она его бесконечно ценила. Но какой он на самом деле? Должно быть, ему довольно трудно уживаться с миром, где есть семейные обязанности, коммунальные услуги, правила дорожного движения, работа с девяти до шести и два скоротечный выходных. Облака какие-то, озера, — может быть, он на рыбалке был? Чем он вообще занимается, этот Гад?”
Они никогда не задавали друг другу такие вопросы. Каждый рассказывал то, что хотел. Лиза делилась с Гадом и Туей насущными рекламными делами, работа была ее бурным романом, который она кляла на чем свет стоит, но неизлечимо обожала. Поэтому не обсуждать не могла.
Туя тоже иногда красноречиво высказывался в адрес своего бизнеса, особенно в период накала страстей. Детали он не обсуждал, обходился парой-тройкой фраз, очень точно передающих его состояние, в переводе с фольклорного языка на язык обычный, означающих – На работе ерунда какая то, Мне все надоело, Пошли все вон.
Гад про работу не писал, но Лиза понимала, что с его тонким восприятием мира, он наверняка крутится в области искусства, творчества, может быть, той же рекламы. Жаль, что он не раскрывался, она бы многое могла почерпать. Но что уж, это его право.
Лиза открыла второе письмо. Взгляд проскользил по строкам, она еще витала в облаках Гада, но ее что-то зацепило, она спустилась на землю, удивленно глядя на адрес отправителя. Пожалуй, письмо попало к ней по ошибке. Адрес был не знакомый, содержимое письма очень странным, явно к ней не относящимся.
— Ты думаешь, что в твоем мире все совершенно. Начинается день, и ты знаешь, чем он закончится. Твои планы, мысли, твоя жизнь. Красивая, стройная, налаженная и совсем не такая, какой ты ее представляешь. Ты скоро все поймешь. Твой день закончится не так, как ты предполагаешь, стена даст трещину и мозаика рассыплется на множество частиц. Блестящих, но уже не имеющих смысла. Я вижу эту трещину, и знаю день, место, время, когда это произойдет. Прислушайся. Время уже движется в обратном направлении. Cо всей неизбежностью отчитывая минуты до рокового события, оно движется навстречу тебе. Осталось немного…
— Боже, — Лиза провела рукой по волосам и отстранилась от экрана, как ледяной струей, окатившего ее ужасом. — Что все это значит? …
Руки налились свинцовой тяжестью и повисли как плети. Она сидела, откинувшись в кресле, на удаленном от компьютера расстоянии. Буквы на экране стали почти не различимыми, и казалось, что все это неправда. Но Лиза уже знала, что правда. Она впустила в себя эту дрянь, та владела ей всецело, парализовала с ног до головы. Письмо адресовано ей. И написано именно для нее, особенными словами, чтобы воздействовать так страшно. Ошибки быть не может. Тот человек знал, какой эффект произведет на Лизу послание, он знал, что она вот так вот, оцепенев будет сидеть, вжавшись в кресло, боясь оглянуться на то, что еще недавно было ее домом, и чувствуя, что в этом убежище уже бродит беда, откидывая зловещую тень.
Ее легко было вывести из себя. Илья часто шутил, что трусливую мышь напугать сложнее, чем его жену. На мышь нужно по крайней мере топнуть ногой, шикнуть, совершить усилие. В случае с Лизой можно было вообще не напрягаться. Она все делала сама. Сама придумывала страхи, сама их боялась, пыталась победить, одолевала с горем пополам и отдавалась на растерзание новому страху. С некоторых пор страх стал ее неизменным спутником жизни. Он всегда был рядом. Тащил за собой, крепко держа за руку. Лиза хныкала, сопротивлялась, но покорно плелась следом. Шел рядом, придерживая под локоть, как навязчивый лакей, не желающий оставаться без чаевых. Крался сзади, и она, уже почти поверив, что избавилась от назойливого преследователя, оглядывалась и сталкивалась с ним лицом к лицу.
Лиза была мнительна, чувствительна и восприимчива. Она искренне завидовала мужу. Там, где у Ильи лежала железобетонная прослойка из спокойствия и уверенности в собственных силах, у Лизы гулял ветер. Илья же, поняв однажды хрустальную психику жены, смирился с этой ее особенностью и лишь сочувствовал. Пожалуй, муж был одним из немногих близких людей, который знал в ней эту слабую нотку. Для остальных оркестр играл ровную красивую музыку, настраивающую на хорошую беседу в атмосфере тепла и доверия. Так на самом деле и было. Лиза была интересным человеком, с которым приятно поговорить, поработать, провести время. Все ее сомнения и страдания оставались за кулисами, но когда кулисы закрывались и она оставалась наедине с собой…

Лиза не знала, как это произошло, и она открыла своему страху дверь и даже подарила ключи, ведь когда-то она была веселой отчаянной девчонкой. Может быть, после развода, который, хоть и прошел по-человечески, каким-то загадочным образом перепахал ее вдоль и поперек, и так разворотил все внутри, что она два года не могла собраться в кучу. Или после болезней, как из рога изобилия посыпавших за этим событием множеством диагнозов и ограничений – “Случай серьезный, но мы пока не можем найти причину, … … все эти препараты нужно держать под рукой,…, нет, в жаркие страны вам нельзя, может начаться рецидив, … о детях даже не мечтайте”. Она тогда справилась, она не дала им сделать из себя инвалида, превратить жизнь в бесконечное кочевание из лечебного заведения в санатории, она вырвалась из этой адской медицинской машины, системы, гордо называемой системой здравоохранения, отравляющей микстурами и лекарствами, дурманящей наркозами, слепящей яркими белыми лампами и безжалостно пожирающей любовь к жизни.
В один прекрасный день Лиза встала и вышла из палаты. Еще долго присылали рекламные буклеты с новыми медикаментами, уникальными методиками, спец турами. Она хладнокровно все уничтожала. Звонили светила, экстрасенсы и народные целители. Она говорила нет, и клала трубку.
И наступил момент, когда она снова почувствовала себя здоровой. Жизнь налаживалась, появилась интересная работа, Илья, а потом Ванечка. Появилось все, что позволяет человеку спокойно вздохнуть и следовать издавно известному маршруту, “рука об руку, долго и счастливо“. Все кроме уверенности, что это ее, навсегда и не пропадет в один прекрасный день. Ей все время казалось, что ее дом, который она так скрупулезно выстраивала, любила и оберегала, красивый, надежный и дорогой, стоит на плоту, а не на добротном фундаменте, и случись ветру поднять слишком сильную волну, ему не противостоять стихии. Ветер уже подул, теперь Лиза это знала. У нее появился враг, сильный, уверенный в себе, незримый и поэтому очень опасный. Только у нее нет сил ему сопротивляться. Она не умеет воевать. Она слабая и безобидная. Она сразу же окажется в воде и ее сожрут кровожадные акулы.

Лиза вздрогнула от звука открывающейся двери. Она поспешно закрыла почту и вышла в коридор.
— Привет, Лиз, – Илья выглядел уставшим и озадаченным. Собственно он всегда был таким, когда переговоры шли “не по его веленью и не его хотенью”.
— Здравствуй, — облокотившись на дверной косяк, Лиза, как в тумане, наблюдала за Ильей, который вешал пальто и снимал ботинки. Как жутко видеть родного привычного Илью, у которого закончился обыкновенный рабочий день, спиной ощущая черную дыру, которая уже образовалась сзади и расползается вглубь и вширь, превращаясь в затягивающую пропасть. “Сказать? Не сказать? Что сказать?”
— Как посидели? Ты кушать будешь? – произнесла она вслух.
— Нет, я не голоден, спасибо. Очень устал, хочу спать.
— Жалко, а то я салат сделала, ну что ж, будем считать не было его.
— Салат? В глазах Ильи загорелся интерес. Какой салат?
— Да в общем самый обычный салат, классический. Помидоры, огурцы, зелень эта китайская, только оливки еще добавила. Почти греческий, как в ресторане.
— Салат съем. Посидишь со мной?
— Нет, милый, у меня встреча с утра. Хочу выспаться, – Лиза подошла к мужу, просунула руки под пиджак, обхватила кольцом вокруг пояса и уткнулась в его широкую твердую грудь.
Под пиджаком было безопасно и уютно, как в детстве. Из-под пиджака совсем не хотелось вылезать, и еще сразу захотелось все рассказать, поплакать, пожаловаться и поныть.
Илья молча гладил ее по волосам, он уже привык к тому, что женщины как кошки, им время от времени нужно уткнуться во что-то теплое, потереться, помурлыкать, пощуриться, и получить жизненно необходимый заряд, чтобы потом ходить, задрав нос и распушив хвост, с важным независимым видом хозяйки территории.
Лиза выбралась из пиджака, поцеловала мужа в щеку и уже собиралась удалиться, но Илья ловко подхватил ее поцелуй губами, прижал к себе, провел по спине рукой, спускаясь все ниже и с удовольствием ощущая, как знакомо откликается на прикосновения ее тело.
— Подожди меня, я быстренько разделаюсь с салатом… Не засыпай.
— Хорошо, послушно пробормотала она, попробую.
Страх наскочил сразу, как только Илья отстранился от нее и пошел на кухню. Лиза прошла в спальню, как в тумане сняла с себя одежду и легла в постель. Она была уверена, что не сомкнет глаз, горькие мысли не давали покоя. Но когда Илья, управившись с салатом, вернулся в семейное ложе, Лиза уже погрузилась в глубокий сон, прихватив с собой обещание дождаться.

………………………………………………………………………………………………………

Она вошла в офис и наткнулась на Ирину, секретаря Джона.
— Ты куда, Ириш? – поинтересовалась Лиза.
— Подальше, — пробормотала та и проскользнула в дверь.
Лизе это не понравилось, такая реакция вряд ли могла исходить от милой приветливой Иры. Пройдя по коридору, она наткнулась еще на пару сотрудников, поспешно растворившихся в офисных закоулках.
Через несколько минут все стало ясно. Джон мрачной тучей носился по офису, сотрясая казенные стены, и ревел как раненый зверь:
— Ира, Ирына! Найди мне его!” — гремело из дизайнерского отдела. Где Ира, черт вас забери?!
— Что случилось? – обратилась Лиза к Тамаре, менеджеру по корпоративным клиентам, которая активно двинулась к двери с кипой бумаг, явно собираясь куда-то слинять.
— У Джона критический день, – задержалась она на выходе. — Он начитался какой-то хрени в Интернете и теперь бредит идеей найти автора. Говорит, редкостный талант. Найти его никто не может, автор следов не оставил, не прописался, не зарегистрировался, просто опубликовал свой безумный рассказ, – можешь почитать, мы уже насладились, – ткнула она на стопку бумаг около принтера, — и скрылся в дебрях интернета. Нет, я не спорю, рассказ не плохой, очень даже замечательный, только от невинной затеи его создателя пострадали все сотрудники компании Студио Ру. Этого автор не учел. Я больше терпеть не могу, в связи с чем удаляюсь на встречу с клиентом. Всем пока, С вами была Тамара Гордеева, — заключила она с натянутой улыбкой и удалилась.
Лиза вздохнула. Ей очень не хотелось встречаться с разъяренным Джоном, но убегать не хотелось еще больше. Она повесила сумку и включила компьютер – будь что будет. В офисе царило напряженное затишье, как в лесу перед грозой. Лиза усмехнулась, ситуация показалась ей нелепой. Как в детской игре, создавалось впечатление, что все спрятались под столами. Из семи сотрудников в помещение осталась одна она.
Дверь распахнулась, и на их территорию вероломно внедрился Джон, истошно вопя — Ира! Ты нашла его, Ира?
Кабинет Лизы был в дальнем углу, она застыла у компьютера и через приоткрытую дверь беззвучно наблюдала за поведением начальника. Заподозрив, что в офисе никого нет, Джон хищно огляделся, насупился, и уже начал разворачиваться в противоположном направлении, когда вдруг приметил неприметную Лизу.
Как бы ей хотелось сейчас оказаться стеной, или картиной, или безучастно мерцающим компьютером, хотя, зная темперамент начальника, можно пострадать даже будучи его любимой чашкой для кофе, попадись она ему под руку в неудачное время. Лиза это знала, и поэтому обречено наблюдала как Джон движется на нее. В тот момент, когда начальник уже был у подножья ее кабинета, а мощный энергетический заряд, исходивший от него, достиг Лизы, заставив внутренне сжаться, из-за спины Джона раздался голос Макса.
— Привет, Джон. Привет, Лиза, — обратился он с порога, приветливо улыбаясь.
Лиза всегда этому поражалась. Макс, похоже, был единственным человеком в компании, которого нападки начальника оставляли равнодушными. В его случае энергетика Джона не достигала цели. Может быть, на нем был установлен защитный экран, или он просто был ближе Джону по рангу, или черт его знает, этого Макса, как он умудрялся не поддаваться панике.
Джон моментально отвернулся от Лизы и устремился к Максу.
— Макс, найди мне его! — вцепился он в него и начал трясти.
— Хорошо, — согласился Макс, мягко пытаясь оторвать начальника от костюма. — Кого будем искать?
— Он талантлив, понымаешь? Или она! Черт, я не знаю кто, но мне нужно тот человек срочно, сюда, в мой офис, – от волнения он говорил отрывисто, короткими фразами, и не совсем по-русски. — Такой талант не залежился, понымаешь, его приберут. Или ее. Нам надо бы нанять этот человек быстренько.
— ОК, наймем быстренько, – уверенно сообщил Макс. — А что, кто-то отказался от твоего предложения? – он явно был не в курсе дела.
— Я нашел его в интернете, — чуть остыв, начал объяснять Джон. Невозмутимое спокойствие Макса действовало как мороженое в жаркий день.. — Или его. Тот рассказ, в общем. Это хороший рассказ, понымаешь? Пока я читал, у меня два раза наворачивались слезы на глаза, несколько раз я от души смеялся.., у меня даже член встал — нагнувшись к Максу, возбужденно прошептал он на ухо, — а, дочитав до конца, я еще час не мог выкинуть из головы эту хрень и приехал на работу в прекрасном настроении, хотя погода сегодня отвратная! – указал он пальцем в окно.
Макс, следуя пальцу начальника, тоже воззрился на улицу, которая, как бесконечным тентом, была затянута одной тяжелой низкой тучей.
— Написать может любой, но его слова дышат, понымаешь, ее герои живут, и ты проживаешь вместе с ними, ровно столько, сколько их создатель отводит тебе на это. Потрясающе! У этого текста есть свой ритм, как у хорошей музыки, он дирижерствует твоими эмоциями. Или она. Такой человек сможет продать все что хочет. Используя только слова. Я выпил это залпом и чуть не захлебнулся, потому что хотел проглотить все сразу!?
Они оба помолчали.
— Да, надо брать, — задумчиво подытожил Макс.
— Найди, его, дружочек, — почему-то жалобно попросил Джон, и направился к выходу. — Или ее.
Макс проводил взглядом начальника, еще немного посмотрел в окно и повернулся к подошедшей Лизе.
— Такое впечатление, что ты полил его из чайника. Как тебе это удается? – поинтересовалась она.
— Не знаю, — ответил Макс, выдергивая стаканчик из аппарата с питьевой водой. — Во-первых, я просто я люблю Джона, даже когда у него истерия. Хороший он мужик, пусть и иностранный. – Ну, а во-вторых, есть у меня один приемчик. – он налил воды и сделал несколько глотков. – Хорошо то как.
— Как интересно, может быть, поделишься? Ты смастерил доспехи от дракона?
— Да, можно так сказать. — Во время подобных приступов смотри на все свысока. Представь, что ты спускаешься с облаков, все ниже и ниже к его разъяренной кандидатуре, но совсем не приближаешься. Зависни, где-нибудь метрах в пяти над буйной головой и просто наблюдай. Как его трясет, крючит и колбасит, а тебя это не очень то и волнует, потому что он все равно маленький Джон, скоро он успокоится и снова станет хорошим. Попробуй, вдруг, поможет? Таких защитных историй можно придумать уйму. Выдумай свою. Если получится, — ты в безопасности.
— Спуститься с облаков, – задумчиво повторила Лиза. — Когда облачно, цуцеку плохо, ему не хватает энергии…Небо, как бездонное озеро… Чтобы не случилось, — это у тебя есть, — опять произнесла она. — Теперь вот ты про облака заговорил.
— Лиз, что с тобой? – Макс тряхнул ее за плечи. — Ты что там шепчешь? Все в порядке? У тебя растерянный вид, плохо спала?
Лиза очнулась от своих мыслей и поймала озабоченный взгляд Макса.
— Я не знаю, что-то не так, Макс. Что-то происходит, и я не пойму что.

— Здравствуйте, дорогие начальники, – в помещение вихрем ворвалась Таня, Лизин ассистент. — Не смогла тебе с утра дозвониться – выпалила она, телефон все время посылает, – Таня запнулась, переводя дыхание, — …на автоответчик. А я же знаю, ты его не читаешь. Хотела предупредить, что задержусь, бегала за билетами вам в Сочи. Сегодня в двадцать три сорок из Внуково. Ну и дерьмо же на улице! – она стянула с себя мокрый шарф. — Редкостное. Скорей бы зима пришла нормальная. Может, позовем ее все вместе – Зумушка, зима-аа!?, как на елке во дворце пионеров, – Таня шмыгнула носом.
На этом, она, кажется, закончила, сбросив остатки напряжения, которое принесла из своего динамичного утра, и удивленно осмотрелась по сторонам.
— Что, все уже уехали на вечеринку? Где народ? Всех уволили?
— Тань, извини за бестактность, а что, другого, более подходящего рейса, в Сочи не было? Или ты считаешь, что мы не заслужили праздника? Сегодня, кажется, новогодняя party… — Макс наконец то выхватил единственный, не лишенный смысла килобайт информации из ее неиссякаемого потока впечатлений.
— А…, ты по поводу билетов, – сказала Таня невозмутимым тоном. — Повезло, что вообще их отхватила, скакала из кассы в кассу, как конек-горбунок. Никакие связи не помогают. В Сочи ведь этот, как его, …. президент летит. В Красную поляну, на какой-то саммит. Там такой бардак с рейсами. Половину отменили, что-то перенесли. За ним же весь его пул летит, ну и куча всяких сопровождающих — Так где же люди? Тут как Мамай прошел, – вернулась она к более актуальной теме.
— Мамая обезвредили. Вот-вот погорельцы вернуться в свои села. – Лиза, понимая, что оставить Таню без внимания все равно не удастся, кратко ввела ее в курс дела. — Здесь Был Джон, – подчеркнуто, по словам произнесла она.
— Ооо, — выдохнула Таня. — Вот это везение. Слава богу, у меня было, чем заняться с утра, – она вприпрыжку побежала к своему компьютеру.
— Значит сегодня в одиннадцать сорок, – медленно протянул Макс, прикидывая, как этот факт скажется на вечерние планы.
— Получается, нужно еще домой успеть заскочить, собрать вещи, – подхватила его мысли Лиза. — Да, как-то криво все получается. Ну, что поделаешь. Давай-ка, все-таки поработаем, – предложила Лиза и включила компьютер.

Странные дни. Удивительное время. Или так бывает? И когда одно непонятное сменяет другое, уже не отдаешь отчет в реальности событий. А может ничего особенного не происходит? Простые совпадения, никак друг к другу не относящиеся, – тонкий хвостик струйки песка проворно просочился в отверстие, и Лиза перевернула песочные часы.
Из всех бизнес-игрушек, шедро предлагаемых процветающей индустрией сувениров, которые ежедневно раскачивали, вращали, перебирали в руках, и подбрасывали в воздух тысячи бизнесменов по всему миру, пытаясь сосредоточиться на своем бизнесе, Лиза неизменно отдавала предпочтение простым песочным часам, старому мудрому мерилу времени.
Сразу после разговора с Максом позвонил муж. Лизин первый муж. Это так ее потрясло, что она сразу не нашлась, что ответить, только слушала знакомый голос, низкий и хриплый, близкий и далекий одновременно, как любимая песенка из детства. Он шутил и смеялся, ловко сглаживая момент ее немого обморожения, давая собраться с мыслями, и обуздать чувства, лавиной пронесшиеся внутри. Он очень хорошо ее знал, ее бывший Андрей, и когда Лиза уже своим голосом произнесла – Андрюша, это правда ты? – тяжелый кордон из времени, обстоятельств, людей, всего что их объединяло и всего, что развело, оказался сломлен. Они проговорили около часа, легко, как будто не виделись несколько дней. О чем? Лиза не могла сказать, что узнала о нем что-то особенное. Бизнес? – кажется, занимается любимым делом, и, очень даже успешно. Личная жизнь – она рассказала ему о Ванечке, и так увлеклась, что забыла спросить как он. Ходили слухи, что два года назад Андрей женился. Они переключились на другую тему, и Лиза так и забыла вернуться к его семье. Конечно, она еще расспросит его обо всем, ведь Андрей предложил встретиться, по телефону всего не расскажешь. Зачем он звонил? Объяснит при встрече? Бывшим женам ведь не звонят просто так. Просто так, спустя пять лет после последнего разговора.
Близость. Вот что поражало ее больше всего. Четыре с лишним года Андрей был рядом, самым близким, самым родным на свете человеком. Они вместе жили, делили постель, еду и быт, ходили в кино и отмечали праздники. Она знала, что он спит на левом боку, любит салат Мимозу, ревнует ее ко всем мужчинам мира, и ненавидит червяков. Он не выключал за собой свет, целовал ее в носик, когда они прощались, присылал веселые открытки по электронной почте три раза в день, был абсолютно неспособен правильно подобрать галстук к рубашке, и курил сигареты Кент. Часто ночью он просыпался, и, склонившись над ней спящей, шептал, покрывая поцелуями — Я люблю тебя, Лиза, я так тебя люблю. У них были общие друзья, общие планы, общая жизнь… Она еще так много помнила о том времени.
Запах его одеколона, хруст свежего постельного белья, которые стелила мама Андрея, когда они оставались у него, с обязательной ночной сорочкой для невестки. Однажды в Америке, — фильм, который он мог смотреть всегда, эта кассета по умолчанию была вставлена в видео магнитофон. Она помнила осень из окна их первого автомобиля, яркую и сухую, бьющую в окно нереальным солнцем и летящую им вслед листьями, покрывая дорогу с уже заметно ощутимым предчувствием конца. Близость. Все-таки это никак не укладывалось у нее в голове. Она подпустила чужого человека так близко и разрешила заглянуть внутрь себя. Доверила мысли, страхи, тайны и мечты. А потом он исчез из ее жизни, и много лет она даже не знала, где он работает, на какой машине ездит и сколько у него детей.
Их брак с Андреем не удался. Потому что все было, как полагается, для всех. А не так, как было нужно им двоим. Тогда она этого не понимала. Лиза вышла замуж в институте (могли бы еще повстречаться, но первобытный страх родителей на счет старых дев…), за парня хорошего, но с сильно выраженными индивидуальными чертами. Эту индивидуальность она и не учла. Стараясь придерживаться накатанной схемы, доставшейся в наследство от родителей (мужчину надо контролировать, держать в руках, поучать и наставлять) и занявшей прочное место в ее подсознании, Лиза наткнулась на непреклонный характер, который не менялся, не ломался, а мощным ледоколом отважно штурмовал айсберг семейных устоев.
Ледокол этот был не так уж плох, если разобраться, просто он сильно отличался от всех похожих друг на друга портовых суден. По всей видимости, ее первый муж относился к той редкой категории мужчин, с которыми не надо бороться, а на которых нужно положиться, довериться, и дожидаться времен, когда можно будет наслаждаться результатами.
До лучших времен они не дожили. Благодаря очередному дефолту в стране, который появляется всегда “внезапно и так кстати”, бизнес мужа серьезно расстроился, и он оказался в финансовой зависимости от жены и в моральной от ее родителей. Ситуацию отягощал их совместный с родителями быт. Так как на ближайшее тому время зависимость эта лечению не поддавалась, а страдали от нее почему то все, пришлось решать ситуацию оперативным вмешательством, которое как правило проходит резко, интенсивно, болезненно, но способствует скорейшему выздоровлению, чем, собственно и отличается от нудных хронических заболеваний. Они подали на развод.
Ущерб от этого был колоссальный. Лиза читала раньше, что нередко развод переживается также тяжело, как смерть близкого человека, но, до поры до времени ей казалось, что это полная чушь. Пока не испытала на себе. Ощущение было такое, как будто по ней проехал трактор. И скрылся за поворотом, оставив на обочине зализывать раны. Раны заживали долго, а некоторые ссадили до сих пор. На настроение, на погоду.
Было единственное сокровище, которое она вынесла на обломках первого брака. Лиза получила свободу. Родители, не менее тяжело переживавшие крах своей теории, оставили дочь в покое, наконец то подарили себя целиком и без остатка и предоставили самой разбираться в своей судьбе. Бури утихли, отношения с ними сложились теплые и сердечные, а после появления Ильи и внука и вовсе замечательными. Почему люди первую половину жизни страдают от нравоучений родителей, а вторую половину настойчиво учат своих детей?
Лиза снова перевернула песочные часы. Значит, на следующей недели она встречается с Андреем. Странно все это. Еще есть письмо, пришедшее к ней в дом вчера. Полуночный страх, который она испытала накануне, заметно померк, как ночной кошмар, отступающий в тень с первыми лучами солнца. Но неприятное ощущение притаилось глубоко и было с ней все время. Стоило хоть на минуту остаться наедине, оно тут же выплывало на поверхность, принося с собой серую муть и холодный запах бездны. Лиза вздрогнула от ее очередного наката. Что все-таки происходит?
Монотонно заулюкал телефон. Лиза подняла трубку.
— Здравствуйте, Лизавета Семеновна, это Петр, ваш любимый клиент.
— Черт – “со стоном” подумала она и нервно затеребила телефонный провод. — Еще этого сегодня не хватало. — Здравствуйте, Петр Кузьмич.
Лиза была хорошим менеджером. Энергичным, организованным, коммуникабельным, с богатым опытом работы. В общем, она обладала всеми качествами, которые перечисляются в объявлениях “Ищу менеджера по рекламе”, а ее креативность и способность находить подход даже к трудным клиентам, заслуженно давали ей статус ценного работника в глазах руководства.
Пожалуй, это был первый случай, когда Лиза слегка растерялась. Петр Кузьмич оказался очень трудным клиентом, так она определила его перед начальством, выражаясь же простым языком он был полным дебилом. К несчастью дебил обладал немалым состоянием, чтобы не только разъезжать на своем размусоленном Джипе, одним видом бросающем вызов всем автомобилистам города (завидев это чудовище и оценив его стиль вождения, они поспешно перестраивались на другую полосу), но и чтобы пустить свои безумные средства в дело, порадовав свет новой диковинкой – шампунем Кузьмич. И не смутил Петра Кузьмича тот факт, что на момент выпуска его детища, три сильнейшие западные компании, рвали на куски итак истерзанный рынок шампуней. Не проведя исследований, не имея экономических знаний, с примитивными представлениями о производстве вообще, отважно вырулил он на поле боя на своем Джипе, лихо размахивая шампунем в руке. Вот он я! Ропщите, недруги! Недруги его выход не заметили. И покупатели тоже. Петр Кузьмич обиделся, призадумался, даже пожаловался собратьям по бизнесу. Друзья ухмыльнулись и посоветовали заявить о себе еще раз и обратиться в рекламное агентство.
Так судьба свела его с Лизой. Конечно, Лиза понимала, что у его продукта нет будущего. Что время таких молодцев, как Петр Кузьмич, проходит и рано или поздно, он потонет в меняющейся экономической среде, накрывшись своим шампунем и амбициями. Но сейчас ей приходилось с ним работать. И вся сложность этой работы заключалась в том, что у Петра Кузьмича было свое видение рекламы.
— Ну, что, дорогая моя, как дела? Есть новости? – произнес он торжественным голосом, как будто изобрел таблицу Менделеева. На три дня раньше самого Менделеева.
“Сейчас выдаст что-нибудь гениальное” – с досадой предположила Лиза. — С делами порядок, – ответила она, — все время думаю о вашем шампуне.
— Да ты не думай о нем, детка, ты им голову помой. Сразу поймешь — вещь.
“От детки” Лизу кинуло в жар. Она отчаянно сжала трубку, пытаясь перевести тепловую энергию в механическую. — Пробовала, Петр Кузьмич, не помогает. Наверное, не тот тип волос, – натянуто непринужденным тоном откликнулась Лиза.
Как настоящий профессионал, понимающий, что прежде чем начинать рекламировать, продукт необходимо попробовать, и желательно полюбить, она честно помыла им голову. Не сказать, что эффект был ужасающим, просто эффекта не было вообще. Голова осталась не помытой.
— У тебя вроде хорошие волосы. Ты вообще ничего. Вот, закончим проект, — свожу тебя в ресторан, — снисходительно причмокнув, тоном всемогущего помещика сообщил он.
— С нетерпением жду этого момента, – согласилась Лиза, подумав об окончании проекта. — На следующей неделе покажу вам первые эскизы. Сможете подъехать к нам в офис, скажем, во вторник, к четырем?
— Да подожди ты со своими эскизами, – Петр Кузьмич явно не ожидал столь быстрого отступления от темы. — Ну, ладно, хочешь о делах, давай обсудим. Я как раз поэтому звоню. У меня идея – вспомнив о ней, голос клиента покрылся бахромой интриги. — Щас изложу.
“Какой ужас”, – подумала Лиза и приготовилась слушать.
— Ты че думаешь, я лох какой-нибудь? – весело произнес он и выжидательно замолчал. — Я ведь тоже в вопросе разбираюсь.
“Лучше тебе не знать, что я думаю” – промелькнуло у Лизы в голове.
Не получив ответа, Петр Кузьмич, медленно, как для идиотов, делая акцент на каждом слове, протянул.
— Я ХОЧУ ЧТОБЫ В РЕКЛАМНОМ РОЛИКЕ СНИМАЛОСЬ ЖИВОТНОЕ.
Лиза молчала. Наверное, будь у нее безупречная нервная система, она непременно бы воскликнула – “Отличная идея! Вы только подумайте, как оригинально! Ну до чего же вы облегчили нам задачу!” И она знала, что как-то так и надо сказать. Ну хоть что-нибудь. Ведь он, на том конце провода именно этого и ждал, ее непутевый клиент, сиял и гордился собой, потрясаясь вновь и вновь своей изобретательности, и блестящей идеи, которой он только что озарил этот тусклый мир. Но Лиза молчала. Сегодня был тяжелый день и поэтому Лиза молчала. Она сидела и перебирала в голове известные речевки, помогающие в подобных ситуациях – “Клиент всегда прав! Я люблю своих клиентов! Мне нравится моя работа!” – но они слабо помогали. Тогда она вздохнула и устало произнесла:
— Вы хотите помыть ему голову? Снять в клипе животное и помыть ему голову?
— Ха-ха! – обрадовался Петр Кузьмич. — Молодец, догадалась! Именно так! Согласись, нашу рекламу запомнят все!
— И кого вы видите в этой роли? Ослика? Собаку? Овцу?
— О, да какая разница?! – возбужденно взревел он. — Хоть козла рогатого! Главное, чтобы у него был волосяной покров. Я все детально продумал. Сюжет стоит у меня в глазах. Солнце. Пастбище. Стадо. Все животные грязные, в навозе, в дерьме этом, ну, ты знаешь, как это бывает, и только наш герой с помытой, шикарно уложенной головой, сияет на солнце чистотой и свежестью. Он поднимает голову и величественно заявляет — В своей стае я вожак! – трясет головой. — Потому что мою голову вымыл Кузьмич! – дальше звучит победное — Бе-еее! Ну и, конечно, шампунь Кузьмич на переднем плане.
Петр Кузьмич закончил. Лиза хранила молчание. Она умышленно тянула время, пытаясь взять себя в руки, подумать, как отреагировать на услышанное. Понятно было одно. Решение о дальнейшей работе с Петром Кузьмичом необходимо выводить на более высокий уровень. Конечно, они всегда старались учитывать пожелания клиента, но здесь речь шла об имидже компании Студио Ру. Снимать ролик про козлов и баранов в угоду этому кретину она не собиралась. Без одобрения Джона, по крайней мере.
— Ну что, милая, притихла? Тоже пробрало?
— Да, Петр Кузьмич, есть чему удивиться. Как специалист, скажу точно – такую рекламу запомнят. Надолго. В общем, мне нужен тайм аут, тут многое следует обсудить. Концепцию в целом, насколько она отражает суть и правильно позиционирует продукт, — Лиза умышленно давила терминологией. Абсолютно в ней не разбираясь, это приводило ее клиента в бешенство, – Правильно ли будет сделать ставку на такого главного героя, не спроецирует ли наша аудитория этот образ на себя, поймет ли тонкий юмор. Вы ведь по себе не судите, вы о людях подумайте, — не каждый способен верно истолковать увиденное, а ведь от этого напрямую зависит эффективность акции. И теперь съемки. Вы понимаете – заставить животное гордо вскинуть голову и тряхнуть шевелюрой – задача не из простых. Артист должен быть отличный, ну, просто своего рода звезда. У вас есть кто-нибудь на примете? Тогда надо искать. Может быть, придется пойти в мультипликацию. В общем, есть над чем работать. Я объявлюсь на следующей неделе. И встретиться обязательно придется. Без вас мы такую работу не провернем. – Лизе показалось, что говорила она вполне складно, но легкую тень издевки скрыть все-таки не удалось, следующая реплика Кузьмича наглядно это демонстрировала.
— Ты, Лизавета Семеновна, отнесись, пожалуйста, посерьезней к моим комментариям. Кто денежки то платит, забыла?
— Ну, что, вы, Петр Кузьмич. Я уважаю своих клиентов.
— Ладненько, – с подозрением в голосе заключил он. — До скорого.
— Всего доброго, – попрощалась Лиза.
— Козел!
— Сука! — одновременно сказали они про себя и положили на разных концах трубки.

— Тань, я обедаю с Максом. Буду через час.
— Хорошо, Лиза, я тогда тоже сбегаю перекушу, – Таня радостно подскочила на стуле. — И можно еще в парикмахерскую слетаю? Я то опять нагорожу черти чего, как в том году в Мираже.
Лиза утвердительно кивнула, подкрепив свое согласие неизменным ОК, с интонацией известной в офисе, как “присвист Джона”. Она убей, не помнила, что было у Тани на голове в прошлом году, может быть, шляпа? Да она и платья ее не помнила. И даже не помнила, была ли Таня вообще. Видимо, была. И, видимо, с головой было все в порядке, иначе бы Лиза это запомнила. Но если Таню так не устроила прошлогодняя прическа, пожалуйста, пусть отдаст свою голову в руки профессионалов. Что поделаешь, КПД большинства сотрудников со второй половины дня начинал уверенно стремиться к нулю, в офисе все больше ощущалось волнение, как в лесу ранней весной. Коридоры наполнялись оживленным гомоном, топотом, шуршанием, и хлопаньем дверей. Народ готовился к празднику. А ведь завтра еще только к обеду подтянутся, целый день будут крутиться у аппарата с водой, и в десятый раз обсуждать севшими голосами подробности отгремевшего торжества и кто как до дома добирался. И с кем. Некоторые вообще не придут. “Жалко, что я начальник”, – Лизе на минуту захотелось ощутить себя полноправной участницей этой бестолковой суеты. – “А у меня после обеда еще презентация клиенту, безумный Коняшкин, сборы чемодана и самолет в полночь”.
Обед с Максом прошел легко и вкусно, как обычно. Он отвез ее на “Край Света”, в один симпатичный ресторанчик, недавно открывшийся на набережной. Ресторанчик был славным и домашним. Утреннее солнце резко сменила муторная хмурь, но на “Краю Света” Лиза быстро забыла, что за окном скверная зима, все еще спорящая с осенними дождями, и что это всего лишь обеденный перерыв на рабочей неделе, и что Макс – коллега по работе, а в офисе ждет множество дел.
В ресторанчике пахло хлебом и травами, был живой камин, в нем трещали дрова, деревянный пол покрывал лохматый ковер, и очень хотелось походить по нему босяком. Официант улыбался человеческой улыбкой, меню было детской книжкой, по краям иллюстрированной простыми картинками, корявыми и необыкновенно красивыми. Особенно Лизе понравилась радуга, мышка и колокольчик.
Макс, смирившись с тем, что вывести на чистую воду ее не удастся, после нескольких тщетных попыток выяснить, что же ее так беспокоит, рассказывал анекдоты и рисовал на салфетке смешные рожицы. Она умирала со смеху и от этого никак не могла справиться с десертом.
И сквозь незримую, но почти осязаемую мелодию, летавшую между рельефными стенами, светильниками и добрыми байками Макса, Лиза вдруг ясно почувствовала присутствие счастья. Она тихонечко отвлеклась от Макса и сказала счастью — “Не уходи, останься подольше, так здорово, что ты заглянуло сюда”, но, ответа не последовало, да и что могло прозвучать в ответ, ведь мир дарил ей последний спокойный день. Лиза посмеялась сама над собой, над своим наивным монологом и рассказала Максу про Цуцека, и про Коняшкина и про Кузьмича, который решил, что нужно снять ролик про помытого козла или душистого барана.
Макс сокрушался, что у него нет таких смешных клиентов и улыбался своей фирменной рассеянной улыбкой, по которой всегда было сложно понять, что у него на уме. А на уме у Макса неожиданно проявилось — “Не уходи”, выплывшее из дебрей его дремучего мужского сознанья, обычно далекого от суеверий. Четкое, с резкими очертаниями и запахом гари, веявшее бесстрастной опасностью. Поэтому он, в пол уха слушая Лизу, крутил в голове эту странную, почти ощутимую мысль, как древний воин крутит чужое оружие, найденное на своей территории, ощупывал, рассматривал, и старался понять, что означает этот знак и откуда ждать беды.

Дверь в Лизин кабинет открылась, и книга, следуя своей траектории, обрисовала несколько пируэтов в воздухе и нырнула в открывшуюся дверцу сейфа. Сейф закрылся, повернулся ключ “Вот так то”.
Спустя несколько минут руки держали мобильный телефон и набирали номер.
— Порядок, – сообщил голос. Кнопка зафиксировала конец разговора. Соединение завершено… высветил телефон. “Еще как завершено”, – подумал человек и вышел на улицу.

Часть 2.

Теперь время шло медленно. Плыло как древний ковчег, пересекающий водные просторы, плавно, размеренно, от волны к волне. Когда – то время текло именно так. Его движенье можно было услышать, время вставало с рассветом и тихо перемещалось за солнцем, отражалось во взмахе весел или пряталось в тени могучих деревьев. Было время писать друг другу письма, было время молчать, и было время думать о времени. У времени были колеса. Огромные, деревянные, с крепкими осями, их вращенье было основательным, они оставляли на земле след. А потом времени не стало. Сейчас его ни у кого нет. Или есть, но очень мало, совсем чуть-чуть, да и оно вот-вот закончится. Время пролетает со скоростью самолетов и электронной почты, стаптывается на тротуарах вечно спешащими пешеходами, теряется в ритме офисов, растворяется в суете будней.
И вдруг, среди этого круговорота, Нина снова нащупала пульс давно умершего времени, оно вновь приобретало забытые черты. Работа, друзья, учеба, родители, клубы, Стас, опять работа, друзья, завтра зачет, бегом, перезвонить Стасу, встречаемся в “Че”, в субботу “на Борисовских прудах”, СТОП.
Вот уже неделю телефон молчал. На работу она позвонила и попросила отпуск. По семейным обстоятельствам.
— Мам, я не смогу приехать. Да просто накопилось много дел. Привет отцу.
— Нет, Люб, в субботу не получится.
— Вряд ли, Колян. Просто у меня другие планы.
— Хороший вопрос, где тусоваться. Сходите в планетарий. Нет, я не шучу, Вик, сама туда собираюсь.
Через неделю звонки прекратились, и Нина почувствовала бешеное облегчение. Все-таки люди отнимают столько сил. Кажется, теперь она всем объяснила, давясь от боли в груди, что они со Стасом разошлись.
— В монашки податься решила, от всего мира спрятаться?
“Интересно, чего ж вы ждали, что я в запой уйду? Ударюсь в ночную жизнь, пойду в разнос, погружусь в вакуум? Чтобы, насытив всех своим отчаяньем, вы с чувством сказали где-то на стороне, — “Мы были радом, мы вытащили, мы помогли. Но знал бы Стас, что с нею было… “
И Стас, конечно бы узнал, и в тридцать сотый раз, вы попытались бы нас успокоить, пересечь, помочь, вернуть друг другу. Но разве можно нас вернуть? Зато тогда все были бы довольны.
Сорвать такое представление, начавшееся на глазах у всех, сказать всем просто “До свиданья”, на самой кульминации, не обсудив и не оплакав”.
— Ну что ж, смотри, тусовку просто потерять, соберешь ли всех снова?
— До свиданья. Пока. Прощай. Увидимся. Я как-нибудь перезвоню.
И тогда к Нине вернулось время. Дни стали длинными, протяженными, и вечером она уже с трудом могла припомнить, что делала с утра, и было ли это сегодня или вчера. На ночь она читала, утром долго спала, гуляла в парке, даже когда был ветер или снег, обмотавшись три раза шарфом, потом шла в кофейню, грелась, доставала книжку, и снова читала под душистую чашку кофе со вкусом жарких стран.
Холодными волнами накатывала боль, от нее сводило внутренности. Нина сжималась, как серфингист, собирающий все силы, чтобы не потерять равновесие. Волна проходила мимо, хлестнув напоследок колючими брызгами. И она снова бродила по улицам и магазинам, шла к реке, качалась на качелях. Удивительно, но, оказывается здесь, за стенками офисов, за окнами автомобилей, между мигавшими, как на скоростной дороге фонари, значками 9:00 и 19:00, “Привет и Пока”, была жизнь. Визжали дети, бурлили рынки, сажались деревья, прогуливались старики, по телевизору крутили старые фильмы, — был целый день, о существование которого Нина давно забыла. У этого дня был свой особенный вкус, запах ветра, проходящей осени, первого снега и любви. А другой мог подарить лучи солнца в окошках из облаков, разговор двух старушек на лавочке, болтающих ногами, рыжую собаку, щурившуюся на солнце, и запах апельсинов в лавке на площади. И все эти дни были настоящей жизнью, с простыми, красивыми, неуклюжими, большими и маленькими людьми, молодыми и старыми, веселыми и грустными, очень разными и похожими друг на друга.
Как получилось, что вся эта карьерная дребедень, заполонившая ее мир нудными звонками и скрипучими факсами, лощеными приходяще-уходящими друзьями с их ”высокими отношениями”, мудрыми речами и модными словечками, напрочь вырвала ее отсюда, отгородила от этих людей. Интересно, смог бы Стас понять ее сейчас? “Всегда” – было его жизненным кредо. Всегда подтянутый, легкий на подъем. Всегда веселый, заряженный новинкой анекдотом, ее Стас. Всегда готовый к встречи, любитель покутить, и лучше громче да поярче. — Ты слишком много думаешь, Нин. Расслабься, милая.

Нина открыла дверь ключом. «Как здорово нагулявшись, вернуться домой», – сказала она себе. — «Где тебя никто не ждет», — ядовито заметила вторая, ее внутренняя сторона. Она говорила ломким уязвленным голосом, она все еще напоминала Нине, как плохи ее дела. Нина не спорила, ведь это существо было несчастным и больным, поэтому оставалось только ждать, когда оно поправится. “Вот бы бабушка была здесь, как в детстве, со своими пирожками, борщом и кружевными салфетками”, – подумала она. Всегда радушная, готовая вкусно накормить и уложить спать. “Или Стас” – опять воткнула иголку ее дотошная особа. “Или Стас”, — повело Нину.
В груди защемило, когда она вошла на кухню по щекам уже бежали слезы. Нина застыла как вкопанная. Дыхание оборвалось. На столе, вдребезги разбивая пространство, взрываясь немыслимым буйством красок и удивительным ароматом, в огромной, неестественной форме вазе, водружался сказочной красоты букет цветов. Он казался таким ярким, веселым, беззаботным и таким странным в ее запавшей на одной клавише жизни, как пришелец, явившейся с планеты Подсолнух и с удивлением обнаруживший унылого собрата, мокнувшего под дождем.
— Боже мой, – растерянно прошептала Нина. — Откуда ты тут взялся?
Букет молчал.
— Кто тебя притащил, дружище? – она подошла поближе.
“Стас?”, – воодушевлено подпрыгнуло ее Несчастье внутри. “Вдруг это Стас?”
Она уже протянула руку к аккуратной открытке, затаившейся в пестрой гуще, взяла в руки и открыла.
Цветы не выкидывай. Вазу не бей. Все будет хорошо. Денис.

…………………………………
— По моему, так намного лучше, – Нина поднялась, отступила назад и оценивающе посмотрела на вазу. – Только не обижайся, пожалуйста. Конечно, ты была стильная, но я же не меняла форму.
Нина водрузила вазу на одну из сиреневых полочек своего сиреневого балкона и отошла к самой дальней стене. Ваза, еще недавно ворвавшаяся в ее дом с дерзким букетом, претерпела кардинальные изменения. На ее матовом теле теперь бушевал тропические узор из сочетания сочных цветов и линий. “Просто так ты смотришься веселей. Считай, что посетила салон красоты. Смотри, как посвежела. Стала моложе лет на пять. Хотя вряд ли, тебе же не больше года, верно? “
Нина опустила кисть в краску и добавила несколько смелых мазков в самую сердцевину рисунка. “Здорово” – похвалила она себя, еще раз внимательно разглядывая созданное творенье. Она приоткрыла окно, в ее мастерской становилось жарко. Уже рано темнело, холодные звезды украшали чернющее небо. “Надо же, красиво как”, — забыв про вазу, Нина задержалась у окна.
— Ты только не думай, Принц. У нас не все время холодно, мороз только зимой, – уловила она еле слышный голосок и подошла к окну ближе. – А у вас бывает мороз, чтобы носить шапку и валенки?
Голос был тоненький, детский. Маленькая девочка находилась на смежном балконе, с Нининым балконом у них была общая стена.
— Даже если у тебя нет шапочки, я дам тебе свою. Вот эту. Мне она нравится из-за этого пушистого бумбона, — послышалось какое-то копошение, и Нина опять услышала голосок. – Сейчас лопатку покажу. Вот, смотри. В нее можно грести снег, жалко тут нет снега, но ты же знаешь, какой снег.
На время повисла пауза, и раздался скрежет лопатки по полу.
— Ой, ты же никогда не видел снег! Я совсем забыла, тебе ведь ничего не видно с твоей звезды!
“Наверное, малышки рассказали сказку про Маленького Принца,” – подумала Нина.
— Я принесу завтра снег на лопатке и покажу, как с ним играть, – предложила девочка — Разве можно ни разу не видеть снег? – она снова помолчала и вернулась со свежей идеей – А хочешь, напишу тебе письмо и положу на подоконник? Я уже знаю несколько буквов и восклицательный знак. И нарисую сугробы, и еще Шнурка, когда он в них втыкается и фырчит носом.
Нина пододвинула стул, взобралась на него и по пояс высунулась из окна. Соседний балкон был стареньким, ветхим, деревянные рамы отживали свои последние годы. На этом балконе было открыто окно. Совсем не далеко от нее. “Что же, она там мерзнет что ли? Куда смотрят родители этой малышки? Она же может простудиться!” — в ответ мыслям, до Нины долетел дребезжащий звук.
— Ксеня! Да как тебе не стыдно, Ксения!
— Ой, бабушка! Я сейчас прибегу! Пока, Принц. Пока, пока, – чмокнула она кому-то на прощанье.
— Да что ж ты творишь, эскимосина? – прерываясь покашливанием, продолжалось дребезжание. Ты что это удумала?
— Бабуль, я не долго! – проверещала девчушка.
— И сдался ей балкон проклятый! –продолжала ворчливую брань старушка. — Скажу Петровичу, он сделает замок потуже, чтоб больше никаких балконов. – А ну, брысь отсюда. – Живо! Ну, хоть свитер догадалась одеть! На том спасибо. Вот шушера! А шапка почему в руках?
“Ну вот и бабушка”, – с облегчением подумала Нина. “Бабушек обмануть легко. Спрятаться, поканючить, притвориться спящей. Бабушки – самые доверчивые существа на свете. Все поймут, простят, пожалеют. Ах, как досадно, что у меня уже никогда не будет бабушки”, – у Нины защипало нос. Ее бедная подруга внутри моментально размякла от жалости к себе, готовя благодатную почву для затяжных причитаний.
— Ну хватит! — Нина закрыла окно и вернулась в комнату. — Слишком много слез в последнее время. Нельзя так, в самом деле! – усилием воли она вырвалась из мокрых объятий этой скорбящей мадам, подбежала к музыкальному центру и врубила громкость на полную мощность.
Show must go on ! – бросая вызов вечности, взывал великий Фреди. Show must go on! – подплела ему Нина, и закружилась по комнате, наслаждаясь божественным голосом и бессмертной музыкой. Потом крутили еще какие-то хиты, и Нина все танцевала, прыгала и бесилась, пока, совсем уставшая, запыхавшаяся и счастливая не плюхнулась в кресло. Классно! Внутри гуляла весенняя безмятежность.
Вдова в трауре, сдав позиции, обречено удалилась в свои покои, дышать сразу стало легче, и страшно захотелось есть. Нина поскакала на кухню и открыла дверь холодильника. Она долго изучала содержимое, целиком погрузившись во внутреннюю жизнь его обитателей, и все никак не могла решить, кому из них отдать предпочтение. Наконец, Нина извлекла несколько кандидатов, и виртуозно налепив из них роту маленьких бутербродиков, потащила к телевизору, чтобы истребить под передачу “Спокойной Ночи, Малыши”
Уже на середине мультика Нина почувствовала несгибаемое желание поспать. Получается, передача воздействует не только на малышей? Она вылезла из кресла, и поплелась на кухню, волоча за собой плед. Через несколько минут, как самый послушный ребенок, она уже лежала в кровати, по уши натянув одеяло.
Панкрат еще понаблюдал за Ниной, она помаялась несколько минут, выбирая наиболее комфортную позу, пока, наконец, не угомонилась. Сон разгладил милые черты лица. Пальцы, сжатые в кулак, раскрылись, отпуская напряжение. “Удивительные люди,” – подумал Панкарат. “Какими бы разными они не были, а спят все одинаково, как дети, невинные, безобидные и натуральные. Самые строгие начальники, роковые женщины, водопроводчики, жестокие тираны, библиотекари и великие олигархи. Приходит час, и они тихо спят, свернувшись калачиком или спрятав голову под подушку, сладко раскинув руки или приоткрыв рот, подперев щеку, на боку или на спине, всхлипывают во сне, ворочаются и сопят. Забыв свои роли, перестав корчить из себя не весть кого, доверчиво отдавшись во власть неизведанного, оставив дела, проблемы, не проронив ни слова восемь часов подряд.”
Панкрат переместился в другую комнату, заглянул на балкон. Теперь в этой квартире не происходило ничего особенного. Была Нина, которая лечилась одиночеством и занималась удивительно простыми вещами, самыми обыкновенными, ничем особо не выдающимися. И чем проще были занятия, которыми она наполняла свой день, тем больше радости они доставляли. Дай сачок, она бы бабочек отправилась ловить, Панкрат был уверен, только не понимал, зачем ей это нужно. И это притягивало еще сильнее, держало около квартиры 148, в доме 9 на Борисовских прудах. Что-то неуловимое подсказывало Панкрату, — возможно, то, что он ищет, где-то рядом.

…………………………………………………………………………………………..
Когда Лиза подрулила к офису, было почти шесть. Всю дорогу она отчаянно ругалась, награждая Коняшкина самыми яркими эпитетами. Черт, в конце концов, из-за него она должна возвращаться в офис, когда могла бы напрямую отправится в клуб, где будет проходить торжество. Презентация клиенту закончилась удачно, она заскочила домой, чтобы собрать чемодан, заехала к Ванечке в садик, сказала, что уезжает в командировку. Его мордашка изобразила страшную обиду, слово “командировка” входило в список самых плохих слов, куда кроме этого были пожизненно заключены “работа”, “нельзя”, “Баба Яга” и “пора спать”. Из всего перечисленного командировка представляла особую опасность, ведь оно означало, что Ваня не увидит маму как минимум три дня. Вспомнив это, Лиза еще больше расстроилась.
Ну что у нее за характер! Так хотела ребенка, так боролась за него, и что? Выскочила на работу, едва Ваньке исполнился годик. Ведь уйма мамаш, растят и растят свое чадо, пока не появлится следующее, и они снова растят, уже обоих. И так бесконечно, пока хватит сил. Куча подрастающих детишек, песочницы, свекольники, магазины, дневной сон, плюшки к чаю, муж после работы. Ну почему она не такая? Илья легко смог бы их обеспечить. А ей все хочется большего, везде и самой.
“Знаешь, Лиз, за то ты интересная мамашка, “– сказала ей однажды дизайнер Света, с которой они тоже частенько общались. – “И чем дальше, тем будешь ему интересней. Потому что он растет, и ты растешь. Наступит момент, когда он сможет это оценить. Воспитание ведь это не сколько времени мама проводит с ребенком, а как она этим временем распоряжается. По-моему, у тебя классные отношения с сыном.”
Всем казалось, что у Лизы классные отношения с сыном, только совесть все равно грызла жестоко и регулярно, и ничего сделать с ней она не могла. Как сейчас.
“Мерзкий, двуличный, отвратный Коняшкин”, – вернулась она к незавершенной теме, с пристрастием подбирая слова. Этот внутренний диалог удивительным образом помогал избавиться он неприятных мыслей о ее материнской не совершенности. “Лексус себе новый купил. Поди, еще кого-то облапошил. И на облапошности этой, теперь катаешься по Москве, весь модный такой, представительный. На самом же деле рыщешь как голодный волк в поисках новых доверчивых овечек. Ну хорошо, давай встретимся.”
В офисе почти никого не осталось. Все ушли на Бал. Точнее были на пути к Балу. Наводили марафет, делали маникюр, отгоняли машины, чистили ботинки и переодевали вечерние наряды. Вспомнив о своем изумрудном платье, Лиза внезапно расстроилась. Бывает так, вроде нравится вещь, да чувствуешь в ней какую-то неуверенность. Наверное, потому что она так и не нашла время купить обновку.
В изумрудном платье Лиза уже светилась на каком-то офисном мероприятие. И так же как сенсация остается сенсацией лишь одно мгновенье, когда ее услышали, так и у вечернего платья есть только один единственный вечер, когда тебя в нем увидели, и оно произвело необходимый эффект. Как же быстро человеку все надоедает. Особенно, если этот человек – женщина, а это все – платье.
Лиза подошла к кабинету. Встреча с Коняшкиным назначена на пять, сейчас без десяти шесть. Лиза не сомневалась, что он ее дожидается, но Коняшкина нигде не было.
Она просмотрела документы, которые Таня оставила на столе, прочитала автоответчик, еще раз взглянула на часы, взяла трубку и набрала номер охраны на ресепшн.
— Леш, привет, это Лиза. Скажи, пожалуйста, а Коняшкин Игорь у тебя регистрацию не проходил?
— Нет, мэм, — в привычном тоне отчитался самый веселый человек в офисе охранник Леша. — Агента Коняшкина запеленговать не удалось. Но мы контролируем все каналы. Живым не пройдет.
— Хорошо бы. Тогда держите меня в курсе, – тоном Избранного Нео подыграла ему Лиза. Агент чрезвычайно опасен. Постарайтесь зафиксировать момент его появления. Матрица среди нас,- заключила она.
— Матрица среди нас, – очень серьезно подтвердил Леха.
Едва она положила трубку и открыла почту, зазвонил мобильный телефон.
— Елизавета Семеновна, — услышала она голос Коняшкина. — Это Игорь. Страшно извиняюсь, застрял в пробке, но я на подъезде. Не уходите, пожалуйста.
У Лизы не нашлось слов, чтобы возразить в ответ. Мало того, что она согласилась на встречу сегодня, в день компанейского праздника, так ее гнусный посетитель имел наглость на нее опоздать.
— Хорошо, — смиренно выдохнула она. Буду ждать.
А что ей оставалось? Сделать зря петлю в офис было бы обидно. Лиза отключилась.

Коняшкин нарисовался ровно через пять минут, спасибо ему большое. С головы до ног он был увешан конструкциями из пластика и металла и сильно походил на безвкусно украшенную новогоднюю елку. Перешагнув через порог кабинета, он громко стряхнул все это на пол, прямо перед Лизином столом.
— Ну вот, — радостно объявил он. — Здесь куча гениальных идей. Сейчас объясню, – и плюхнулся на стул перед Лизой.
Лиза просто обалдела. Во-первых, уже то, что все эти вещицы он притащил на себе, ввергло ее в недоумение. Раньше Коняшкин всегда прибегал к помощи сопровождающих, брал с собой помощников, в задачу которых входило перенос и демонстрация его работ. “Видно, совсем плохи дела”, – подумала Лиза и бегло взглянула на часы.
— Если мне не изменяет память, мы договаривались встретиться на пол часа, – она обвела взглядом образовавшуюся вокруг нее свалку. — А принимая во внимание ваше опоздание на час…
— Ах, да, — спохватился Коняшкин. — Я совсем упустил это из виду. Ну ничего, он элегантно поднял с пола первую попавшуюся хрень. — Покажу, что успею. Остальное потом.
Лиза сдалась. “Есть люди, с которыми бесполезно спорить”, – поучал ее как то Джон. “Есть люди, не понимающие человеческих слов. Есть люди, только внешне похожие на людей. И таких людей нужно просто терпеть.” Теперь это живое воплощение теории Джона сидело перед Лизой и мило покручивало в воздухе сетчатой металлической коробкой.
— Подойдет для рекламы батончиков шоколада. Вы ведь сотрудничаете с Нестле? – он с гордостью взглянул на уродца, которого держал в руках. – Этот дисплей, паразитирует на любом прикассовом оборудовании, стойках конкурентов. Масса возможностей.
“Да, в вопросах паразитирования, Коняшкину можно доверять” – пронеслось в голове у Лизы. Она взяла в руки его детище и покрутила со всех сторон. Идея не новая. Подобных паризитов на рынке было хоть отбавляй.
— Ну хорошо, что еще покажете?
Коняшкин окунулся в свою кучу, и, вытащив второй макет, принялся вдохновенно его представлять. Это продолжалось долго. Через пол часа Лиза не выдержала и прервала демонстрацию.
— Игорь, скажите, а с каким беспрецедентным проектом вы приходили к Джону?
— Ууу, к Джону, — обещающе начал он. — Это отдельный разговор, – он приоткрыл папочку и интригующе подмигнул Лизе. — Вы готовы обсудить сейчас?
— Нет, — поспешно откликнулась Лиза. — Сегодня на это нет времени.
— Как вам угодно, — почему то не стал сопротивляться Коняшкин. – Тогда в другой раз.
— Ну хорошо, — согласилась Лиза. — Я завтра в командировке, как приеду, созвонимся.
— И назначим встречу, – еще радостнее воскликнул ее визитер, чем поставил Лизу в полный тупик.
“Хрен я тебе перезвоню”, – подумала Лиза. – Вы тогда приберитесь у меня тут, будьте добры, – она указала на 1000 мелочей, разбросанных по полу.
— Конечно, конечно, — оставлю вам только вот эту коробочку. — Знаете, когда перед глазами, нет-нет, да наведет на мысли.
“что новой встречи тебе не видать” — продолжила про себя Лиза, но возражать не стала. – oк, оставляйте.
Она дожидалась пока Коняшкин снова упакуется в доспехи из металла и пластика, распрощалась с ним и с облегчением закрыла дверь.
“Нет уж, два раза на одни грабли она не наступит. Итак, чуть ноги не лишилась”.
Офисный телефон заныл унылой нотой. “Не буду подходить,” — решила Лиза, и автоматически нагнулась, чтобы посмотреть на номер. Не знакомый. “А вдруг что-нибудь срочное?” Рука уже брала трубку. “Почему я это делаю?” – подумала она.
— Здравствуй, красавица моя – бодрый голос Кузьмича разрывал телефон. — Ты меня слышишь?! – проорал он.
Лиза отвела трубку.
— Слышу, слышу. Можете даже телефон выключить, я вас все равно услышу. — Не кричите, пожалуйста.
Кузьмич завис. – Как это выключить? – его голос подозрительно сник. — Ты что это Лиза, совсем стыд потеряла? Поняла, кто звонит то? Петр Кузьмич, президент компании Великий Петр Корпорэйшн.
Лиза поняла, что на этот раз действительно перегнула палку, и стоит на самом рубеже отношений с Кузьмичом. Не очень выгодная позиция, когда между государствами развязывается война.
— А, Петр Кузьмич! – что было сил заорала она в ответ, почувствовав, как теперь Кузьмич отшарахнулся от трубы, чтобы не оглохнуть. — Петр Кузьмич, это вы?! Извините, не узнала, очень плохо слышно. Думала — свекор. Вы что, сменили номер? У вас, кажется, другой раньше был.
— Да, ту трубу я засветил, девочка. Такая уж у меня работа, – самодовольно констатировал он.
— Слушай, у меня еще идея одна созрела. Та картину, которую я нарисовал? Сюжет, ролик. Помнишь? Ну, поля бескрайние, пастбища. Давай в пустыне это дело отснимем. О!!! Или даже в снегах, в Арктике. Точно!..
Лиза устало опустилась на стул и перевернула песочные часы. Восторженные реплики ее одержимого клиента, выплывающие из раскаленной трубки, уже не достигали слуха. Невиданная слабость навалилась на плечи и придавила своим апатичным бессилием. Ее не на шутку начинало воротить от Петра Кузьмича и таких, как он.
Без прошлого, без традиций, вырвавшись из-под общей планки одинаково обеспеченных людей в несчастной многострадальной стране, которая только начинала делать первые шаги в новой послеперестроичной эпохе, они почуяли вкус денег и ошарашенные от их количества, не понимающие что с ними делать, захлебываясь алчностью и собственной слюной, оказались на гребне волны, да еще и на добротной яхте. Но не в этом, пожалуй, было дело. Много кто плавал на яхтах в белых парусиновых брюках. Разница же заключалась в том, что Петр Кузьмич и его собратья, вели себя так, как будто млели под солнцем в роскошных шезлонгах всю свою жизнь, настоящую и несколько прошлых, а не чудом выбрались на случайно подвернувшихся обломках. И теперь они злорадно попивали шампанское, презрительно глядя на тех остальных, которые из последних сил пытались держаться на плаву, и ухмылялись, и корчили им рожи, и швыряли окурки не затушенных сигар, которые так и не научились держать с непринужденным достоинством.
Лизе вдруг стало жалко свою березовую родину, матрешковую Россию, бедную, уставшую и замученную нагрянувшими на нее переменами. И горько за всех маленьких людишек, которые обитали на одной с ней территории, далеких от гадких склок, разливающихся свысока черной грязью, тянувших свою непосильную лямку, смирившихся, не роптавших, и любивших ее так же как она, сильно, глубоко, по-русски, и просто так.
Она почувствовала, как болеет за этих людей, и ей стало тепло и сладко от этого заполняющего все внутри чувства, ей становилось теплее, а любви становилось больше, она перелилась через край и разлетевшись на множество частичек, устремилась в самые дальние уголки ее бескрайней родины. Несколько частичек даже добралось до Рязани, где дед Егор в деревне Погодкино, поймал вдруг себя на том, что его посетило какое-то прекрасное, давно забытое чувство, перестал причитать за безвременно почившую корову Грушеньку, вышел из запоя, и решил начать жизнь с чистого листа. В двадцать пятый раз.
А Лиза все сидела в офисе, наслаждаясь приятными потоками, гулявшими внутри, и ее отвратительный клиент, грузивший тяжелыми понтами телефонную линию и уже как бы между прочим отдаленно вещающий что-то про баню и про девочек, а потом снова про свой великий шампунь, показался ей навязчивым кошмаром из детской сказки, жутким, но совершенно безопасным. Она терпеливо дослушала его рассказ до конца, еще пару раз промычала “Угу”, и, оставив Кузьмича один на один со своим удовлетворенным тщеславием, спокойно положила трубку, к удивлению своему отметив, что на этот раз испортить ей настроение ему не удалось.

“Пора уходить”, – решила Лиза и отпустила песчаные часы. За время бурной беседы с Кузьмичом она переворачивала их трижды. Нужно срочно уходить с работы. В конце концов, у нее сегодня праздник. Жалко только, что идти на него в зеленом платье. Да почему, черт возьми, в зеленом?
Лиза выскочила из офиса, настроение было настолько бодрое, будто она одержала победу над полчищем несносных татар и впереди ее ждали фанфары и великий пир. Так на самом деле и было, пусть даже поверженный Кузьмич сам этого не понимал. Да и вообще был хохлом с громкой фамилией Ширинко. Ладно, не будем о грустном, лучше попробуем найти одежды, достойные торжества.
До Манежа Лиза добралась на удивление быстро, и сразу окунулась в подземное царство бутиков. В первом она вихрем пронеслась мимо стеллажей и полок, и, насквозь пронзив своей стремительностью меланхоличного менеджера, явно существовавшего в параллельном с ней измерении, вырвалась на свободу, оставив его растерянного, а сама влетела в соседний бутик.
Здесь атмосфера была пободрее, ей это сразу понравилась. Видимо, невидимые внутренние инструкции не диктовали местным продавцам особую загадочную манеру поведения, от которой у Лизы сводило скулы. Девочка с радостью откликнулась на Лизин порыв, моментом прочитав в ней ту решимость, которая обычно и создает необходимый импульс к удачной покупке. Она внимательно посмотрела на покупательницу и пригласила в какой-то удаленный уголок бутика. Здесь висело Лизино платье. Это было настолько очевидно, что платье сразу же оказалось к руках у Лизы, а через несколько минут и на ней самой. Она посмотрелась в зеркало, и, обернувшись к притихшей рядом, ее путеводной подруги, сообщила:
— Ну все, я пошла. Переодеваться не буду, итак опаздываю.
Та мгновенно очнулась, и, мастерски упаковав костюм, в котором Лиза пришла, проводила ее восхищенным взглядом маленькой девочки, встретившей на улице настоящую королеву. — “Закончу институт, устроюсь на работу, куплю такое платье. И все у меня получится” – решила продавец Маша. – “И из-за Сергея расстраиваться не буду. Я же себя не на помойке нашла” – сказала она, глядя вслед исчезающей прекрасной Лизе, так поразившей ее воображение. — “Будет у меня еще много достойных Сергеев”.

……………………………………………………………………….
Рейс 223 Сочи – Москва задерживается.
— Вот уроды, — сказал Макс цифровому табло, которое озарилось этой оптимистичной строчкой.
— Не говорите, — подхватила женщина с печальными глазами, стоящая справа от Макса. – И никаких прогнозов не дают. Президент у них, видите ли, летит. А за ним пол аппарата, как водится. Оккупировали воздух. Понятно, простых смертных в сторону.
— Вот уроды, – опять высказался Макс, на этот раз адресуя свое негодование всем управляющем органам страны. Нашли время. Полночь почти. И что им не спится?
— И есть с кем спать, да просыпаться не с кем, – почему-то сказала женщина с печальными глазами.
— Да не расстраивайтесь вы, — поддержал ее Макс. — Может быть, не надолго отложили. Поживем, увидим.
— Макс! – услышал он голос подошедшей Лизы. — Чуть не потеряла тебя.
— Ты представляешь, Лиз, пока ты ходила за своим Мураками, они отложили рейс. – Лиза недоверчиво посмотрела на табло.
— Ты что, шутишь?
— Он не шутит, – подтвердило табло, наглядно подкрепив информацией слова Макса.
— Надо же, действительно отложили, – растерянно согласилась Лиза. — Что же мы будем делать?
— Пить, – моментально отозвался еще не совсем оправившийся от вечерники Макс, которого час назад Лиза оттаскивала за уши от барной стойки, чтобы не опоздать на самолет. — Пить чай, кофе, боржоми, — поспешно исправился он под строгим Лизиным взором. — И читать твоего Мураками. Почему тебе нравятся такие занудные писатели? К тому же японские. – Макс возмущенно икнул. — Вот – журнал “Лиза” – указал он пальцем на журнал, торчащий из бокового кармана чемодана печальной пассажирки. – Интересный, с картинками. Читала хоть раз?
— Нет, не читала, но знаю, о чем в нем пишут, – Лиза потянула Макса за рукав, чтобы отвести на безопасное для пассажиров расстояние. — Я там регулярно рекламу размещаю. И, поверь, Мураками по сравнению с ним – просто зажигательный бестселлер! По крайней мере, мне так кажется.
— Вот и размещай тогда свою рекламу у Мураками!
— Макс, ну, пожалуйста, хватит! – устало произнесла Лиза. — Ты же знаешь, существует масса причин, целевая аудитория, и …. Ну почему я должна все это объяснять?
Макс замолчал и очень долго, серьезно смотрел на Лизу внимательным, подозрительно протрезвевшим взглядом.
— Знаешь, что, принцесса, – прервал он свое молчание, – ты должна отдохнуть после бала. Пойдем, я пристрою тебя в кафе, а сам постараюсь что-нибудь выяснить.
— Как скажешь. Лиза действительно очень устала. У нее не было сил спорить и что-либо предпринимать. У нее были силы лишь упасть в кресло самолета, вытянуть ноги, закрыть глаза и открыть их только в Сочи, чтобы выйти из здания аэропорта, плюхнуться в такси, и опять не открывать глаза до самого Парк Отеля. “Рейс задерживается” – совсем не вписывалось в эту идеальную схему.
Макс, на которого неожиданно сошло зарево активности, подхватил ее вещи и усадил за столик, расположенный за плетеным заборам с сушеными курицами в соломе, обильно насажанными на прутья, в заведение с явно хуторским уклоном. Через несколько минут в поле зрения появилась пиала кофе, от ее умопомрачительной дозы Лиза поморщилась, ее организм бурно протестовал против столь откровенного злоупотребления кофеином – пятая чашка за бесконечно долгий день.
— Пей, – приказал Макс, – до самолета мне тебя не дотащить, – а сам тотчас испарился.
Когда Лиза открыла глаза, Макс тряс ее за рукав.
— Ты, что это, спящая красавица? Заснула? Разве можно спать в аэропорту в окружение двух чемоданов? Хорошо хоть, что здесь официанты поблизости, хлянь, какие хлопчики! Они уж непременно присмотрят за такой прелестной девушкой. Глаз не отведешь.
Снова увидев перед собой солому и хохлатку, Лиза чуть не расплакалась, – так сильно захотелось домой. Макс невольно улыбнулся от ее кислого сонного вида.
— Хорошие новости, — сообщил он. — Говорят, до утра самолета не будет. Поэтому я, дорогая, взял на себя смелость отвезти тебя домой. Благо ехать не больше получаса. Обязательно куплю следующую квартиру где-нибудь в городе Домодедово. На станции Взлетная – мечтательно произнес он, достал из кармана бутылку Перье и сделал внушительный глоток. — Ну вот. Дальше план такой:¬
Я – сторожу здесь наш самолет, пока этот почтенный Дон не решится оторвать свою чертову задницу и не пригласит нас к себе на борт. Или попытаюсь найти другой, более легкий на подъем — поменяю билеты утренний рейс. Буду держать руку на пульсе, то есть на кнопке твоего телефона, чтобы сразу же телепортировать эту радостную весть.
Ты – мирно спишь дома и ждешь моего звонка, чтобы с новыми силами отправиться в путь-дорогу. Только будь добра, прояви солдатскую закалку по части оперативности подъема и сбора перед очередным маневром. Чемодан не разбирай, косметику не смывай, ложись спать одетой.
— Шучу, – на всякий случай вставил Макс, и, в общем то, зря, похоже из всего сказанного Лиза уловила только одно – домой. Добавлять что-либо не было смысла. Поэтому Макс, не дождавшись комментариев, сгреб ее в кучу со всеми вещами и двинулся к выходу. “Час ночи” – пробормотала Лиза – “подумать только”.

В машине играло Лав-радио. Лизе заметно полегчало, по сравнению с соломенным кафе, здесь было намного комфортней. Макс всю дорогу активно обсуждал с водителем приводы — вечная тема, в которой каждый неизменно отстаивает свою точку зрения, точно совпадающую с приводом его автомобиля. На этот раз шофер болел за задние, а Макс горячо отстаивал интересы переднеприводных водителей.
Лиза закрыла глаза. Мысль о возможности попасть домой была настолько приятной, что она погрузилась в нее целиком, как в горячую ванну с добавками хвои.
Ее опять разбудил голос Макса
— Оооо, и что мы видим? Мой попутчик все проспал. У меня сегодня миссия приводить тебя в чувства? Что-то ты совсем ослабла. Может тебе витаминов попить?
Лиза окончательно проснулась. Машина стояла припаркованой около ее подъезда. Водитель вытаскивал чемодан.
— Пойдем, провожу тебя до двери. Как пылкий влюбленный студент. Мало ли какие опасности могут подстерегать очаровательную, спящую на ходу особу в темном подъезде?
— Любая нормальная женщина заснет под ваши полные приводы, – вяло отбилась Лиза, прислушиваясь к чужому, как будто севшему голосу – голос не слушался, голос все еще спал. — Я сама доберусь, – ей вообще было не очень понятно, зачем Макс ее провожал, доверил бы таксисту. — Спасибо. Чемодан легкий. Подъезд охраняемый. Консьержка хорошая. Лифт надежный. Муж может встретить у двери разбуженный, сердитый, в трусах. А тут ты рядом с моим чемоданом. Не надо меня провожать, Макс. Пожалуйста.
Предъявленный набор аргументов убедительно повлиял на Макса. Особенно живописным показался образ потревоженного мужа. Поэтому он послушно нырнул в машину сразу после того, как Лиза скрылась в подъезде. – Ну, трогай, дружище, – со вздохом сказал он и они понеслись обратно в порт.

Консьержка безмятежно спала, оглашая холл веселым храпом. Лиза тихонько проскользнула мимо, поднялась на площадку и нажала кнопку лифта. Лифт не работал. Ни один, ни другой. Кнопка не подсвечивалась, этажи не определялись. Странно, так не бывает – не поверила она. В приличном подъезде, в элитном доме, с образцовыми консьержками… Мысль о том, что придется подниматься по лестнице, отнимала последние силы. И не в тяжелом чемодане даже было дело. К счастью, ее квартира была лишь на четвертом этаже. Лиза панически, безрассудно и непоправимо боялась лестниц. С того самого дня, когда она бежала домой после школы с желтым резиновым мячиком, который купила за тридцать копеек, копеек в Галантерее напротив дома.
В тот день лифт не работал, и Лиза скакала через две ступеньки, торопилась и ликовала, представляя, как ее обожаемый годовалый щенок Банан, лохматый, ушастый, туповатый на вид, но ужасно хитрый и сообразительный, будет скулить, подпрыгивать и гоняться за новой игрушкой, рычать, ворчать, прятать ее под шкаф и облизывать.
Она до сих пор помнила этот мячик. Он лежал около ее щенка, на коврике. Рядом с безжизненными тяжелыми лапами, и поникшими ушами, обычно торчащими как два подвижных локатора. Небольшой мохнатый комок, из которого сбежала жизнь, бурлившая как в гейзере, внезапно, не предупредив, сказав отстранено устами доктора Айболита в голубом халате – Чумка, — довольно распространенный случай, ничего не поделаешь.
Это было первое и самое страшное для нее событие, первый протест, первое бессилие, первое – “Разве так бывает?” и первое “Почему?”, на которое она так и не получила ответ.
Теперь Лиза стояла на освещенной рассеянным светом площадке. Она ненавидела сломанные лифты, она страшно боялась ступенек, как дурную примету, как предисловие к болезненным переживаниям.
— Лучше бы Макс меня проводил, – простонала она. Ноги не слушались. — Может быть, позвонить Илье? Он же муж, пусть встречает. – Но Илья итак постоянно смеется над ее детскими кошмарами. — Ладно, я буду с тобой разговаривать, – обратилась она к маленькой Лизе, которая свернулась внутри в колючий комок, готовая от души разрыдаться в любой момент — ты ничего не бойся, это просто страх, он пустой, его нельзя потрогать, его придумала ты, и ты же можешь его прогнать. Он полностью подвластен тебе, малышка, не бойся, скажи ему — Кыш!, и он навсегда исчезнет – уговаривала она себя. – Давай, Лизочка, ну, пожалуйста! Шагай.
Маленькая Лиза чуть придвинулась к ступеньке и снова остановилась.
— Нет! Туда нельзя! Там плохо, мама, мамочка!
Ее не взяли хоронить Бананчика. Папа пошел один, завернул его в тряпочку, из которой болтались кудрявые уши, положил в карман мяч и унес из дома. Потом они часто ходили на могилку вместе, в просеку за домом. Последний раз, когда Лизе уже было двадцать лет. Именно он сохранил эту традицию. – Своих не бросают, — говорил папа.
— Не думай об этом, – командным тоном развеяла Лиза едкую дымку воспоминаний. Главное, не думать. Все! Топай давай! С ума сойти, тридцать два года, а ведешь себя, как ребенок. Прав Илья, это просто распущенность.
Она набрала воздух в легкие, подтянула чемодан за ручку и быстро, почти бегом начала подниматься вверх.
— Я скоро обязательно навещу тебя, Бананьчик. Бедненький мой, как давно мы к тебе не заходили. – Вот увидишь, я скоро появлюсь, – дала она обещание своему псу, уже вставляя ключ в дверь. Облегченно вздохнув, Лиза захлопнула дверь перед носом своих страхов, которые остались разочарованно обивать порог. — Вот вам всем!

Больше не было никакого предчувствия. Даже намека на беспокойство, даже еле уловимого волнения. Она вошла к себе в дом, в свою прихожую, как обычно, споткнувшись о какие-то Ванькины башмаки, со второго раза попав в выключатель, чтобы осветить путь к гардеробу. Она ничего не заметила, не заподозрила, не почувствовала, как упало чье-то сердце и громко разбилось об пол, а в кровь ударил фонтан адреналина, мгновенно заблокировав мозг и разлившись тупым бессилием по замурованному ужасом телу.
Она ничего еще не поняла. Она была у себя дома. Наконец-то, душа вернулась на место, в родной угол, к самым близким и дорогим. Да разве может что-то сравниться с ощущением покоя, которое тихо улыбается за каждой дверью, бормочет нежные слова, целует в щеку и шепчет сонным Ваниным голосом, — Мамочка… Господи, спасибо за то, что ты подарил эту минуту. Ради нее стоило уставать, маяться в аэропорту, пить кофе в зверский дозах и подниматься пешком по лестнице. Я никогда не устану благодарить тебя, за то, что у меня есть все это.
Лиза вошла в спальню.
— Илья, Ильюшенька, — тихо позвала она. Я …. – она нащупала провод ночника и нажала кнопку включателя. — Не пугайся … это я. Остаток фразы задрожал в воздухе. Илья сидел на кровати, спустив ноги на пол, низко наклонив голову, обхватив ее руками. Рядом лежала женщина, уткнувшись лицом в подушку, спутанные черные пряди катились вниз к голым плечам и падали на спину.
Лизе показалось, что в комнате стало очень светло. Светильник источал поразительно яркий уродливый свет, он царапал глаза, раздражал и нервировал, жег, щипал и саднил, но она не могла отвести взгляд от мужа, и смотрела, неуверенно щурясь, как будто боялась ослепнуть от режущей боли. Глухая тишина завоевывала пространство, выжимая из этой спальни последние ошметки беззаботной жизни, враждебно обступала три немые фигуры, сковывая их восковой неподвижностью по рукам и ногам.
Не в силах стоять и не в силах упасть, говорить и пошевелиться, кричать или плакать, умереть или жить, дышать, убежать, Лиза чувствовала, что наполняется этой зловещей тишиной, как ядовитым зельем, от которой, единственное, что она остро понимала, ей не найти противоядья уже никогда. Остальное оставалось за пределами сознанья. Объемный смысл происходящего слабо доходил до нее. Пока мир беспощадно хлестал ее зрелищем увиденного, кромсал все, что она так любила, и швырял в грязную канаву. Огромный вихрь без разбора вырывал оттуда, поднимал, смешивал, закручивал по спирали и извергал в высоту жалкие атрибуты, обрывки, фрагменты ее счастливой жизни, бесцветные, ничего уже незначащие — его вечное “люблю тебя, котенок”; свет сапфира в колечке, подаренном на свадьбу; шлепанье Ванькиных босых ног воскресным утром, ромашки у подушки в день рожденья; его любимый щекотный поцелуй за ухо, от которого она всегда визжала, безуспешно пытаясь увернуться и большой плюшевый бегемот, под дверью палаты роддома. Неслыханная слабость тянула Лизу вниз, тошнота сдавила горло, она поняла, что неуклонно съезжает в глухую тьму, дальше из этой комнаты, прочь от реальности. И в тот самый момент, когда казалось, что зацепиться уже не за что, Илья поднял голову, встал с постели и начал приближаться к ней. Он смотрел прямо в глаза, не смущаясь, не прячась, а Лиза чувствовала, что каждый шаг отражается болью в ее висках, и что прикоснись он к ней, ее неминуемо вырвет, но Илья остановился, не дойдя пару метров, далекий, чужой, ее взъерошенный Илья с очень серьезным лицом и измученными глазами.
— Лиз, — его изменившийся до неузнаваемости голос рассек комнату. — Мне нечего сказать. Я искуплю боль, которую причинил тебе. И я прошу только одно – не торопись. Давай выйдем отсюда. Я умоляю – последнее он сказал хриплым шепотом, и Лиза поняла, что больше он просто не может говорить.
И еще она поняла, что он не умолял. И не просил. Ему трудно давались слова, но он произносил их твердо, как человек, знающий свое дело. Лиза слышала однажды, как Илья разговаривал по телефону с клиентом, которому был должен пятьсот тысяч долларов, и не мог гарантировать оплаты в ближайшее время. Четко, спокойно, не сдавая позиции. Было за что бороться. Клиент принес ему еще три контракта на два миллиона. Потрясающе. Даже сейчас он умудряется держаться на высоте. Выше ее. Ну уж нет! Последнюю партию она сыграет достойно! Она должна выстоять. Еще несколько минут нужно потерпеть, а потом…
— Может, ты представишь меня, Илья? Я хочу познакомиться с твоей подругой, – сказала Лиза.
Не знай она его, то никогда не поняла бы. Не увидела, пропустила. Как на долю секунды паника пробежала тенью по лицу, промелькнула в глазах и тронула веки. Что случилось, ты не ожидал такого вопроса от собственной жены?
— Зачем тебе это, Лиз? – она чувствовала, как не просто ему сдерживать напряжение, так и жаждущее просочиться сквозь неестественно тяжелый голос. – Давай уйдем отсюда и просто поговорим. – Илья сделал шаг навстречу, чтобы подтолкнуть ее к двери.
— Нет! – Лиза так быстро одернула руку, как будто он хотел оторвать ее. — Нет! — непреклонно заявила она. Я никуда не уйду, пока не увижу все до конца. Понятно?
Опять повисла тишина. Илья с каким-то растерянным ужасом смотрел на жену, а Лиза, ждала, считая про себя до десяти, последние мгновенья, потому что уже решила после счета десять самой подойти и посмотреть сопернице в глаза, так неестественно лежащей на ее месте, будто простынь и одеяло жгли ей кожу. В тот момент, когда Лиза досчитала до девяти, женщина приподнялась с постели и повернулась лицом.
— Ну, что ж, давай познакомимся, — она вскинула голову, отвела волосы с лица и взглянула на Лизу.
Только один раз Лиза чувствовала подобное. В горах, когда небывалой силы грохот навалился на перепонки, грозясь раздробить их в пыль. Мир свернулся в точку и, чудовищно дребезжа, лавиной снега понесся вниз, как прожорливый великан, круша, вырывая с корнями, пережевывая, перемалывая, и поглощая без разбора все, попадавшиеся на пути. Лавина прошла мимо, но очень близко, и Лиза, как немое изваяние стояла на соседнем склоне, до крови прокусив губу, и не в силах разжать пальцы, намертво вцепившиеся в лыжные палки. Это ощущение навсегда отпечаталось в памяти. Чувство конца, запах смерти, безысходности, полного осознания, что больше ничего не будет. Никогда. — Зоя…
Илья подскочил к Лизе и подхватил ее сзади. Зачем, она бы не упала, она так твердо стоит на ногах. Поверь, твой хрупкий ангелочек, витающий в облаках, способен выдержать удар под ребра. И даже со спины. И даже от руки родного человека. Еще немного, немного потерпеть. Сейчас, вот все исчезнет, куда-нибудь уйдет. Ее лицо, глаза, безжалостные, строгие, знакомый голос, губы, надменно подчеркнутые той самой деликатной улыбкой. Теперь все. Больше ничего не будет. Никогда.
Лиза отстранила от себя мужа, и вышла из комнаты. Ее немного вело, как от бокала шампанского, выпитого на голодный желудок. Она медленно прошла по коридору, заглянула в комнату Ивана, — кровать заправлена, — ах, да, конечно он у бабушки, Илья же до ночи на совещанье. Контракты, делегации, дела. Постояла около деревянной лестницы с кольцами и перекладиной – Ванечкиного спортивного уголка, где он торчал часами, качался, прыгал и висел в разных позах, как маленькая сумасшедшая обезьянка. Больше ничего не будет. Никогда.
Лиза закрыла дверь в комнату к сыну, и тихо ступая, будто боясь кого-то разбудить, вернулась в прихожую. Нагнулась, одела сапоги. Поднялась, вздохнула. Заправила прядь волос за ухо, застегнула плащ, подняла чемодан и перешагнула порог. Обернулась, чтобы закрыть дверь. В пролете у двери в спальню стоял Илья, разбитый, осунувшийся, темный. Он молча останавливал ее. Лиза тихо закрыла дверь, и ей показалось, что то, что осталось по ту сторону был уже не ее дом, а больничная палата, а она случайно попавший туда пациент, только что вышедший из-под наркоза с единственной здоровой мыслью в голове – “нужно срочно бежать отсюда”.

Она спускалась по лестнице, ступеньки давили на ноги. Она вышла на улицу, холодный воздух окатил ледяным ковшом. Ветер подтолкнул прочь, в темноту, дальше от родного дома. Ночной город поглотил ее разбитый силуэт, как отравленный десерт, вызывающий изжогу, она не вписывалась ни в одну из его улиц, она не смотрелась в свете придорожных фонарей, пролетавших машин, она не должна быть здесь, красивая женщина, одинокая, которая бредет, волоча за собой чемодан, без цели и дороги. Как давно она не ходила пешком, как долго не видела ночных улиц. В кармане разрывался телефон, неистово ворчал и трясся. Без звука, Лиза лишила его права голоса, теперь он бился как препадышный, заключенный в усмирительную рубашку.
Она чувствовала все – безумную усталость ног, невыносимый холод, тошноту. Тело оглашало полный список своих жутчайших ощущений, молчали только эмоции, чувства отгородились массивной баррикадой, непреступной стеной под названием шок. И за стеной гуляла пустота. Смертельный вакуум, без вкуса, запаха и цвета.
Какой то водитель, заинтригованный полночной женщиной с багажом, остановился и многозначительно предложил подвести. Она проскользила по нему непонимающим взглядом, опустевшим, мертвым, он сразу отстранился, дал по газам и долго еще чувствовал себя не по себе, как будто повстречал настоящую ведьму.
Она шаталась по городу всю ночь, сзади послушно трындычал чемодан, кряхтел и кашлял, переваливался от колдобины к колдобине. “Послушай, дамочка, конечно, я и создан для путешествий, но это давно переросло все грани, досталась же хозяйка, так пылко отвергающая услуги транспорта” – скрипел он себе под нос. А потом притупилось все.. Холод вознесся над остальными чувствами, больше идти она не могла. Здесь рядом должна быть гостиница – Лиза огляделась по сторонам. Берег, или Остров, кажется так. Она завернула во двор, прошла два пролета и обнаружила отель Робинзон.
Да, точно, Лиза как-то селила сюда делегацию из регионов, маленький отельчик, цены приличные, тихое место, рядом парк. Уже светало, деревья прорисовывались зыбкими очертаниями, она постояла на пороге отеля, встречая последнее утро в родном городе и вошла внутрь.
— День добрый, – проснулась девушка, услышав входной звонок
— Скорее утро, – попыталась улыбнуться ей Лиза и протянула паспорт. — Оформите, пожалуйста, одноместный, я пробуду здесь сутки.
— Вы из Москвы, — удивленно констатировала девушка, открыв паспорт на месте прописки. – Ну хорошо, заполните, пожалуйста, вот эту карточку, и добро пожаловать в отель Робинзон.
“Как символично”, – подумала Лиза. “Вот на одного Робинзона стало больше. В отеле заброшенных ветром отшельников.”
Она заволокла чемодан в номер и закрыла за собой дверь. Опустилась на стул и стащила с ног сапоги. Как призрак прошла по номеру и опустилась на кровать. Она еще долго сидела, не шелохнувшись, неподвижными, темными глазами глядя сквозь морской пейзаж в изумрудной рамке на стене, туда, за горизонт, где море уходило в небо и растворялось в свободном слиянии двух стихий. Не раздеваясь, Лиза прилегла на бок, и, не отводя взгляд от горизонта, побрела навстречу притягивающей бесконечности, мягко ступая по ласкаемым солнцем волнам, дальше, дальше от берега, пока тихая колыбель моря не укачала ее в своих объятьях.

…………………………………………………………………………..
День начался ужасно. Сначала Ирина принесла ему кофе без сахара, да еще явно не Альта Рика, единственную марку, которую он уважал. От отвращения Джон вскочил, выбежал из кабинета, пронесся по приемной, и, схватив ведро для мусора у Ирины под столом, с наслаждением выплюнул гадкую жидкость. Конечно, он сделал это специально, с тем, чтобы его милый ассистент впредь не позволяла себе так отравлять ему рабочее утро. Но Ирины на месте не оказалось, что еще больше взбесило Джона, как воздушного гимнаста, проделавшего в воздухе впечатляющий трюк, и обнаружившего, что в зале пусто.
Он разочарованно вернулся в кресло, схватил со стола карандаш и начал нервно крутить им в руке, с трудом сдерживаясь от желания запустить в огромную пальму в углу кабинета. Это разлапистое существо темно-зеленого цвета всегда вызывало у Джона крайне негативную реакцию и частенько страдало от его налетов. Как оно умудрялось оставаться в живых, оставалось загадкой. Как-то Джон швырнул в него дыроколом. Воткнул линейку в землю в порыве ярости. Он мог вылить под корень чашку горячего чая, и, разговаривая с коллегой, задумчиво теребить лист, отрывая от него маленькие кусочки. Джон любил вешать на пальму все, что попадалось под руку, желтые бумажки, очки, кружку Нескафе, зонт, гирлянды из рекламных флажков.
Пальма не нравилась Джону, она была его злейшим врагом, раздражающим элементом. Однажды, после не вполне удачной встречи с клиентом, Ирина услышала страшный шум. Она нашла начальника в углу, он прыгал вокруг пальмы, как орангутанг, орал и размахивал руками, выпятив губу и брызжа слюной, осыпая ее проклятьями, смешав в кучу все формы изысканных ругательств на двух языках.
Они постоянно противостояли друг другу – Джон поливал многострадальное древо из шланга грязных эмоций, пальма продолжала жить. Все шло к тому, что дерево нужно было срочно убирать из кабинета.
Так однажды и поступила Ирина, поняв, что отношения экзотического растения с ее экзотическим начальником складываются не лучшим образом и пора принимать меры. В один прекрасный день пальма из кабинета исчезла. То, что началось потом, стало кромешным адом. Оказалось, не смотря на патологическую неприязнь к тропическому гаду, Джон успел попасть в страшную от него зависимость. Начальник хандрил, гундел, постоянно жаловался на что-то, обижался на сотрудников, бранил Ирину и однажды даже пришел на работу после обеда. Бизнес практически встал. Видимо, пропитав растение собственной желчью, Джон вступил с ним в странную кармическую связь. Это стало еще очевидней, когда, сбившись с ног, Ирина отыскала-таки бедного изгнанника в другой компании, обитавшей на три этажа ниже, куда его выгодно пристроил офис-менеджер, обменяв на моющий пылесос.
На пальму было страшно смотреть. Сухие листья свисали вдоль ствола унылыми плетьми. Она больше походила на гигантский кактус, вступившей в неравную борьбу с сибирскими морозами. Опоздай Ирина чуть-чуть, и дерево бы списали еще ниже, обменяв на хорошую половую тряпку. Ира вклинилась как раз на этом этапе, купила счастливым владельцам новый моющий пылесос (чем привела их в несказанное удивление) и забрала депортируемого на родину. Дерево сразу пошло на поправку, Джон тоже пришел в норму, и больше они не расставались. А, учитывая то уважение и благоговение, с которым к древу стали относиться все сотрудники компании Студио Ру, пальма выросла до гигантских размеров, расцвела, и заколосилась. — Зато теперь мы знаем, где спрятана Кощеева Смерть – выразилась Ирина о своем начальнике, чем ознаменовала конец истории, переросшей в очередную компанейскую байку.
Затрубил телефон. Джон наклонился и взглянул на циферки в окошке. Номер прямой, значит Ирина, обычно принимающая вызовы, еще не вернулась на место, Shit!, и звонок пошел ему.
— Привет, — торжественно сообщил он трубке. — Джон Брайвер слушает вас!
— Кто вы есть? – переспросил он. — А,..Канашкин Игорь Николаевич? О, great, рад слушать вас – годами вычеканенная привычка мгновенно нажала переключатель “Партнер” и голос Джона приобрел глубокий и значительный оттенок. Джон мог орать на сотрудников, рвать в клочья договора, напасть на пальму, но в любой ситуации с партнером или клиентом он был безупречен, как знаменитая американская улыбка, всегда плещущая вымученным оптимизмом, и лишь со временем оставляющая на лице след из карикатурных морщин.
— Как мне знается, Лизавета ваш project manager? – быстро нашелся Джон. — Понимаете, наши дорогие партнеры контактировать с их project managers, и решать успешно все вопросы. Лиза отличный профессионал, — второе правило Джона – в разговоре всегда усиливать акцент, действовало безотказно на территории бывшего СНГ. Джон давно это приметил. В России еще во многих слоях общества сохранилось особенное отношение к иностранцам, как к божественным коровам, на грани трепетного поклонения. Джон не понимал почему, в большинстве своем русские казались ему необычайно талантливыми, многогранными людьми с огромным сердцем и непостижимой душой, намного богаче и прекрасней, чем многие другие представители человечества, которых он встречал во всех частях света. Но факт оставался фактом. Принадлежность к иностранному братству была хорошим козырем даже в самой плохой игре.
— О, точно! Она улетела на Сочи, но должна быть обратно через три дня. – Джон слегка отвел трубку и завращал глазами в сторону пальмы, показывая ей, как опостылел ему Коняшкин.
— Вы хотели повстречать именно меня? – у Джона появилось почти физическое ощущение, будто пиявка впилась ему под кожу. Он даже почесал руку в районе локтя. — И прямо сегодня? – Shit, как Лиза с ним работает? Надо дать ей сверх бонус. — ОК, но вы понимаешь, я все-таки директор, — с отчаянным задором хохотнул Джон. – Боюсь, я имею много встреч, я должен проверить с мой ассистент. “Devil !, где черт возьми Ирына!? Ни за что не ввязался бы в эту глупую затрату времени. Просто бы не взял трубку. Нужно запомнить этот телефон, чтоб больше никогда…”
— Очень срочно? Важный разговор? Ценную информацию? Без Лизы даже лучше? – Джон исчерпал надежду просто так избавиться от неприятного собеседника и, уже ничего не понимая, как попугай повторял за Коняшкиным урывки каких-то фраз.
Ему определенно не нравился этот человек. У Коняшкина была крайне необычная манера ведения разговора. Джон не видел его сейчас, но ему казалось, что, говоря, тот постоянно ерзает на стуле. Он попытался припомнить, как он выглядит, в памяти рисовался размытый силуэт, внушительный, солидного вида, но обязательно ерзающий на стуле, или мнущийся на месте, если рассмотреть этот объект в стоячем виде.
— Хорошо, я согласен, – поставил точку Джон и открыл дневник. Он так хотел закончить этот отдающий болотной тиной разговор, интонация которого вызывала все большее отвращение, что даже забыл про эффектный акцент. — Жду вас завтра после четырех. Поговорим при встрече.
Джон опустил трубку. Что-то было противное, то, что хотел донести ему Коняшкин. Джон пытался теперь распознать тревожные сигналы, исходящие из липких фраз, намеков, интонации этого скользкого типа, но то ли его заморский мозг не улавливал сути, то ли суть умышленно была погребена где-то на дне, и сейчас ему лишь давали пополоскать ноги. Так или иначе, но день был безнадежно испорчен. Джон почувствовал, как девятый вал, в нем поднимается неуправляемая сила. – Уууууу, – протяжно промычал он. Кулаки сжались, брови поползли навстречу друг другу, лицо насытилось интенсивным пунцовым. В его человеческую оболочку вселился хищник. — Рррррр – прорычал он и вскочил с места. — Иррррына!!!
В приемной по-прежнему было пусто, и он, как коршун, понесся дальше, в недра офиса, голодным кличем оглашая просторы – Иррра!!!
Офисные помещения не поражали обилием персонала. Народ был готов к “атакам с неба”, и при первых сигналах опасности самые опытные мгновенно уходили под землю. Погружались в лифт и спускались на первый этаж, там был буфет. Или уходили в туалет.
Но сегодня даже таких товарищей на рабочих местах было не много. Большинство только пытались оторвать свинцовые головы от подушек, жадно поглощали минералку, подруливали к офису, посасывая Антипалицай. Похмелье от вчерашней вечеринки долбило тяжелой кувалдой, не щадя никого. Те же, кто все-таки нашел в себе силы прийти с утра, особого интереса для Джона не представляли. Какой толк в курьере? Или в помощнике администратора? Джон даже не помнил их имен. Поэтому директор покружил по территории, но так и не смог найти жертву, чтобы выпустить когти. “Кто-нибудь работает в этой компании?! И ведь ни черта с ними не сделаешь!” – возмущался он про себя.
Когда-то свеженький наивный Джон пытался бороться с этой известной русской особенностью – опаздывать на работу после бурно проведенного накануне вечера. Сильно опаздывать. Или вообще позвонить и сказать, что отравился пищей из Макдональса (наглость какая, учитывая, что Джон американец) и прийти после обеда. А иногда и просто доложить – мне плохо, я вчера напился. Таким же невинным голосом, как “Ой, в лужу наступил!”. И появиться только на следующий день, усталым, мутным, с зелеными кругами под глазами, но с таким видом, как будто выиграл турнир по боксу, защищая честь родины. И со всем этим дерьмом Джону пришлось смириться! Джону, с его готовностью работать сверхурочно от заката до рассвета и расшибиться в лепешку ради любимого дела. Джону, с его тотальным помешательством на собственном бизнесе.
Джон вздохнул и уже решил вернуться в гнездо без добычи, чтобы вцепиться в пальму, когда вдруг почувствовал запах крови. В углу он разглядел дизайнера Свету, она всматривалась во внутренность своего компьютера. Он подлетел со спины и остановился как вкопанный, застав дизайнера за довольно странным занятием. Вместо красочных изображений двадцати дюймовый экран заполнял сухой текст, медленно ползущий вправо, в такт равномерному отстукиванию клавиш на клавиатуре.
— Чем ты занымаешься? – поинтересовался Джон. — Пишешь книги?
Света вздрогнула и оглянулась. Она довольно долго молчала, переводя взгляд с экрана на директора, наконец, утвердительно кивнула. – Да, Джон, я пишу книгу.
Джон выпучил глаза. Его изящный полет прервался, и он камнем рухнул на землю. Он не ожидал столь вызывающего ответа от своего скромного исполнительного дизайнера. В рабочий день, в лицо начальнику, не моргнув глазом, она бесцеремонно заявляет, что пишет книгу. Вместо того, чтобы дорабатывать дизайн плаката к моющему средству Туалетный Утенок. Джон просто не знал, как отреагировать. Часть того импульса, с которым он только что внедрился в дизайнерский отдел быстро угасала, компенсируясь негодованием и неподдельным интересом к тому, что он так сходу угадал род ее занятий первым всплывшем в голове вопросом.
— Мой дрюг, — подсобрался Джон, нащупав нужное русло разговора и снова распушил хвост. — Я плачу тебе деньги, чтобы ты рисовала дизайны. Мы нэ издательство, если ты нэмножко позабыла. Мы делаем рекламу, мы продаем креатив.
— Я знаю, Джон, — глядя в глаза начальнику безгрешным взглядом младенца, ответила Света. — Я создаю прекрасные дизайны, я не опаздываю на работу даже после масштабных пьянок, я никогда не подвожу тебя, я ценный сотрудник. Но я пишу книгу. В любую свободную минуту, я открываю файл и пишу книгу. Некоторые болтают по телефону, кто-то торчит в курилке, копается в интернете или пьет кофе. А я пишу книгу. По двадцать минут в день. Я не могу по-другому. Если ты не в состояние смириться с этим, можешь меня уволить.
Джон был в шоке. Его поразила спокойная непреклонность, с которой Света произнесла каждое слово. Ей что, не дорога работа?
— Зачем тебе это? – совсем сбившись с толку, спросил он. — Что ты будешь делать с этой пысаниной потом?
— Джон, ты прекрасный директор. И ты гениальный человек. Но твой гений идеален для сегодня. В этом месте и в это время. Реклама – твое королевство и ты в нем король. Я же хочу оставить что-то на будущее. Некоторые люди думают о будущем, ты что-нибудь слышал об этом? – мягко улыбнулась она.
— Люди думают о будущем? – теперь Джон почувствовал, что ему наступили на пятку. — О чем ты говоришь? Мир живет сегодняшним днем. Теперь, как никогда ранее! – Джон и сам не раз думал на затронутую тему. Он почувствовал новый прилив, глубоко вздохнул и, забыв обо всем, его, как бревенчатый плот, понесло в потоке собственных слов.
— Кто будыт потом читать современные книги? Да они так щедро напычканы слэнгом, который уже через десяток лет станет пошлым, прэсным, невкусным, нэактуальным и уйдет на помойку вместе с произведениями, в которых щеголял. Все эти клюбиться, тусоваться, забэй, отлэй, … Ты уверена, что эти слова не выдут из моды, и уже очень скоро не будут смотреться как плесневый батон в новой хлебнице? — Ты посмотри, как сэйчас пишут! – Да потому что закончился век Достоевского. Все! Капют! Началась эпоха рекламных слоганов. Call to Actions. Коротких предложений. Обрывочных фраз. Ясных, четко сформулированных. В которых продается каждое слово. Внедряется в мозг. Впечатывается в подкорку и прописывается там. – Ха! Ха!
Света вгляделась в лицо Джона, отметив, что тот уже не с ней. Их чокнутый Джон обладал уникальной способностью путешествовать в разных мирах. С расширенными горящими глазами, разводя руками в разные стороны, он плутал где-то вдали, как странник, пробираясь сквозь трущобы мыслей, к манящему песчаному брегу.
— Врэмя улетает с бэшеной скоростью, — самозабвенно вопил он, — а мир бистро и неотвратимо стареет. Прогрэсс! Цивилизация! События, предметы мылькают перед глазами как серпантин, списываются со счетов, молниеносно теряют значимость. А с ними теряется значимость людей. Профессор Мельниченко, что он изобрел? Резонансный асинхронный двигатель? До свиданья. Проехали. Слэдующий! Кто вспомнит его имя через пять лет? Кто слышал о нем сегодня? Вот видишь, в этом мире теряются люди. Их вклад, цель, роль. — Джон сделал паузу и сокровенным шепотом, как добрый сказочник, провозгласил. — Остается одно. Сейчас! Момент, когда ты съел этот долбанный гамбургер, и, натянул на себя презерватив фирмы Durex, чтобы совершить со своей женой, пахнущей ароматом от Chanel, великий древний обряд на итальянском матраце MARIANA’S ,. — Джон оборвал свою речь, вернулся в себя, и начал недоуменно оглядываться, как материализовшаяся из другого измерения сущность. – Так вот, о чем это я? – поискал он глазами точку отсчета, и, встретившись глазами со Светланой, заключил:
— Забудь об этой затеи, дружище. Думай, как продать жидкое мыло Туалетный утенок!
Джона на удивление разгрузил разговор с дизайнером Светой. Может быть потому, что его назвали гением, и еще королем рекламы. Или потому, что он выговорился. В общем, на Ирину он уже не обижался, вернулся в кабинет умиротворенным, как после утренней молитвы, подошел к пальме, дружелюбно ее потряс и уселся на место, раздумывая, каким бы важным руководящем делом заняться сперва.
Залился мелодией мобильный телефон. Макс – высветилась подсказка. Джон принял вызов.
— Прывет! — поприветствовал его он.
— Привет, Джон. Не беспокою?
— Нет, рад слушать, дружочек. Как дэла там, в Сочи? – Джон действительно был рад поболтать с Максом.
— Джон, извини, не могу ни до кого дозвониться – как то мрачновато откликнулся Макс. -Дело в том, что Лиза не со мной. Я улетел один. Она вышла сегодня на работу?
— Лиза? Джон пытался переварить услышанное. — Как не с тобой? Ты потерял Лизу? Она опоздала на самолет?
— Нет, Джон, — голос Макса совсем осип. Она должна была приехать. Мы договаривались. Но потом все оборвалось. Ее телефон. И дома никто не отвечает. Я думал застать ее на работе. – Макс угрюмо замолчал. Может быть, я сгущаю краски, но, Джон, напряги, пожалуйста, отдел кадров. Пусть они выяснят, что случилось. Дозвонятся мужу. Мне очень не нравится то, что происходит. Пожалуйста, сделай это для меня.
Джону стало жалко Макса. Ну почему он так расстраивается. Найдется их пропажа. Проспала. Опоздала. Передумала, в конце концов! Она же менеджер!
— Ок, Макс, – дал он обещание. — Все организуем! Звони через часик, у нас будет информация. – Джон поморщился, вспомнив, что из всей компании к полудню присутствует только он, его ассистент и дизайнер Света. Да еще курьер забрезжил где-то вдалеке. — Все сдэлаем! – преувеличенно бодро пообещал он и отключился от Макса.
— Клянусь, первый, кто появится сегодня в офисе, займется этим делом. В наказание! – решил Джон.
Работать не хотелось. Как-то глупо работать директору фирмы, когда все подчиненные со спокойной совестью отсыпаются по домам. Джон откинулся в кресле и стал ждать своих сотрудников.
В кабинет вошла Ирина.
— Джон, — обратилась она. — Только что звонил Лизин муж. Очень встревоженный. Сказал, что в Сочи она не улетела, но дома ее тоже нет (кажется, у них там стряслось что-то, на семейной почве). Очень надеялся застать ее на работе. Просил перезвонить, как появится. Ты ничего о ней не слышал?
— Я слышал о ней уже три раза за это утро, – задумчиво пробурчал Джон. От трех разных мужчин. Но, боюсь, это не прояснит ситуацию.

…………………………………………………………………………………………….
Когда Лиза проснулась, на отель Робинзон уже наступали сумерки. Она долго не вставала с постели, глядя, как по безликим стенам прохаживаются серые тени. Далекие звуки города слабо просачивались в эту комнату, как редкие лучи света пробиваются в дремучие заросли, робко, неуверенно, и, находясь внутри, кажется, что солнца нет вообще. Солнца нет, она видела его вчера с утра, но так и не успела насладиться простым величием, бесстыдной наготой, от которой слепнут глаза, весельем, с которыми оно добродушно купало в своих лучах рыжий осенний день. Но на солнце ведь никогда не хватает времени. — Жаль, что я не встретила тебя сегодня – подумала Лиза. Видишь, я пришла, а ты уже уходишь. — Ты правда уходишь? – спросила она. Темные тени забегали по стене, картина в рамке расползлась одним неразличимым пятном. – “Пока” – сжала ладошку Лиза. “Пока, солнышко, приходи завтра.” Глаза залили слезы, очертания предметов померкли, размокли и растеклись. Боль пришла ночью, когда она спала, бесшумно, украдкой вползла внутрь и слилась с ней, заполнив все живое мучительной чернотой. – Мне больше не поправится, – тихо сказала Лиза. — Мне не справиться с тобой на этот раз. Ты победила. Царствуй. Теперь я твоя.
Она закрыла глаза, и долго лежала без единого звука. Из-под темных век текли слезы, Лиза вытирала их кулаком. Ее бил озноб. В ногах лежало одеяло, но не было сил подняться и натянуть его на себя. – Теперь я знаю, что такое горе, – подумала Лиза. — Так земля несет на себе океан. Сдерживает стихию, ей не подвластную. В контурах своих берегов. Затопившую ее холодными водами. Бремя, которое все время есть. Мне не избавиться от него уже никогда.
Предметы вокруг потерялись. Густой мрак стер их силуэты, лишь изредка впуская мелькающие огни проезжавших машин, спешащих домой после рабочего дня. В том мире, который еще вчера принадлежал ей, и где сегодня ей не нашлось места. — Уходи, ты же видишь, здесь все по-другому. Здесь прочные семьи, и крепкие узы, счастливые лица, улыбки, и смех детей. Здесь любят праздники и все друг другу рады. Уходи, ты ведь понимаешь, здесь все не так. Не так как у тебя…
Мама сказала однажды про Илью.
— Знаешь, Лиз, он хороший парень. Но любит тебя странной любовью.
— А что, ты знаешь много разновидностей любви? — Лиза тогда возразила, да и вообще не поняла, что мама имела в виду. И к чему она все это.
— Конечно. Любовь имеет бесконечное множество цветов, вкусов, оттенков, – мама наклонилась и чмокнула Лизу в макушку.
Они сидели на кухне, мама месила тесто на пироги.
— Я тоже не сразу поняла это. Можно любить светлой любовью. Как садовник любит цветы в своем саду. С добрым прищуром, с морщинкой у глаз. Можно любить неистово, остро, натощак. Так проявляется чувство голода. Так рождается страсть, – с наигранной таинственностью поведала мама. — Можно любить спокойно, безгранично, целостно. Так любят детей. Множество возможностей, поверь. Мама звонко хлопнула тесто ладонью. – Любовь действительно великий дар. Ты только не обижайся. Безусловно, Илья тебя любит, мужчины никогда не женятся просто так. Но мне природа его любви не знакома.
— Нет, ты все-таки объясни, – продолжала пытать ее Лиза. — Опиши на своем художественном языке. Как он меня любит? Мне, правда, интересно.
Мама отложила тесто, присела и задумалась.
— Он любит тебя, как воду в колодце. – В нее можно заглянуть и увидеть зеркальную гладь и собственное отражение. Издалека. На глубине. — она спохватилась и снова принялась за тесто. – Черт меня дернул, Лизок, завести эту несносную тему. Это просто ассоциация, знаешь, я ведь поэт. И ты у нас такая же, поэтому и работаешь в рекламе.
— А как ты папу любишь? — не унималась Лиза.
— Как апельсин. Отличный фрукт, только косточки выплевывать нужно, – смеялась мама.
— А Ваньку?
— Как воробушка.
— А меня?
— А тебяяяя? — мама поднялась, подошла к Лизе и обхватила ее руками. Они пахли дрожжами, и с них сыпалась мука.
— Мамочка, не надо – отмахивалась Лиза.
— А тебяяяя, я вот как люблю! – она крепко-прикрепко обняла дочь. — И воот как! Иииии вот! — Лиза завизжала. — Поняла? Или еще показать?
“Я тоже тебя люблю”, – сказала Лиза в темном пустом номере отеля Робинзон. – “ Как дочка любит маму. Только я ничего уже не смогу поделать. Прости меня, пожалуйста”.
Она медленно поднялась на постели. В голове шумело, яркие пятна облепили глаза.
— Сейчас, хорошо, потихонечку. – Лиза встала на ноги, ее трясло как осинку под дождем. — Нужно выйти отсюда, – она дошла до ванны и упала на колени, оперевшись рукой на унитаз. — Боже, как же плохо – рвотные спазмы сдавили горло. – Ну все, все, ну хватит, — ей опять стало дурно, – все, пожалуйста, не надо..
Ее жестоко рвало, какой-то бесцветной жидкостью, вперемешку с всхлипами и рыданьями, слезами и соплями. Потом все закончилось. Лиза отползла, прижалась спиной к стене и долго сидела так, уронив голову на колени. – Пойдем, нужно выйти. Здесь плохо, пойдем, пойдем. Она умылась, стараясь не смотреть на отражение в зеркале, открыла чемодан, натянула на себя джинсы и свитер, одела куртку и вышла из номера.
Девушка на ресепшн, объясняющая что-то сменщице, испуганно посмотрела на Лизу, с трудом узнав в ней въехавшую вчера ночью элегантную леди. – Может быть, она наркоманка, Наташ? Эта та загадочная женщина, из 301-ого. Смотри, в общем, повнимательней с ней.
Город изменил свой облик. Белый снег беспечно играл в свете фонарей, и казалось, что жизнь началась два часа назад. До чего же стены уродуют реальность. Маленькие квадратные помещения, ячейки с крошечным убогим окном – туннелем для света и воздуха. Лиза запрокинула голову, глядя на россыпь звезд, блестящих как роскошное ожерелье на черной бархатной коже неба.
Она смотрела на звезды, пытаясь отвлечься, но они смеялись над ней и кружились в бесшабашном танце, она вглядывалась в темноту улиц, но сквозь сумерки ей навстречу проступали только два надменных силуэта, она долго бродила по улицам, но в памяти то и дело проявлялась одна картина, — ее спальня, где в ошеломляющей неподвижности, остались для нее Илья и Зоя. Улица закончилась, и Лиза прошла сквозь кованные причудливые ворота.
В парке было пусто. Симпатичные белые дорожки мягко освещались сказочными фонарями. Поддавшись необъяснимому порыву, Лиза подошла вплотную к фонарю, обхватила его руками и дотронулось языком. Язык не прилип. Даже не попытался прилипнуть. Странно, а так похожи на металлические, — подумала она. Наверное, краской покрыли. Лиза вспомнила, как в детстве не раз попадалась на удочку своего любопытства, точнее попадался язык, который в зимние морозы и был предметом эксперимента на тему “прилипнет / не прилипнет”. И не смотря на то, что частенько эксперимент заканчивался неудачно, с характерным только детству упорством, она, и ее друг Васек, продолжали чинить испытания несчастному органу.
Видимо, это был один из способов познавания мира. Дело тогда окончилось печально, оба оказались прикованными к металлической афише около клуба, к которой безнадежно прилипли языками и, уже осознав всю тяжесть положения, ревели в два голоса. В таком виде их и застала Васина мама, тетя Надя, возвращавшаяся домой с работы. Она ахнула, побежала в клуб за теплой водой, и по очереди поливая их из кружки, вызволила пленников. Тогда Лиза раз и навсегда выучила, что Язык на морозе лучше не высовывать, и что в фильме Смерть среди айсбергов играет Ричард Харрис, что-что, а афишу она рассмотрела внимательно.
Воспоминания детства отвлекли от мрачных мыслей, она вернулась в одинокий парк, где ее поджидало настоящее со своей безжалостной правдой и черная боль снова впилась ей в грудь.
— Нет! Какого черта! — Лиза топнула ногой. На смену боли приходил гнев.
— Подонок! Жалкий ублюдок!
Она резко отвернулась от фонаря, свернула с дороги и шагнула в сугробы.
— Сволочь! Кабель! – яростно топтала она снег ногами — Низкая тварь!
Лиза уходила все дальше, сапоги уже были полны снега, он противно обжигал ноги, а она, не замечая ничего вокруг, нещадно месили сугробы ногами.
— Что ты сделал с нами?! Что ты сделал со мной?!
Внезапно на пути ее образовалась странная фигура. Огромный снеговик безучастно торчал ветками и сверкал в темноте морковкой. Лиза с ненавистью посмотрела на него. Несколько мгновений она разглядывала его обледенелую физиономию. Он явно не был шедевром (а может быть ей так казалось сегодня), по крайней мере теплых чувств он у нее не вызывал и она, размахнувшись, со всей силы ударила его кулаком.
— Ничтожество! — Похотливая тварь! — у снеговика отвалилась правая рука.
— Животное! — наотмашь врезала она по голове
— Я подарила тебе самое дорогое! – проходящий мимо мужчина в изумлении остановился, всматриваясь в странную картину, где недалеко от дороги обезумевшая женщина неистово колотила большого снеговика.
— Я так любила тебя! Слышишь? Я родила тебе сына! Самого прекрасного на свете!
“Лиза, Лиза, что ты творишь!” – подало слабый голос Воспитание.
— Мразь! Чудовище! Я же свитер тебе связала!
“ Лиза, Лиза, держи себя в руках” – крутилось рядом Приличие.
— Я же носила твой дурацкий лифчик с букашкой на бретельке!
“ Тише, успокойся, не надо так шуметь!” – шептало Целомудрие
— Да пошли вы все к черту! – что было сил закричала она, и голос сорвался на хрип. — Засуньте свои советы в свои вонючие правила!
Благоразумие, уже собравшиеся вмешаться, поспешно отползло назад и спряталось за Сомнением.
— Я всю жизнь жила вашими советами! – как сумасшедшая орала она. — Я всегда сдерживала эмоции. И что?! Счастлива я теперь?! Оставьте меня в покое. Я так устала от вас. Я так устала…Лиза опустилась в сугроб.
— Как мне жить дальше, Илья? – еле слышно прошептала она. — Как мне доверять людям? Что ты оставил мне кроме страха и боли? Чему мне учить Ванечку, ведь я больше не во что не верю.
Слезы застелили глаза соленым озером. Она лежала в снегу и безудержно рыдала. Как маленькая девочка, захлебываясь, с отчаянной икотой, она все бубнила что-то себе под нос, не замечая мужика, холода и черного неба, наблюдавшего свысока и скатившегося одинокой звездой на горький от ее слез снег.
— Что ты наделал, Илья? Ну что же ты натворил?
Мужчина, потрясенный актом вандализма над детским творчеством, уже собрался было вызвать милицию, но внезапно вспомнил о бараньих ребрышках, с морковкой и луком, обещанных на ужин дражайшей супругой, плюнул в сердцах на спятившую бабу и поспешил домой.

Лиза не стала звонить Максу. Что она сможет ему объяснить? Что разбуженный муж и правда встретил ее в трусах, но с подругой в постели? Теперь понятно, откуда берутся анекдоты. Над которыми больно смеяться. Она посмотрела еще раз на морской пейзаж в отеле Робинзон и все стало ясно… Сутки пребывания в отеле истекли, она выписалась на радость настороженной администраторше, приехала в аэропорт, села на ближайший рейс, и прилетела в Сочи.
Спроси, как она добралась, Лиза бы растерялась. Путь от Робинзона до Адлерского аэропорта проходил сам по себе, будто без ее участия, дорога перестала иметь значение. Как осенний листок, сорвавшись с ветки, подчиненный целиком уносящему порыву ветра, она неслась с машинами, потоками, поднялась к облакам и соскользнула на землю.
В Адлере Лиза взяла такси и, обратившись к водителю с просьбой, — Назовите гостиницу в Сочи, недалеко от моря, но не Реддисон – получила Чайку, хороший полупустой отель, сонно переживающий туристическое межсезонье.
Кавказская осень пленила Лизу. После Москвы, нехотя выглядывающей из потертого снежного тулупа, желто-оранжевое Сочи нарядно пестрело мандаринами и хурмой, дурманило запахом печеных каштанов. Притихший пляж, поглощенный своей усталостью, томно дремал под мягкое мурлыканье моря. Погасли фонари, умолкла музыка, размылась суета, застыла жизнь. Оставив место триумфальному закату и гимну гор. Ушла жара, остыла, отдышалась, позволив свежести насытить город воздухом с привкусом карамели. Блаженная тишина, разлитая по побережью, для тех, кто умеет думать, созерцать и восхищаться. Сезон мечтателей. Для тех, кто во что-то верит.
Лиза больше не верила. Она сидела на лежаке, в теплом свитере, натянув на ладони рукава, и не могла согреться даже в прелестных лучах сочинской осени. Она решила отложить работу и все еще оставляла телефон без внимания, даже не брала его из номера. Теперь они жили каждый своей жизнью, как будто поссорились. Он, “скрипя сим картой”, продолжал работать, как порядочный клерк, отчаянно цепляющийся за место и упрямо игнорирующий слухи о возможном увольнении, в надежде дождаться лучших времен. Она, просто потому, что не могла. Не могла найти силы, чтобы подняться, встрепенуться, помириться с преданным другом с большими космическими связями и попросить его, наконец, соединить с винным магнатом, к которому она и прилетела на винный заводик, расположенный где-то у подножья сочинских гор, в селе, название которого даже не помнила, но адрес был у нее на факсе в боковом кармане ее капризного чемодана. Но она не могла. И поэтому, по всей видимости, отдыхала в Сочи.
Так проходило время. Вздрагивая, как в лихорадке, и растворяясь в забытье. Как звук, который невыносимо терпеть. Скрежет, скрип, от которого никуда не деться. Один бесконечный маршрут – ванна, пляж, прибрежные камни, кафе, чашка кофе, пустой номер, провал, сон.
Где-то на этой карусели Лиза проснулась и поняла, что сейчас захлебнется. Утонет в одиночестве. Еще не зная, куда отправиться, она собрала вещи, и вышла из номера. Сдала ключ, сказала на ресепшн, что отъедет по делам. Спустилась на пляж.
Все было также, как вчера. Солнце подмигивало морю, то появляясь, то исчезая за грудами облаков. Бирюзовые волны набегали на камни, пытаясь дотянуться до ее ног. Ветер был сильнее, чем обычно, но достаточно теплым, пряным, с запахом чистоты и свободы.
Катились слезы, за последние несколько дней их присутствие стало такой же неотъемлемой частью, как дыхание или ходьба. Лиза села на корточки, поймала ладонью волну и поняла, что прощается с морем. Ничем необъяснимое чувство, но такое же прозрачное, как вода, утекающая сквозь пальцы. На мгновенье оно захлестнуло потоком страха, но вскоре сменилось уверенностью, которая принесла небывалое согласие и смирение.
Лиза больше не плакала. Она расположилась недалеко от кафе на лежаке под мохнатой шапкой из пальмовых стеблей. Ветер перебирал ее волосы, обволакивая соленой влагой. Нелепая покорная решимость, новое чужеродное чувство, теперь наполняло ее до краев, и она, затаив дыхание, вслушивалась в его противоречивую смесь, непостижимую и притягательную, как солидарность флейты и барабана, сочетание тихой заводи и темного омута.
Телефон вернул ее из забвенья и проинформировал о прибытие нового сообщения слабым смятенным писком. Лиза покрутила его в руке и нажала кнопку прочтения. На зелененький экраньчик вывалился нескончаемый список из звонков и сообщений, она прочитала только верхнее.
— Лизочка, это Джон. Отзовись, детка. Тебя искать весь мир. Ты всем нужна. Му God, будь умником, вернись.
Как странно, что именно от Джона она прочитала последнее сообщение. Да он в жизни ей не писал. Неужели правда волнуется? Лиза положила телефон. Последняя связь с землей… Она улыбнулась, вспоминая своего начальника. Какой же он милый, в самом деле. Даже когда буянит, шумит, рвет на себе волосы и взывает своему богу Oo, my God!
— Май Гад, — повторила Лиза, с точностью скопировав американский акцент Джона. – Гад…
Она открыла сумку, достала ноутбук и провела по его гладкой поверхности. Там, за двумя паролями и тремя дверями, лежал путь к ее интернетному другу, которого звали Гад. Взяла в руки телефон. — Сегодня среда, 25-е – напомнил он ей.
Лиза загрузила компьютер и по мобильному подключилась к системе.
— Гад, откликнись! – как камень в воду, бухнулось письмо в виртуальную бездну.
Тишина.
— Гад, пожалуйста, мне очень нужно поговорить! – система проглотила новое послание.
Гад не отвечал. Она убрала руки от клавиатуры. Обида свела горло, она еле сдержала слезы. Лиза хотела поговорить именно с ним. Только с ним, с умным, рассудительным Гадом, которого она никогда в жизни не видела. Только ему она сможет все рассказать, и , наверно, попрощаться.
— Гад, пожалуйста, ну где же ты ходишь? Ты так нужен мне!
Тишина.
— Позови его, ну что тебе стоит, – с чувством попросила Лиза свой блестящий ноутбук, гладкий, безупречный, равнодушный кусок железа, который никак не хотел соединить ее с Гадом.
— Пип, – вякнуло сообщение. — Хочешь меня прочесть?
— Невероятно, – произнесла Лиза и чмокнула ноутбук в уголок экрана.
— Привет, Лиз, ты что, уже разделалась с работой? —
— Гад, как я рада! Только, пожалуйста, не уходи. Не пропадай, обещаешь? – она вцепилась в своего друга с таким же отчаянием, как пятилетний ребенок обхватывает кольцом за ногу уходящего из семьи папу. Крепко-накрепко, но бессильно, папа ведь все равно поступит, как ему хочется.
Боже мой, сколько времени она не общалась с людьми? Три дня, пять дней?
— Я никуда не уйду. Обещаю. Говори, что случилось.
Ну вот, проницательный Гад сразу почувствовал неладное. И тут Лиза растерялась. Что сказать ему? – она смотрела в экран и не могла найти слов. Все происшествия последних дней обрушились разом. Перегруженное сознание не справлялось с их кипящим водоворотом. Тоска заныла внутри кромешной вьюгой. Смертельная слабость парализовала руки, мысли потерялись, пальцы не слушались.
— Лиза, не молчи. Опусти руки на клавиатуру и напиши. Это просто. – Гад, будто видящий сквозь компьютер, вытаскивал ее из стопора четким алгоритмом указаний. Лиза очнулась, вернулась к Гаду и начала отбивать текст.
— Я не могу всего рассказать. Слишком много и теперь уже вряд ли надо. Знаешь, если слепому с детства сказать, что есть солнце, и трава, и прекрасный мир, яркий и поразительный, и что когда-нибудь он обязательно прозреет и увидит его, чтобы все предметы, которые он уже любил, трогал, узнавал, обрели форму, а все запахи — цвет, голоса – лица, музыка – свои инструменты, и многое, многое другое… улыбку, радугу, дождь … Если обещать подарить ему мир, он будет рисовать его своим воображеньем, и ждать, и верить… А потом, вдруг прозрев, первый раз открыв глаза, он увидит лишь мрак, слепой мрак, глухой и неумолимый, таящий в себе беду и опасность.. А светящегося мира нет вообще.
Я чувствую себя также. Я больше не верю в солнце. И никогда в него не поверю. Лучше оставаться незрячим, знать только часть. Чтобы никогда не быть обманутым. Я хочу уйти, Гад. – Лиза поразилась, как легко она озвучила мысль, угнетающую все последнее время.
Воцарилась тишина.
— А ты уверенна, что хорошо разглядела мрак, в котором оказалась? И ты уверенна, что действительно отрыла глаза? – спросил Гад после некоторой паузы.
— Я не знаю, Гад, но я вижу столько боли. И это касается не только меня. Посмотри по сторонам. Нет, не на пляже в Майями, и не в кино в Рамсторе. Зайди в метро, пройдись по улицам, вглядись в уставшие лица людей.. , их глаза, руки, морщины. А знаешь, что у них в головах? Множество проблем. Деньги, работа, дети, болезни, ссоры дома. Посмотри шире. Войны, бедствия, кровь. Есть, конечно, и хорошее. Но как ты думаешь, чего больше? И скажи мне тогда, ради чего? Ради чего рожать детей? Чтобы и их лица замелькали в этой непонятно куда бредущей толпе? Что рассказать им о жизни? Что в один прекрасный день придет Он, которого не было тысячи лет, и все исправит? Превратит серый асфальт в зеленую лужайку? И сколько еще его ждать?
Гад долго не отвечал.
— Я могу сказать одно, Лиза, – вернулся он, — Бог никогда не покидал землю. Он всегда был с вами, он и сейчас среди вас.
— Я не верю, Гад. Да что изменится, в конце концов, если я вдруг исчезну? Что станет с землей без одной невзрачной Лизы? Человечество минус Лиза равно человечество, не так ли? – она уже не слушала Гада. Перед глазами лежала ее разорванная на куски жизнь, потрепанная трагедией развода, измученная больничными палатами и упирающаяся в спальню в конце коридора, где спал с лучшей подругой ее любимый муж.
— Ты ничего не знаешь, — рыдая, стучала по клавишам она. — Когда я была маленькой, мне обещали прекрасный мир. Мои родители… Их складная нехитрая жизнь, любовь, которой они пропитали все вокруг. И я думала, именно так все и будет. Но у меня ничего не получается, слышишь? Никто не предупреждал меня, что жить так сложно. Ты думаешь это чушь, наважденье? Да, возможно, для кого-то все пережитое мной — ерунда. Ничего страшного. Но я не могу с этим справиться. Я НЕ МОГУ. Черт возьми, первый раз это не в моих силах! Я должна уйти, Гад. Собственно, все уже решено, я пришла попрощаться.
Она отправила письмо и опустила руки на колени. Как плохая ученица, сдавшая контрольную работу и заведомо знающая, что в ней нет ни одного правильно решенного уравнения. В ожидании неизбежного наказания за не усвоенный урок. Она снова стала маленькой Лизой. Хрупкой и ранимой, с открытыми настежь ясными глазами, потерянной и беззащитной перед взрослыми с их непонятной жизнью. Ей так хотелось спрятаться, забежать за маму, чтобы уткнуться в складки платья, ощутить ее ладонь у себя на голове, и лишь украдкой выглядывать из надежного укрытия.
— Лизонька, — позвал ее Гад. — Ты просто устала, дружочек. Ты очень сильно запуталась, как котенок в клубке. Все наладится. Не торопись, успокойся, милая.
Лиза приблизилась к компьютеру и прижалась щекой к экрану. Ей показалось, что из письма Гада истекает горячий поток. Или у нее жар? Из всех слов он всегда выбирал верные. Ей не хотелось больше спорить, рассуждать. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь ее пожалел. Как в детстве. Как он смог понять ее настолько? Ведь это всего лишь мейл. Сухая переписка, без слезинки и тени эмоций. Среди близких людей, ее абстрактный друг, пароль под названием Гад, оказался всех ближе.
— Я хочу встретиться с тобой, Гад, – неожиданно выдала она. — Давай переступим через наше правило.
Лиза проводила письмо и стала ждать.
Ноутбук молчал.
Она напряженно всматривалась в экран, даже сквозь, даже за, глубже, дальше, туда, откуда должно выплыть письмо от Гада. Но письмо не появлялось.
Что случилось? Неужели она так ошиблась?
Компьютер упрямо молчал.
Неужели он откажет ей? Значит, ничего не понял… Значит и здесь ее предали… Жгучая обида ошпарила грудь и одновременно на экране появился ответ.
— Это не возможно, Лиз. Я знаю, как странно звучат мои слова… И это никак не связано с тобой, поверь. Но есть причина. Понимаешь, я не могу встретиться не только с тобой. Я не могу встретиться ни с кем.
— Ты что, плохо выглядишь? Болен? Сидишь в тюрьме? Обитаешь на краю вселенной? Я, правда, не понимаю. Почему?
Гад опять “замолчал”.
— Потому что меня нет. Нет среди вас.
На этот раз задумалась Лиза. Гад не псих, это она знала наверняка. Брат Лизы был заведующим отделения в Кащенко, и она c детства не плохо разбиралась в вопросе.
— Ты что, живешь в Интернете? – осторожно спросила Лиза
— Нет, я живу в долине.
— В Ферганской? – вспомнила она первое попавшееся географическое название.
— У нее нет названия. Но из всего, что тебе известно, это больше всего похоже на долину.
Лиза снова остановилась. Нет, ее не сильно смущал странный оттенок, который приобрела их с Гадом переписка… Она ведь итак не чувствовала почву под ногами, даже не чувствовала ног. Еще неделю назад скажи ей, что Илья спит с Зоей, у нее дома, в ее постели, она бы вряд ли восприняла это всерьез. Ну, а Гад живет в долине. У которой нет названия. Стоит ли удивляться? Все равно ее что-то тянуло к нему, как мотылек к свету, и заставляло продолжать этот безумный диалог.
— Ты живешь там один, Гад?
— Не совсем, – неопределенно ответил он. — Но в твоем понятии один. Хотя я не страдаю от этого. Я вообще не страдаю. В долине невозможно страдать. Долина совсем для другого.
— И какая она, твоя долина? Расскажи.
— Я не знаю, как объяснить. Что слова могут сказать о прекрасном? Но я попробую.. Далеко-далеко, но совсем рядом, есть долина, похожая на мечту. Там сиреневый ветер и сладкие туманы. Там стерты грани и бесшумны движенья. Там миллион измерений, которые безмерны, а миллиона нет вообще, потому что все бессчетно. И по края, которых не существует, она заполнена теплом с запахом дождя и лета. И там очень, очень уютно, как под мягким пледом со светлыми мыслями. Есть облака, но они живые. Озера, но они дышат. Им снятся сны. Туман, который понимает мысли и окутывает дорогу светлой дымкой.
Лиза дочитала, вернулась глазами к началу и прошептала письмо еще раз. Она заворожено перебирала слова, как разноцветные бусы совершенной формы, не в силах выпустить их из рук. Она не понимала всего, но чувствовала цепенящий восторг, как ребенок, впервые услышавший свою любимую сказку. И ей так захотелось дослушать ее до конца…
— Гад, я хочу посмотреть на твою долину. Ты можешь взять меня к себе? Пригласить в гости?
— Думаю, да, – не сразу отозвался Гад. Но гости рано или поздно заканчиваются, Лиз. А долина бесконечна. Из нее нет выхода в ваш мир, понимаешь?
— Не очень. Ты хочешь сказать, что я никогда не смогу вернуться?
— Да.
Да… Какое это уже имеет значение? Лиза поверила в долину Гада. Она нашла. Место, где можно затаиться. Где ее никто не обидит и не предаст. Уйти, исчезнуть…
В тот же миг стало очень страшно. Ее колотило от возбуждения. Призрачная неизвестность била адреналином, путала мысли. Господи, что чувствуют люди, покидая мир? “Везет Джону” – вспомнила она чьи-то слова. – “Он доверяет переменам так же, как ты доверяешь дивану, на котором спишь”. Так оно и было. Ведь есть же такие люди. И у нее получится. Лиза представила себе диван и постаралась расслабиться. Как Джон, доверяющий переменам. Но ничего не получалось. Нервы раскачивали ее, как бумажный кораблик, попавший в настоящий шторм. Она глубоко вздохнула.
— Гад, я согласна, – путаясь с клавишами, отбарабанила Лиза. — Что нужно делать? Куда ехать? Где находится твоя долина?
— Нужно закрыть глаза, — ответил Гад. — Долина находится рядом, ты просто не видишь ее. Также, как люди не видят радиоволны, атомные частицы, и многое другое. — Ничего не бойся. Закрой глаза, протяни руку и жди. Я приду за тобой…
Мы встретимся через две минуты. Две минуты вашего земного времени смиренно отстучат свой срок и отдадут тебя на попечение вечности. Тебе понравится там, моя хорошая. Я буду рядом.
Но Лиза уже не владела собой. Страх полыхал внутри рваным пламенем, как если бы она стояла на краю обрыва перед прыжком вниз.
Она с силой сжала мышку, та от ужаса крякнула. Мама, Ванечка, ее семья. Боже, неужели она их оставит… Навсегда.
Нет, я не могу, так нельзя. Милые мои, я ведь люблю вас до безумия. – Это не возможно. Мой малыш… Синеглазый мальчик с черными ресничками. …
..Илья, Зоя, боль, грязь. Дом, которого никогда не будет, развалины, черная дыра…
Мне некуда возвращаться. Мама справится. У Ванечки будет семья… Боже мой, дорогие мои, простите. Пожалуйста, не ругайте меня. Я плохая, я не смогла. Как же я люблю вас, если б вы только знали. Вы ведь знаете? Вы все поймете… Мамочка…
Буквы на экране застелила стена слез. Она закрыла глаза. В бешеном ритме билось сердце, отмеряя последние мгновенья. Потом она почувствовала, что-то изменилось вокруг. Под ее пальмовым грибком, совсем рядом. Страх прошел, сердце остановилось. Кто-то взял ее за руку, она поднялась, и, не открывая глаз, пошла вслед за ним.

Часть 3.

Нина проснулась отдохнувшей. Как будто спала в гамаке в яблоневом саду под тихий шелест листьев и чуткое дуновенье весеннего ветерка. Голова была свежей, настроение хорошим. Так не похоже на ее обычное, которое каждое утро она терпеливо настраивала, подкручивала, как старую разбитую гитару. Наверное, еще спит – подумала она про свою горемычную тетушку, не обнаружив ее знакомого занудного голоса у себя внутри. — Отдыхай, дорогая, беспокоить не станем.
Нина вскочила с кровати, пролетела по коридору, ногами поймав на ходу тапочки и впорхнула в ванну. Когда это случилось, может быть ночью, но ей в голову вкрался превосходный план. Она решила съездить на родину. В один аккуратный подмосковный городок, где дома были маленькими, улочки короткими, а на старом загородном кладбище в обнимку с тонкой березкой почивала ее бабушка.
Нина оставила машину дома, уже почти месяц та скучала под окнами, негодуя по поводу полного отсутствия внимания со стороны хозяйки. Вот ведь вздумала повсюду ходить пешком!
До станции Нина добралась быстро. Постояла на мосту, наблюдая как с гулом проносятся под ногами поезда, плюнула пару раз сверху в товарняк — стопроцентное попадание, отличный результат (в детстве ей почему-то очень нравилось это занятие), и, едва успев купить билет, нырнула в электричку и плюхнулась на место около окошка.
Замелькали дома, гаражи, придорожные строения, информация на заборах, о том, что Саша любит Алену, а Вика – сука. Конечно, пусть об этом узнает вся электричка, и не одна, а много десятков в день, и даже поезда, и пусть пассажиры уносят с собой это удивительное открытие в дальние края, где тоже есть какая-нибудь Вика, и Алена, и еще и Любочка, и бдительный местный творец посвятит им длинные заборные полосы о правде жизни.
Вскоре строения заметно поредели, обзор стал шире, и поезд, вздохнув и разбежавшись, вырвался из городских тисков в простор полей, покрытых снежными буграми. Смеялось солнце, в вагоне было комфортно, безлюдно и не скучно. Пришел мужик, как добрый волшебник извлек из сундука блестящую гирлянду, ручку, пятновыводитель, средство от тараканов, и соблазнительным голосом стал рассказывать о достоинствах этих замечательных вещиц. Ушел. Толстая тетка в фартуке, как у буфетчицы продавала морожено и пирожки с капустой. Вагон зачавкал, зашуршал. Вошли цыгане, их скрипка прошлась по душам упругой нитью звука. Цыганка запела грудным голосом, сильным, неровным, впитавшим ночи, скитания и непостижимую магию ее народа. Песня кружилась и парила, как птица над глубокой бездной скрытой страсти, пока не выпорхнула в окно и скрылась за белым бугром.
Нина сошла на засыпанной листьями осенней станции с перекошенной облезлой вывеской Весенняя. Свой старый дом она нашла быстро, ноги привели. Обошла кругом четырехэтажное здание сталинской постройки, отыскала пробоину между косяком подъезда и кирпичной стеной, куда они с подругой прятали самые важные секретики – фантики, записочки и сушеных мух. Запустила в него руку, потрогала шершавые стенки тайника и обнаружила маленькое цветное стеклышко, привет из детства, синее, гладенькое. Положила в карман. Надо же, ничего не изменилось, жива лазейка их. Потом уселась в беседку под полуголой кроной клена. — Эх, опоздала, я помню, какой ты можешь быть красавчик в разгар золотой осени.
Нина улыбнулась. Так великолепно она не чувствовала себя давно. Тоска, переживания прошли. Ее унылая страдалица пропала, взяла вещички и ушла. Искать другое пристанище, кого-то донимать, тормошить, поучать. Но сейчас Нина преисполнилась уважением к своей недавней сожительнице. Так многое бы она забыла, потеряла, упустила, не загляни к ней эта старушенция на поминки кажущегося счастья.
Оказывается, чтобы понять, нужно вернуться. В то место, откуда все началось. Нельзя бежать вперед сломя голову, без оглядки, как требует основной кодекс нового времени. Путешествие по жизни … Наверное, так и есть. Спокойное вдумчивое странствие, не сумасшедшая беготня. Путешествие во времени и в пространстве. Одно и другое важно. И в двух направлениях. Вперед,.. и чуть назад,..стоп,.. подумать, отдышаться… еще вперед,… стоп, … теперь назад, …. совсем назад, к истокам, … там может быть ответ… вот так… опять вперед, но в новом направлении. Как научиться управлять этим процессом? Ловить порывы ветра и подставлять паруса, решать, куда держать курс, чтобы избежать шторма, а может быть, как раз навстречу бури, к скалам, чтобы, разбившись вдребезги, потерпев крушение, открыть нетронутые земли, построить новый плот и снова в путь? Нина поднялась со скамьи и, все еще разбираясь со своими мыслями, пошла к окраине города.
Единственное беспокойство, которое она ощущала – смущение оттого, что так быстро прошла ее хворь. Как вдова, облаченная в траур, траура в сердце своем не нашедшая, лишь легкую вуаль из грусти и печали, Нина теперь стыдилась своего состояния. Кто знает, какого сейчас Стасу. Сумел ли он найти укрытие под дождем?
На кладбище было замечательно. “Какая благодать, — подумала Нина. — Порядок и покой. Почтенная тишина, особая, затаенная в молчаливых камнях, созерцавших из недр неизведанного, мраморные вешки между двух миров. Надо почаще посещать такие места. Отличная терапия для мозгов, засоренных мелочностью будней. Вот взять бы и вывести всех ее друзей со своими понтами, амбициями, мутными играми, безумными ассоциациями, сюда, к земле поближе. А то они все ломают головы в поиске новых ощущений. Почему мы никуда не ходили дальше модных клубов и отвязных баров? В лес, за грибами, например. Или вот на кладбище. Здесь все встает на свои места. Слетает шелухой от гравированных силуэтов и застывших глаз. Подумать только, ведь эти люди, являлись частью жизни, ругались и молчали, кого-то ждали, обижались, предавали, судили, ревновали… “
“Ну вот, пришла. Привет, бабуль,” – увидела Нина родное лицо. Внутри все сжалось. – “Прости, меня, давно не заходила».
Она открыла ограду и присела на скамью. Провела рукой по тонким березовым веточкам. Посидела, помолчала, и все ей рассказала. Про своих друзей, про Стаса, и про то, как все разрушила, точнее про то, как даже не помнит, как все разрушила, и как страдала, как выздоравливала и вот уже целый день ни о чем не жалеет. Поплакала. Легко, тепло, от души. Посмеялась.
Вспомнила бабушкин сад, как у них убежал кролик, и они ловили его часа два, ползая под кустами смородины. Как проткнула напильником вену, когда они играли во дворе в Напильнички, прибежала домой, рыдая, крича, на весь подъезд — Я умираю, бабуль! Я так тебя люблю! А бабушка мыла полы в коридоре и перетянула ей ногу на уровне колена, оторвав кусок прямо от половой тряпкой, чтобы остановить кровь. “Поживи еще, – приказала тогда она. — А то помирать вздумала!”
И вот Нина жила, и постигала уроки жизни, как завещала бабушка, которая лежала под холмиком рядом и смотрела ласковым взглядом с потертой фотографии на свою цветущую внучку, с такими же вьющимися непокорными волосами и густым, как сироп голосом, как когда-то у нее самой.
Потом они вспомнили День рожденье папы, и Нину, стащившую торт со стола и слизавшую с него весь крем. Переполох, который поднялся, и всеобщий хохот над ее перемазанной смятенной мордахой.
— А пирожки ты какие пекла, бабуль. Сейчас бы целую миску умяла! – Я никогда не сумею испечь такие пирожки. И пельмени, и борщи. Потом Нина просто сидела, думая, вспоминая, уже не произнося ни слова в слух, но абсолютно уверенная, что в тот момент их общая память оживала для них обоих.
— Ладно, пойду, — бережно погладила она ограду. — Скоро зима у нас тут. Ты ведь любишь зиму. Пусть тебе снятся добрые сны. Зимние, но по-летнему теплые.
Перед электричкой она заглянула в кафе Дровосек. Раньше на его месте была голубятня. Взяла себе лоханку борща, в честь бабушки, и с удовольствием съела. В электричке Нина задремала, устроив голову на свернутый шарф и проснулась только в Москворечье. Сил заметно прибавилось, она поболталась по магазинам, радуясь их начинающему проступать рождественскому настрою, и купила три огромных бархатных шара.
На свою улицу Нина попала, когда сгущались сумерки, зима уже скрывала за плотной ширмой большой кусок светового дня. Но сразу домой она не пошла, захотелось еще побыть на улице. Она расположилась в своем дворе, на лавочке под фонарем, недалеко от песочницы, в которой ковырялась девочка, и снова погрузилась в мысли. Какой хороший получился день, его можно будет вспоминать годами. Простой и выразительный, и такой важный для нее.
Тонкий писк из песочницы заставил Нину выбраться из раздумий. Она прищурилась, вглядываясь в темноту. Заходясь от дебильного смеха, характерного только для детей определенного возраста, группа мальчишек, как стайка волчат, отбегала от песочницы, по-дурацки кривляясь, оглядываясь и толкая друг друга на ходу. Нина поднялась со своего места и подошла ближе. По середине песочницы громоздилась размятая куча из снега, веток и песка, еще совсем недавно бывшая чем-то, явно не похожим на эту кашу.
“Идиоты,” — подумала Нина вслед пацанам и взглянула на нереально маленькую девочку, развалины приходились ей выше колен. “Разве бывают такие маленькие человечки?”, — удивилась она.
Девчушка не плакала. Изо всех сил жала губы, морщила носик и водила лопаткой по бортику, разводя жгучую досаду из стороны в сторону. Нина присела на корточки, сняла вязаную варежку с ее руки, которая сразу запрыгала на резинке, и сжала холодную ладошку.
— Привет, я Нина, – сказала она.
Малышка молчала, подняв на Нину блестящие глаза. “Совсем взрослые. Разве у детей такие умные глаза?” – опять удивилась Нина. “Я думала дети растут, и глаза растут. То есть зреют. А получается как-то по-другому. Маленькие организмики с большими взрослыми глазами. Сплошное несоответствие. А говорят еще, что дети тупики. Видимо, что-то я упустила. Или подзабыла… Конечно, когда в последний раз с детьми то общалась?”
Девочка невыносимо тяжко вздохнула, глаза стали совсем влажными, и Нина поспешила ее отвлечь:
— А у меня в детстве мальчишки шарики полопали. Я все утро в очереди стояла, чтобы их газом надули, перед демонстрацией. Десять разноцветных шаров. Домой неслась сломя голову, маме похвастаться. А они выследили, догнали в подъезде и стеклами закидали, прямо перед дверью. Все полопались, до одного. Обидно было ужасно, по настоящему. Большей обиды я и не помню.
Девочка выслушала Нинину трагедию, посмотрела на свою изуродованную конструкцию и не удержалась, — слезы выкатились из глаз и побежали ручьями. Вид у нее был такой несчастный, что Нина прижала к себе тоненькое тельце в осеннем пальто и легонько похлопала ее по спине.
“Вот горе то”, – подумала она, сама готовая разрыдаться и за эти куличики, и за свои шарики. “Горше не бывает”. Горе было огромным, необъятным. Больше песочницы, выше дерева.
— Ну, не расстраивайся. Дураки они, и всегда такими были. Они же умнеют только годам к тридцати, это самые ранние. А к пятидесяти уже опять идут на убыль. Так что твои кавалеры сейчас совсем глупенькие, как шимпанзе. И ведут себя также. Дразнятся, паясничают. Ты ведь не стала бы обижаться на шимпанзе?
Девочка обвила ее шею ручонками, прижалась изо всех сил, как будто Нина была большим плющевым медведем, закопалась со своей бедой где-то под меховым воротником Нининой куртки и забубнила оттуда, запинаясь.
— Это б-был такой красивый замок. Я даже хотела вам показать…. Когда вы т-там сидели, на лавочке…
Нина замерла от неожиданности. Она ведь даже не обратила внимания. Сидела там, на лавке, возясь со своими эмоциями, а тут эта пигалица для нее замок сооружала. В полутемной песочнице из снега и подмерзшего песка.
— Знаешь что, — серьезно предложила Нина и достала из сумки бумажную салфетку. — Давай ка, утри нос. Тебя как зовут?
— Ксения, – хныкнула та. — Бабушка Ксеней зовет.
— Ну вот, Ксенечка, сморкайся сюда, – Нина подставила салфетку. – Здорово, я так не умею. – Бери лопату, мне давай савок и будем все заново строить. Предлагаю только что-нибудь веселенькое, – она уже подгребала поближе свежую кучу снега. – Давай цирк.
— Цирк?! – обрадовалась малышка. Обида испарилась как заблудившаяся в Африке тучка. А он какой, круглый? И что, мы и слонов туда запустим? И акробатов летучих? – как синичка щебетала она.
— Обезьян. Пусть беснуются. – А ты что, никогда в цирке не была? – Нина прикинула, сколько ей лет… Наверно пять, может чуть меньше. Под шапкой не понятно.
— Нет еще, – смущенно ответила она. Я только по телевизору видела. Он был похож на конфеты Осенний вальс.
— Слушай, ну так нельзя, – Нина сосредоточенно обхлопывала лопатой снежный шатер. – Ты уже взрослая. Обещай, что сходишь в ближайшее время.
— Хорошо, — согласилась Ксеня. – Схожу с бабушкой.
“Боже мой, какое интересное занятие,” – пришла Нине в голову мысль – единственная, пожалуй, за последние пол часа, пока они обе ползали в песочнице. Все остальные умственные и физические усилия были направлены на развернувшееся масштабное строительство. Цирк получился потрясным. Они водрузили на верхушку забытую кем-то варежку, разбили вокруг великолепный сквер из веточек-деревьев, обозначили дорожки. Потом Ксеня выдала ей билеты и программку – мокрые листочки и кусочек картона. Зрители прошли в зал, и представление началось. Дальше в цирк играть надоело, Нина предложила покачаться на качелях, и они болтались, как две сосиски, заливаясь смехом, запрокинув голову в темное небо, вместе с пляшущей вокруг них луной и, раскачивались все сильней, чтобы захватывало дыхание и щекотало живот.
— Ксень, а ты что, домой не собираешься? – спросила Нина, поняв, что совсем стемнело. Дома то не переполошатся?
— Не переполошаются, – коряво, пробуя каждую букву заковыристого слова на вкус, повторила ее маленькая подружка. — Давай еще покачаемся, – с мольбой попросила она.
— Нет, милая, — проявила твердость Нина, недоверчиво глядя на часы и обнаружив, что стрелка упирается в десять. — Ничего себе! Пойдем, провожу тебя домой. Ты где живешь?
— Как где? – распахнула глаза Ксеня. — С вами. Мы же соседки. Я из сто сорок седьмой квартиры вооон того дома, – ткнула она пальцем в Нинин дом. А вы из сто сорок восьмой — Я вас давно знаю. У вас очень много веселых друзей, они так громко хохочут по ночам. Я даже сперва боялась, а потом привыкла. Теперь не просыпаюсь. Да и мы с вами в лифте часто встречаемся. Вы даже Шнурка за уши трепали. Помните? Черный, кучерявый такой.
— Какого Шнурка? Как это соседи? — Нина никак не могла поверить, что не разу не видела этого видного человечка. Ну не слепая же она! — И давно ты там живешь, Ксенечка? – зачем то спросила она.
— Очень давно. Наверное, всегда. Я родилась и сразу там жила. Это вы к нам недавно приехали. С друзьями. Раньше в вашей квартире дядя художник жил. Он потом уехал к морю, за своей главной картиной. Здесь у него картины получались холодные и грустные, он говорил, — это от плохого климата. Даже апельсин у него получился зеленый, он подарил его нам перед отъездом, сказал, что, когда наберется витаминов на юге, нарисует оранжевый. Не знаю, мне и зеленый нравится, так интересней, можно ждать и ждать, когда он созреет. А от оранжевого ждать уже нечего…
Ксеня все рассказывала, а Нина непонимающе смотрела на микроскопическое создание с лопаткой в кармане нелепого коричневого пальто, в валенках, явно купленных глубоко на вырост, — откуда эти валенки, осень ведь еще? Создание говорило на одном с ней языке, серьезно и вдумчиво, облачая мысли в простые слова, следуя какой-то непостижимой логике и манере суждений и поэтому казавшееся инопланетянином, выбравшем не вполне подходящую оболочку для пришествия в новый мир.
Нина взяла разглагольствующего инопланетянина за маленькую человеческую руку и повела домой. У своих соседских дверей они долго топали и тщательно отряхивались от снега, Нина пригласила в гости Ксеню, а Ксеня пригласила в гости Нину, потом они обе вспомнили, что уже поздно, зевнули, и договорились в следующий раз опять погулять, взяв еще и какого-то Шнурка. Нина подарила Ксене бархатный шар, та взвизгнула от радости и со светящейся, как солнце, мордашкой полного счастья, скрылась за дверью.
Квартира 148 и квартира 147 – отметил про себя Панкрат. — Ну, что ж, будем считать, в нашем полку прибыло. Теперь вас двое.

………………………………………………………………………………………….
Ирина позвонила, едва Макс приблизился к своему месту. Он рассеянно взглянул на телефон – опять Джон что-то хочет. Последнюю неделю начальник вызывал его на аудиенцию по любым пустяковым вопросам, с каким-то маньякальным усердием, как десятилетний мальчик разбирает по частям паровоз, раскладывая детали всех его проектов, о которых раньше даже не подозревал. Макс никогда прежде не видел Джона таким. Его босс порядком изменился за последние дни. Притаился, стал тихим как мышь, иногда заказывал ланч себе в кабинет, отменял почти все встречи. Все, кроме встреч с Максом, безропотно мусолящем изо дня в день подробности своей деятельности. Сегодня ему сказать было нечего. “Совсем спятил,” — вяло подумал Макс. “Мы же расстались только вчера вечером, ну какие рабочие новости я могу принести с утра?” Он аккуратно поставил портфель, повесил пальто, внимательно обследовав его на предмет грязевых брызг. Взял щетку, почистил подол. В последнее время его движения стали замедленными, — он сам это замечал, — выверенными, осторожными. Как будто его постоянно держали на прицеле. Выслеживали, ждали подходящего момента, чтобы вогнать свинцовую пулю в беззащитную спину. Его стали привлекать странные предметы, как, например, вода в кране, которая текла, пенилась и ее почему то не хотелось выключать.
Нравилась тишина. Он стал ее слышать, хотеть, и искать буквально повсюду. Раздражало радио. Макс обнаружил это вчера в автомобиле, включив обычным фоном по дороге на работу. На любимой волне ворковали ведущие, передавали приветы и заливали эфир отборной евро и раша – попсой. Манерно ломала голос вновь открытая звезда Милена, всхлипывая и страстно задерживая дыхание между бестолковыми куплетами. Она то его и довела. Не дослушав до конца похотливую исповедь про настоящую любовь, которая, судя по словам, заключалась в томных признаниях и липких объятьях, Макс извлек радиолу из гнезда, положил в бардачок и больше на радиоволны не настраивался.
С тех пор, как пропала Лиза, прошло семь дней. Ни звонка, ни весточки. Джон время от времени обдатировал его по этому вопросу. Лизу искали. Муж перевернул весь город, безуспешно, — даже привлек друзей свыше. Оказывается, его газово-трубные дела упирались в редкостные связи в органах и правительстве. Эти ребята сразу взяли след. Вчера они доложили, что Лиза все-таки улетела в Сочи, только не в среду, после вечеринки, как они с Максом планировали, а в пятницу. Дальше их поиски переместились на Кавказ, пока безрезультатно. Почему она все-таки улетела? Какой бизнес может быть у нее в выходные? Да и не объявилась она на своем винном заводике – это выяснили в первую очередь. Тогда зачем? Хотела прийти в себя после ссоры с мужем? — никто толком не знал, что у них случилось, но об этом судачил весь офис.
— Ирина, – опять взвыл телефон ее номером.
— Привет, я на месте, – покорно откликнулся Макс, принимая звонок.
— Макс, Джон ждет тебя у себя в кабинете, – объявила она.
— Нисколько не сомневаюсь, дорогая. Сейчас буду.
— Ты даже не спрашиваешь зачем, – грустно удивилась Ирина. Не менее тяжко переживая депрессию своего босса, голос Ирины в последнее время приобрел темно-бурый цвет с оттенком глубокого утомления, как будто она работала без выходных целый месяц.
— Я знаю, что не зачем. Но все равно приду, – пепельным тоном подтвердил Макс.
Он не сразу обнаружил Джона, даже подумал уходить, окинув взглядом пустой кабинет. Джон окликнул его из священного угла, где расположился в тени своего вечнозеленого идола, на декоративном кофейно-журнальном столике, который проявлял небывалую выдержку под его массивным американским задом. Самое странное, что в непосредственной близости от столика стоял вполне нормальный стул, а рядом с ним еще и кресло – у г. Брайвера были воистину загадочные отношения с предметами его окружающими, как у Маугли с дикими зверями. Джон выскочил из своего укрытия, от чего стол заметно качнуло, схватил Макса за рукав и потащил обратно в свое логово.
— Садись, – махнул он одновременно на столик, стул и кресло. — Я сейчас вернусь.
Джон прошел в противоположный конец кабинета и открыл ключом сейф. Достал бутылку Абсолюта, покрутил в руке, оглянулся на Макса, поставил на место, извлек Кристалловскую перцовку каштанового цвета и два бокала, простых, двухсотграммовых, разве что не граненых. Макс даже представить не мог, что у Джона могут быть такие бокалы.
“Нет, все-таки стаканы, так честнее,” – подумал Макс, – “бокалами их не назовешь”.
Со всем этим арсеналом Джон двинулся к Максу, остановившем свой выбор на стуле, сам на этот раз присел на кресло, аккуратно, с краешку.
— Надо выпить, – объяснил Джон и наполнил стаканы почти до краев. – И закусить.
Он нагнулся, выдвинул нижнюю полку из кофейно-журнального столика, который оказался богатым хранилищем закуси, будучи до отказа набитым чипсами, сухариками, палочками и кальмарами. У дальней стенки Макс даже разглядел баночку маринованных томатов и маслин. С таким чудо столиком и в оккупации врага не пропадешь.
Джон, не глядя, выудил два первых попавшихся пакета, открыл, — его добычей оказался «Сушеный полосатик» и «Три корочки хлеба», — и высыпал кучкой на тарелку. Макса, определенно, начинало захватывать творившееся на его глазах действо. Он мельком взглянул на часы – десять утра, даже кофе не успел выпить. Что ж, отличное начало дня, как говорят ребята из Нескафе.
Джон взял в руки стакан, посмотрел на Макса, кажется впервые за это утро, вздохнул и совсем по-русски сказал: “Выпьем.” Они чокнулись, Макс запрокинул голову и медленно, по глоткам опустошил стакан. Ядреная смесь ворвалась внутрь, пробрала до костей, развернулась и обволокла ленивой истомой. “Хорошо”, – неторопливо прошлась в голове мысль. “Действительно, лучше и не придумаешь, не зря люди, выпьют так, крякнут, и скажут – Хорошо.”
Максу на самом деле стало хорошо. Впервые за эту неделю. – И захотелось выпить еще. Он призывно взглянул на Джона, тот, к слову сказать, поставил свой стакан намного раньше, чем его коллега, и теперь пристально смотрел на Макса, будто оценивая, потянет ли тот на следующую дозу. “До чего же он у нас тут освоился” – подумал Макс. – “Затянула его Россия, как бермудский треугольник – попал и пропал. Пьет как лошадь. Не закусывая. Тоска в глазах народная. Голод особенный, промозглый, спиртовой. Жена, и та русская. Даже на рождество свое не улетел, как все, которые с ним одной крови. Будет здесь справлять. И никаких Санта Клаусов, только елка, селедка под шубой и обращение президента в 12 часов“.
— А помнишь, Джон, как ты раньше селедку под шубой называл? Ну, когда только поселился тут, еще всего не выучил?
Джон, не ожидавший такого вопроса, вытаращился на Макса еще сильней.
— Не помню. А ты помнишь?
— Селедка в постели.
— Это очень вкусный салат, – задумчиво согласился Джон. — Настолько вкусный, что он — даже часть моих отношений с женой. Или, как это сказать, на два маленьких процента я люблю Дашу за то, что она умеет готовить селедку под шубой непревзойденного качества. Dasha-standart. Супер!
Пока Макс обдумывал мудреную шкалу семейных ценностей Джона и прикидывал, на какое качество Даши упала львиная доля процентов, Джон освежал бокалы, как и в первый раз, до краев.
— Макс, – поднял он стакан. – Макс с готовностью протянул руку.
— Нет, Макс, – Джон остановил его, – подожди.
Он покрутил в руке стакан, заворожено наблюдая за неторопливыми переливами в нем Кристаллической жидкости. Действительно, что может быть красивей? Посмотрел на Макса. Глазами круглыми, отстраненными.
— Макс, произошло несчастье, которое русский человек называет беда. За такую беду нельзя чокаться, она не терпит шума, — а почему?, ее бы спугать, как злую птицу, Кыш! – что-то случилось с голосом Джона, и появился акцент, да и вообще он плел какую-то бессмыслицу. – Макс, — вздрогнул его голос и сломался пополам, и он выпалил на одном дыхании – Лиза умерла. Ее убил смерч, на побережье в Сочи, утащил в море и утопил, ее и еще сотни других отдыхающих, в каком-то отеле с птичьем названием, кажется Пингвин, я толком не понимаю подробностей, но я позвонил мужу, он плакал и еле говорил, сказал, ее видели там, за несколько часов до этой стихийной беды, в числе спасшихся она не значится, она пропала, Макс, ее унес смерч и утопил, и многих других людей и даже детей… .. он что-то продолжал говорить, его Джон, с выпяченными глазами, и Макс заметил, как много красных сосудиков у него в белках, как нездоров взгляд, дрожит в руке стакан с пунцовой жидкостью, и думал, что, пожалуй, это самый яркий приступ безумия, который он наблюдал у своего начальника. Но Лиза утонула, ее унес смерч, и теперь это было правдой, и Макс это тоже понимал, только еще где-то звоном в ушах, а не в голове, и не в сердце, куда пока не донесли эту новость проворные кровяные тельца, заторможенные адским сорокоградусным пойлом.
А Джон все говорил, веером сея слова, виновато блуждая взглядом и упорно обходя стороной неестественно замершего на стуле Макса, как будто чего-то стыдясь, наверное, того, что ему, здоровому взрослому мужику в комфортном прилизанном офисе выпал сегодня жребий узнать, принять и сообщить то, что их тонкая прелестная Лиза уже опрокинула на себя тяжеленный ушат страха, отчаянья и беспомощности, таких, которые не снились ему за всю жизнь, и по ней теперь гуляют холодные волны.
— Вот, — Джон вытащил из внутреннего кармана пиджака свернутую газету и положил на стол перед Максом. – Здесь тоже все написано.
Джон замолчал, в его руке задрожала пачка сигарет, откуда она взялась? – опять из тайных припасов чудесного столика?, он прикурил, видимо, напрочь забыв про свой американский стиль жизни, который неустанно проповедовал сотрудникам офиса. Макс тоже закурил, и они долго сидели, пропуская мимо настойчиво гремевший телефон, молчали, вместе, и сами по себе, иногда упираясь друг в друга взглядами, два совершенно разных человека, каждый по-своему, но одинаково сильно любивших Лизу.
Потом Макс поднялся, — Я пойду. За ним выпрямился Джон. Макс взял стакан, и медленно, не чокаясь и не морщась, выпил до дна. Поставил на столик. Взял газету, воткнул в карман. Я пойду, Джон, – он еще раз взглянул на своего начальника, как показалось Джону, безупречно ясным, трезвым взглядом. Вышел из кабинета. — Иди, сынок, — пробормотал Джон ему в спину. God bless you!
— Все в порядке? – встретила его на пороге Ира. Как-то вы сегодня быстро разошлись.
Макс остановился, пытаясь сконцентрироваться на ее вопросе, который явно обнаруживал непоправимую брешь в понимании друг друга, как будто она адресовала его, стоя на крыше высотки, Максу, сидящему на лавочке у подъезда, не отдавая себе отчет, насколько по-разному они сейчас воспринимают происходящее. Он не стал отвечать, Ирина все равно не услышит. До тех пор, пока не спустится на землю и все не увидит сама. Макс прошел по коридору, и, не заходя к себе на место, направился к выходу.
— Как же я напился, — подумал он, окунувшись в туманную дымку города, собранную под непроглядной сизой тучей. — Плохая погода. Цуцеку сегодня плохо, – пробормотал он и пошел вниз по улице.

………………………………………………………………………………………………..
Над Сочи пронесся мощный смерч! – гремела на первой полосе Комсомольская Правда голосом спец. корреспондента Антона Симонова, который по счастливой случайности отдыхал на базе отдыха на том же побережье и одним из первых примчался в отель Чайка — эпицентр происшествия. Такое совпадение – редкое везение для штатного корреспондента, которому за сорок, который уже не раз пожалел о выборе профессии, где особых талантов в себе не обнаружил, и особых вершин не достиг, но который все еще мечтает о заслуженном взлете, хотя бы на два пролета выше.
Ночь выдалась на славу. Лишь смолкли серены и предупреждения об опасности, Антон подхватил всегда готовый фотоаппарат и нырнул прямо в котлован событий. Он уже связался с Москвой и бомбардировал коллег чередой новостей, чтобы успеть встать в утренний выпуск. И он не успевал их добывать, отбирать и обрабатывать.
Город, еще вчера бархатный, расслабленный и загорелый, теперь искрил сенсациями, как перегруженная высоковольтная линия. Город был до предела заряжен ужасом, требующим выброса, пронизан резким запахом возбуждения, накален до красноты от предстоящей участи быть в центре мирового потрясения.
Антона опьянял этот аромат, и как маленькая пиранья, первая услышавшая запах крови, он, сломя голову несся к легкой добыче, озаренный выпавший на его короткий век почетной участью привезти к ней всю стаю.
Вот в такие минуты он обожал свою работу. Вот сейчас ему было понятно, почему, двадцать с лишнем лет назад, мечась между экономическим и журфаком, он выбрал этот сумасшедший дом, в котором ему пришлось прописаться на всю оставшуюся жизнь.
Гноящаяся рана изнутри, из самых недр, как будто ты часть этого процесса, бацилла, обитающая рядом и получившая уникальную возможность быть свидетелем разрушительного процесса. Сливки новостей. Автобус, придавленный бетонной стеной. Выкорчеванные вековые деревья, спутавшиеся провода. Милицейские оцепления, сирены, скорые. И самое главное – люди, растерянные, спятившие. Черты лица, резкие, заостренные, эмоции, не прикрытые, поражающие своей натуральностью, он впитывал их жадно, как березовый сок, сочащийся из надреза, и не мог утолить жажду. Они не уходят. Смотрят за горизонт, сидят на камнях, рыдают, вцепившись друг в друга, перемешавшись с людьми в белых халатах. Ждут, что жестокое море, выкравшее их счастье, сжалится, передумает и вернет им родных людей. Пляж. Еще хранивший атрибуты курортной неги, как состарившееся лицо, сквозь морщины которого проступают молодые черты. Разбросанные лежаки, зонты, детские тапочки, разбитая видео камера, пивная бочка, вырванный символ прибрежного бара, … Книга, помятая, грязная, чьи глаза были обращены к ней, пока не оторвались от страниц и не увидели смерть.
Он привык. Он может смотреть на это спокойно, как профессионал, не впуская внутрь. Ведь нельзя же болеть за всех. И не по его жизни прошелся смерч. Он напишет великую книгу, когда-нибудь.. О том, что стоит за дипломом журналиста, как с годами крепнет дух, черствеют сердца, закаляются нервы, и вот тогда то и приходит настоящее мастерство, позволяющее уверенно вскидывать в руке удостоверение – “личный корреспондент МК, добрый день. …,” а вечерами в барах шокировать девушек будоражащими историями.

Над Сочи пронесся мощный смерч! – “боже, еще этого не хватало”, – Таня, Лизин ассистент, уткнулась в появившуюся на ее столе утреннюю почту. — Туда же Лиза улетела, по крайней мере, последние вести были такими – она жадно побежала по тексту, выхватывая основную информацию —

над Сочи пронесся небывалой силы смерч: более восемьсот человек погибли, несколько десятков ранены, разрушены 500 домов, город остался без света и воды…
Никаких примет приближающегося бедствия не наблюдалось, штормовые предупреждения начали поступать только после начала его вторжения на сушу. Фронт пришедшей со стороны моря стихии достигал 700 метров, три километра смерч «прошагал» по побережью…
В городе полностью парализовано движение транспорта и поездов, ведутся спасительные работы..
Смерч практически уничтожил отель Чайка и близлежащие дома, оказавшиеся в эпицентре стихии. Множество постояльцев ранены, десятки остались без документов и вещей. Сейчас их разместили в различных курортных учреждениях…

— Вот ужас то, – Таня теперь вчитывалась в детали статьи корреспондента А. Симонова. — Ну, Сочи- город большой, возможно, Лизы в этой Чайке не оказалось. Все-таки вероятность мизерная”.
Теперь работа у Тани кардинально изменилась. Работы не стало. Той, за которую ей платили зарплату. Фактически, Таньяна выполняла функции информационного бюро. Информация стекалась отовсюду, сквозь телефон, по почте, со слов Джона, и вот, даже из газет. Она собирала ее, рассматривала, определяла степень достоверности и направляла по адресам. В общем, распоряжалась по своему усмотрению. Рейтинг Тани взлетел до небес и все набирал обороты. У стола топтались люди, искали повод, чтобы заскочить, подходили в курилке, заискивали, переспрашивали. Звонили клиенты, для них была своя версия. Маска смущенной растерянности на лице, когда Лиза только ушла из дома, сменилась озадаченным волнением после ее загадочного перелета в Сочи, и теперь, после статьи, Таня примеряла новую, в которой все ярче проявлялись черты напряженного трагизма. Она начинала влюбляться в свою роль. А теперь, когда события развивались так непредсказуемо… Сплошные тайны, догадки, предположения.
— Алло, — подняла она трубку. – Нет, Петр Кузьмич, пока никаких, — подчеркнуто отрешенным тоном декламировала Таня. — Ваша помощь не нужна. Тем более, от сочинских братьев. У них теперь своих забот хватает.
Ей хотелось как можно быстрее расправиться с Кузьмичом, чтобы поделиться с Джоном сенсацией, вдруг он еще что-нибудь знает?
Спасительный звонок дал сигнал на параллельную линию.
— Пардон, Петр Кузьмич, — не скрывая радость, провозгласила она. – Вторая линия, извините, — и переключила кнопку.
— Таня, — хрипло сказал Джон, она еле узнала его голос. – Заходи ко мне, есть новости.

………………………………………………………………………………………..
Было похоже, что она спит и находится в самом конце самого хорошего сна. Когда сон уже стал жидким и пропускает в себя отблески мира, отдаленные звуки утра, но час пробужденья не настал, и звуки замирают, так и не решаясь преступить зыбкую грань, прорвать пелену и просочиться внутрь. И вроде понимаешь, что спишь, и все происходящее дивный сон, с которым не хочется расставаться, но тянешь мгновенья, подаренные какой-то другой, сонной шкалой времени. Так растворилась Лиза в долине, а долина растворилась в ней.
Когда-то, лет восемь назад, загорая на лугу, в деревне, куда она приехала поправить здоровье на дачу к своей школьной подруге, она поймала схожее ощущение ровной безмятежности, поглотившее ее целиком, от кончиков волос до пяток. Была она, и она принадлежала лугу всецело, и была его частью, такой же равной и очевидной, как торчащие по соседству толпы ромашек, таращащие на солнце желтые глаза, и неповоротливые пчелы и пьяный цветочный дурман. Была во всем этом необъятная радость, полнота и смысл, открытый ей на маленький восхитительный миг, пока она лежала на лугу, а ее подруга купалась в водоеме. Миг, яркий настолько, что оставил золотой отпечаток в сознание, обычно так нехотя хранящем эмоции, но сделавшем исключение на этот раз.
И вот теперь тот миг удлинился, растянулся и стал всем.
Долина была розовой, в том редком благодатном выражении, когда розовый мягок и прозрачен, как нежный оттенок заката на самом краю, что вливается в синюю толщу неба.
Таких просторов уже не встретишь на земле, возможно, остались фрагменты, отрывки нетронутых земель, куда не дошел человек. Как будто великий творец легким гениальным мазком собрал сюда ценнейшие красоты мирозданья в единую гармонию цветов, и образов и форм. Здесь были облака, очень низко они скользили по розовым холмам, и умывались в бежевых озерах. Озера переливались радугой, меняли цвет и освещали бликами сиреневые горы. Горы накатывались на холмы, и синими буграми впадали в лоно долины. Туман прохаживался пышной дымкой по холмам. Свобода наполняла все, стекала водопадом с гор, питала и насыщала. Отсутствовала острота. Здесь все было гладко. И чувства проявлялись очень кротко, в обнимку с чистой как слеза радостью.
Гад был безупречен, красив непревзойденной божественной красотой. Он был безусловным хозяином долины, ее украшением, как роскошная жемчужина на дне моря. Он долго рассматривал Лизу, а Лиза рассматривала его, думая о том, сумеет ли когда-нибудь привыкнуть к этой абсолютной красоте. Гад не улыбался, как это принято там, откуда она пришла, но Лиза чувствовала его искрящуюся радость, как тысячи улыбок, направленные в каждую точку ее существа. Наверное, так по особенному здесь выражались чувства.
— Привет, мой виртуальный друг, – сказал он вполне по-человечески, голосом, идеальным настолько же, как и он сам. Самым красивым голосом, который Лиза когда-либо слышала. Как многого, оказывается, лишал ее глухонемой интернет – Я не верил, что ты решишься.
Лиза тоже улыбнулась в ответ, хотела, как обычно, но получилось всем, что в ней было. Даже селезенкой, если та, конечно, все еще оставалась в том же виде на прежнем месте. Впрочем, выглядела она вполне по-человечески. Изменилась только внутреннее ощущение, добавилась легкость, будто она сбросила в одночасье 15 кг, без ущерба для здоровья и внешнего вида.
— Это и есть твоя долина, Гад? – Ты сказал мне правду? — Мне так нравится. – Это не сон? – Это, наверное, рай? — не дожидаясь ответов, рассыпала вопросы Лиза.
— Не знаю, – Гад направил навстречу Лизе еще одну стаю улыбок. — У каждого свое представление о рае, как правило, очень смутное. Возможно, через какое-то время, ты решишь, что это рай. Но у меня нет точного ответа. Это мой дом, еще один мир со своими законами и правилами.
— Здесь замечательно, — у Лизы уже не было сомнений. Именно такое место она и представляла, в самых розовых снах и невероятных мечтах. Только не могла представить всего великолепия.
Гад предоставил ей полную свободу. Она не знала, где он проводит время, — может быть, по-прежнему висит в интернете? — но это нисколько ее не огорчало. Долина дарила бесконечную кладезь возможностей, и Лиза изучала каждую ее крупицу, с такой же искренней жаждой, с которой ребенок изучает новый мир. Еще один факт делал Лизу похожей на младенца. Устойчивое, неизменное, и восхитительное состояние счастья, было, пожалуй, первое, что она заметила после “переезда”. Высохли слезы, и от боли не осталось и следа. Свалился с сердца камень, затерялся на пляже в Сочи. Нервозность, раздражение, переживания – верные попутчики даже в лучшие времена, обычно гудящие в подсознании занудным роем, рассеялись в розовой дымке. Долина, как святой источник, заживляла ноющие раны, промывала воспаленные чувства, исцеляла. И Лиза отдыхала душой, не печалясь не о чем.
Нет, память ей не изменила. Недавние события остались, но вышли за пределы, отцепились, стали историей, как будто превратились в книгу, прочтенную не раз, и потому не вызывающую сильных впечатлений. Исчезла колкость, горечь, боль, обида. Было тихо, спокойно, вольно. Было хорошо.
Она не встречала в долине живых существ. Но сами предметы обнаруживали таинственное присутствие жизни, отзвуки разума. Зайдя в сиреневое озеро, то моментально меняло цвет, разбегаясь пестрыми разводами. Лиза поплыла, и почувствовала, как вода помогает ей, подталкивает, направляет, поднимает легкую волну и снова покрывается гладью, накатывается сзади, перебирая ее волосы и заливая их золотым блеском. Вода периодически меняла плотность, становилась тягучей как кисель, и снова мягкой, и Лиза, то проваливаясь вглубь, то подталкиваемая наверх, наслаждалась от затеянной с ней неведомой игры.
— Это озеро Беспечности, – позже объяснил Гад. — С ним всегда весело, потому что оно не предсказуемо. Нигде так не отвлекаешься, как в озере Беспечности.
Лиза не понимала географию этих мест. Как-то, взобравшись на вершину горы, она застыла от цепенящей красоты. Чарующая бесконечность в розовых разводах была везде и казалась недостижимой. У долины не было краев, но была притягательная сущность, которую невозможно выразить ничем, но она влекла также неотступно, как горизонт влечет цыгана, до колющей тоски, до ломоты душевной.
Лиза оторвалась от вершины и устремилась вниз. В ее желанье не было горошины сомненья. Теплый розовый поток подхватил ее, и в упоительном полете, как перышко вернул вниз, к подножью гор. Она пошла, совершенно не заботясь о том, что может потерять точку отчета. Мимо холмов в перьях облаков, каскадов сиреневых скал и изумрудных барханов.
Лиза заметила, что в долине удивительно легко думать. Мысли, как солдаты, выстраивались в стройные ряды, ими было просто управлять, перемещать, и, она, как, полководец с наблюдательного пункта, обозревала их перестроение.
Илья и Зоя больше не вызывали в ней ни отвращения, ни ужаса. Они стали историей, еле заметной точкой, как стог сена из окошка иллюминатора. Розовый ветер развеял ворох переживаний, скинул давящий груз, который она самоотверженно взвалила на себя. Как солнце над заливом, взошло простое понимание, — это не ее ноша, не ее ответственность, она больше не чувствовала себя причастной.
Были мысли о ребенке. Они преобразились в хрустальной чистоты речную гладь, и Лиза долго любовалась ее искренним свеченьем. Она присела у реки, умыла лицо в прохладных водах, потом легла у самой кромки в воду на живот, погрузила руки в песок, слилась с рекой, будто стала ее частью, и долго так лежала, вслушиваясь в журчащий говор, внимая каждому движенью сильных вод и благословляя идущий сквозь нее живительный поток. Поднялась, простилась с речкой, перекрестила и пошла прочь по тропинке, шелковым полотном развернувшейся под ногами.
Думала о родителях, их сказочных отношениях, на которых они построили и ее жизнь. Эти мысли складывались в правильные ноты, слетались в волшебный мотив о любви и верности. Лиза пропела песню до конца несколько раз, пока та не улетела сизой птицей за бледно оранжевый бугор.
Изумительное это было место. К чему бы она не обращалась мыслями, все выражалось в каком-то образе или явленье. Она вспомнила детство, щенка Банана, школьные годы и студенчество, Андрея, своего лечащего врача, и много других людей, заглянувших в ее жизнь. Она все рассматривала, перебирала и разглаживала даже самые маленькие смятые кусочки памяти, путешествуя по необъятным просторам ее новой обители.
А потом как то сразу появился Гад. Он сидел на камне, на зеленом бугре, на фоне красноватого облака, так что видно его было издалека, облачи в желтые одежды – ну вылитый светофор. Лиза необыкновенно обрадовалась встречи, блуждая в своих раздумьях, она совсем забыла о друге. Гад опять ослепил ее красотой, и она никак не могла найти слов, чтоб его поприветствовать.
— Ну, как, бродяга, не сбилась с ног? – сделал он это за нее.
— Ты что, подглядывал? – поинтересовалась Лиза.
— Я давно за тобой подглядываю. Чуть больше, чуть меньше, что уж там.
— Гад, у меня очень много вопросов. Божественного плана, – сообщила Лиза. Сможешь помочь?
— Смогу ли? – ответил он вопросом на вопрос.
— Интересно, — подумала Лиза, — а кто же, как не он, должен все знать? Люди ему доверяют, молятся.
В этот момент желтое облако рассеялось, и из-за него показалась черная козлиная морда, которая уставилась на них обалдевшим козлиным взглядом. Явление это показалось Лизе настолько несуразным, что она долго растерянно молчала, пытаясь проложить мостик соответствия между прекрасной долиной и столь странным ее проявлением.
— Это кто, ангел? – наконец спросила она.
— Нет, это Панкрат, черный козел, – объяснил Гад. — Собственно я и хотел вас друг другу представить, но, видишь, этот парень не дождался представления.
— Боже мой, а что он тут делает?
— Обитает. Понимаешь, ему нет места среди людей,..
— Конечно, он же козел, – удивилась Лиза.
— Но ему нет места и среди козлов…
— Потому что я говорящий козел, – вдруг изрекло животное. — И к тому же очень умный.
От неожиданности Лиза пошатнулась и плюхнулась в желтое облако, своевременно подлетевшее сзади, чтобы подставить свои ватные объятья.
— Да, Панкрат говорящий козел, – пояснил Гад еще не пришедшей в себя Лизе. — И в этом то весь ужас.
— Я попросил бы! – приготовился к обороне Панкрат.
— Так уж получилось, что его продвинутая сущность, по какой-то дикой случайности оказалась в образе козла. Спохватились слишком поздно. На свет появилось это немыслимое создание.
Лиза взглянула на Панкрата. Козел явно терял терпение. Его бородатая морда заметно перекосилась, он воинственно наклонил голову, обнажив два маленьких рога.
Это совсем не произвело впечатления на Гада, который с невозмутимым видом продолжал
— Да, да. И не надо обижаться. Сколько ты дел тогда натворил, пока все прояснилось. Старуху Анисью чуть до инфаркта не довел, когда его вдруг прорвало – Ты как с козлом обращаешься, женщина? Сама хоть траву эту пробовала?… Что у них в деревне началось. Он же в сельсовет заявился, доложить начальству о ситуации с кормом. Всю деревню чуть в психушку тогда не отправили. Еле утрясли. Пришлось, как обычно, списать все на великое русское похмелье. — В общем, Панкрат — местная достопримечательность, – закончил Гад. — Я рад, что теперь вы знакомы, а я спокоен. Представляю, как бы ты перепугалась, встретив его в одиночестве.
Лиза рассматривала местную достопримечательность, которая продолжала обиженно гримасничать и посылать огненные волны в сторону Гада. У этого организма эмоции явно проявлялись особенным образом. Долина на него, получается, не действовала? Или на всех она действует по-разному?
— Меня зовут Лиза, – протянула она руку Панкрату и, смутившись, одернула ее обратно, поняв, что протянуть козлу в ответ практически нечего.
— Я в курсе, мне про тебя Гад рассказывал, – ворчливо признался козел, надменно проигнорировав Лизин жест – Я хотел бы с тобой поболтать как-нибудь. Только не сейчас. – Этот — сердито кивнул он на Гада, – мне настроение испортил, я собой не владею.
С такими словами Панкрат повернулся к Лизе задом, продемонстрировав его со всей откровенностью, и скрылся за желтым облаком.
Лиза долго не могла отыскать слов, крайне обескураженная представшим перед ней явленьем, да Гад и не торопил. Хорошо, в самом деле, что он предупредил ее. Что бы она вот делала, повтречав такого козла в облачных складках долины.
— И много еще подобных чудовищ обитает в твоем раю? – спросила она.
— Ну, Панкрат, конечно, неординарная личность, но отнюдь не чудовище, поверь. – Гада явно забавляло впечатление, которое на Лизу произвела эта сцена. – У него отвратительный характер, упрямый и несгибаемый — но есть в нем доброе зерно. И к тому же он самый сильный элемент в нашем воздушном замке. Только не всегда проявляется. 25 – ый кадр. – Ты еще подружишься с ним. Это крайне трезвомыслящий козел, а таких людей всегда не хватает. То есть козлов.
Собственно на этом оригинальном представлении и закончилась их встреча с Гадом, и они вновь разошлись, каждый по своим долинным делам. Панкрата Лиза больше не встречала, и позже это знакомство казалось ей самой каким-то наваждением, как мираж в пустыне. Она с удовольствием вернулась в своим раздумья. Пожалуй, уникальная среда, которую предоставляла долина, приводящая в порядок мысли, как гребень непослушные волосы, привлекала больше всего. Ей так хотелось понять, домыслить, догадаться, что же произошло на самом деле, почему в ее жизни события складывались именно так, а не иначе, и что стало первопричиной всего. Когда и каким ветром занесло к ней под корень зернышко несчастий, которое потом прижилось, проросло и превратилось в тугой душный вьюн.
Казалось, ответ был где-то рядом, простой и очевидный, может быть, за этим холмом, она направлялась туда, но он скрывался от нее в тумане. Вглядывалась в озерную воду, он расходился кругами. Ускользал с сиреневым ветром. Вот так, в своих поисках, Лиза и не заметила, когда и откуда появился прозрачный шар.
Сначала он просто катился рядом, размером с детский мячик, похожий на плотный мыльный пузырь. Лизу это позабавило. Мячик весело подскакивал на бугорках, отпрыгивал в сторону, потом, будто спохватившись, торопливо догонял и опять оказывался у ее ног.
— Привет, — сказала ему Лиза, — и пошла дальше по своему маршруту. Наверное, этот смешной кругляш направлялся в ту же сторону, или боялся странствовать один, поэтому и не отставал от Лизы. Она была не против попутчика, пока не обнаружила, что у этого парня далеко не ангельских характер.
Лиза как раз перебирала брак с Андреем, когда мячик стал упорно путаться у нее под ногами.
— Ты что это? Что с тобой случилось? – обратилась она к нему.
Мяч откатился и замер в стороне.
— Ну, хорошо, перекур, – предложила Лиза и уселась на пурпурный булыжник. — Давай знакомиться…Я Лиза, не знаю, как попала сюда, но уже многое знаю про здешние края.
Мяч заинтересовано покачнулся из стороны в сторону.
— Значит не глухой, слышит, — обрадовалась она. — Сейчас я все ему объясню и отправлюсь дальше – ей не терпелось вернуться к себе.
— Так вот, мне больше всего нравится думать и путешествовать. Сейчас ищу один важный ответ. И, по-моему, я близка к цели. – Ну, а ты куда путь держишь?
Мячик перестал качаться, и озарился ультрафиолетовыми переливами.
— Может быть, ты Колобок? – продолжала допытываться Лиза. — И от бабушки ушел, и от дедушки ушел… И от меня уйдешь?
Мяч приподнялся, вытянулся вверх и принял форму дыни.
— Ну что ж, — вздохнула она, так и не нащупав почву для контакта. — Общий язык нам найти не удастся. Мне твою систему знаков не понять. Ты только не отвлекай меня, пожалуйста. Договорились? … — Вот и молодец, — заключила Лиза, вынужденная решить, что он уловил суть. И отправилась дальше.
Мячик последовал за ней. Он больше не путался под ногами, но начал расти. Сначала стал как арбуз. Скорость он при этом не терял, передвигался так же резво, не отставая от Лизы ни на шаг.
Когда мячик стал размером с большой воздушный шар, Лиза вновь остановилась.
— Что с тобой происходит, мяч? Тебе пора сесть на диету. Чем ты питаешься? Похоже, у тебя зверский аппетит.
Мяч по-партизански молчал, лоснясь сытыми переливами. На этот раз Лизу возмутило это немое пренебрежение. “Что такое, она чувствует раздражение? Давно забытое чувство… В долине, где нет места негативным эмоциям”.
Лиза подошла к нему вплотную и тихонько толкнула ногой. — Иди, миленький, ступай.
Мяч откатился за ближайший бугор, описал вокруг него два круга и вернулся к Лизе.
— Ничего себе, какой вредный, – удивилась она. – Ну ка, брысь отсюда! – Лиза снова оттолкнула мяч.
На этот раз ее навязчивый преследователь практически исчез из поля зрения – скрылся за холмом. Отсиделся там, и снова нарисовался перед ней.
— Ну ладно, черт с тобой, – устала сопротивляться она. — Придется потерпеть твое присутствие, только будь другом, веди себя не заметно, как мышка. Ты очень отвлекаешь меня. Сбиваешь с мысли.
Мышка явно пропустила “мимо ушей” последнюю просьбу Лизы. Потому что продолжала интенсивно расти, все стремительней приближаясь к размерам слоника. Огромный шар, искрящийся бензиновыми разводами, практически в Лизин рост, катился сзади, как снежный ком, наращивая объемы.
Лиза старалась не отвлекаться, вернуться в прежнее состояние, но ее бурно развивающийся попутчик, вводил все больший дисбаланс в ровные ряды умоизмышлений. Она совсем сбилась с толку, не понимая, чего ей хочется больше – продолжать свои исследования или избавиться от мяча.
Лиза стояла на вершине холма, как сахарной пудрой, припорошенным рассыпчатым туманом. Рядом с ней неподвижно застыл мяч. Она не знала, что делать, и поэтому легла на склон и закрыла глаза.
— Вот так то, хорошо, – вздохнула Лиза. — Можно представить, что нет тебя. Показалось.
— Ты все время о чем-то думаешь, – услышала она рядом звенящий голос Гада и мигом открыла глаза.
— Привет, как ты оказался тут? Секунду назад тебя здесь не было.
— Секунды здесь тоже не было. Я же говорил, в долине нет времени. Пока не научишься думать по-новому, многого не поймешь.
— Я учусь, Гад, – оправдалась Лиза.
— Нет, ты не учишься. Ты думаешь о том, чего уже нет. Вспоминаешь.
— Что плохого в том, что я об этом думаю? Разве я что-то теряю?
Гад присел рядом с ней.
— Да, ты потеряла сиреневое облако. Оно проплывало вон там, чуть вдалеке, левее, пока ты лежала, закрыв глаза. Сиреневые облака редко проплывают близко. А это было воистину великолепно. Оно отливало всеми цветами радуги и приобретало причудливые формы. Когда оно поравнялось с тобой, то превратилось в розовый фонтан, который разлился золотыми брызгами. Несколько брызг даже достигли тебя и долго таяли, мерцая на плече. А теперь от них не осталось и следа, облако уплыло и никогда больше не вернется. Ты потеряла целое сиреневое облако.
— Значит, думать, плохо, Гад?
— Думать, хорошо. Но ты постоянно думаешь. Слепо думаешь. Думаешь, не замечая ничего вокруг. Дело ведь даже не в том, что ты закрыла глаза. Ты бы и с открытыми глазами потеряла сиреневое облако. Я покажу тебе кое-что.
Он взял ее за руку и повел к краю холма, по его кромке стелился туман. Необычный туман, теперь Лиза это заметила, белый, густой и чуть бурлящий, как пар в турецкой сауне. – Давай ка прогуляемся, — сказал Гад и они погрузились в белые клубья.
Кассовый аппарат монотонно отмерял ленту чека.
………………..
Масло Доярушка 10.50.
Хлеб белый нарезной 7.
Всего …
……………………………
Изумленная Лиза застыла около металлической стойки супермаркета, опухшей от гроздей пакетиков с леденцами Бон Пари.
— Боже мой, Гад, мы что, вернулись? – шепотом спросила она.
— Не бойся, нас здесь нет, по крайней мере, для всех присутствующих. Считай, что на экскурсии.
Лиза, как вертолет, крутила головой. Она никак не могла оправиться от перепада. Оказывается в спокойной гладкой долине полно неожиданностей. То козла подкинут, то супермаркет. Свихнешься с ними, честное слово.
— Я знаю это место, – шепотом провозгласила она. — Это не далеко от моего дома, Гад.
— Да, ты часто бывала здесь. А вот и ты…
Лиза остолбенела. Вдоль стеллажей с кондитерскими изделиями шла она, Лиза, в черном осеннем пальто. Тележка, подталкиваемая своей временной хозяйкой, уже жалобно попискивала от груза цветастых упаковок, хаотично набросанных у нее внутри. Проскользнув сладким взглядом по полке, Лиза взяла упаковку с печеньем, задумчиво покрутила ее в руке, положила обратно, двинулась дальше, остановилась на коробке конфет Машенька и опустила ее в тележку. Тележка недовольно охнула, а потом и совсем заныла, потому что Лиза двинулась к паллете с Колой.
— Что это значит, Гад? – недоуменно спросила Лиза-незримая. — Мы попали в мое прошлое?
— Это не твое прошлое. Точнее не только твое… Прошлое, в котором мы нашли тебя. Понимаешь, это такое же пространство, еще одно измерение, другая параллель.
— Так ты что, и будущее знаешь?
— Нет, туда у меня ключа нет. Ладно, сейчас не об этом. Вот посмотри на себя. Что ты делаешь?
— Ты что не видишь? Покупаю продукты. Мог бы выбрать более яркое событие в моей жизни.
— Да, несомненно, ты покупаешь продукты. И потом ты скажешь маме – “Заехала в магазин, купила продукты”. Но знаешь в чем дело? Вот ты выбираешь Колу. А на самом деле ты в Праге на смотровой площадке рядом с бывшем мужем. По крайней мере, ты об этом думаешь.
Лиза незримая внимательно посмотрела на себя. Она стояла около стойки с Кока Колой, задумчиво глядя сквозь груду бутылок.
— Ну, может быть. Мы были в Праге и поднимались на смотровую вышку. Андрею стало плохо тогда, он ужасно боялся высоты. Я думала, что спускать мне его придется на руках. Да, а потом внизу мы отпаивали его Кокой. Вполне возможно, поэтому я и вспомнила Прагу.
— Ну а вот ты у кассы выгружаешь продукты на линию. Ты опять не здесь, Лиза. Ты думаешь, как начать статью, рекламирующую зефир в шоколаде. Ты вся в этом шоколаде, как тот зефир! А теперь ты думаешь о Максе, твоем сотруднике по работе. И смеешься про себя над анекдотом, который он рассказал. Кстати, классный анекдот. И сейчас, ты заводишь машину. Автоматически. Включаешь фары. А на самом деле ты с Ильей на пляже в Египте. Теперь ты жалеешь Зою. Ведь она так одинока…
— Хватит.
— Ты проспала большую часть своей жизни. Прошла мимо. Плавала в озере своих грез, почти всегда уходя под воду от реальности. Ты предпочла настоящей жизни два несуществующих пространства – прошлого и будущего. Так была ты на смотровой площадке в Праге или покупала Колу в супермаркете?
Пойдем, я еще кое-что тебе покажу. Они опять нырнули в туман, на этот раз бурливший около стойки с парфюмерией, и двумя снежинками окунулись в сугроб.

По-весеннему ярко слепило зимнее солнце. Небольшая площадь перед старым кирпичным зданием была расчерчена чистенькими дорожками. Они терялись за высокими снежными стенами, сооруженными добротной лопатой и нехитрой фантазией местного дворника. Диковинный снежный лабиринт обрамляли невысокие деревья и кусты, заточенные в тяжелые хрустальные сосульки. Они отливали на солнце безукоризненным блеском и звенели друг о друга стеклянным “Дзынь!” при взлете-приземлении стаи снегирей, облюбовавшей это место.
Рядом с кустами стояла девочка. Обледенелыми варежками она держала сосульку, которую время от времени подносила ко рту и облизывала. Щеки девочки, щедро расцелованные морозом, горели огнем, из-под вязаной шапки выбилась непослушная прядь светлых волос, синее пальтишко было все в снегу, снежные катышки облепили темные рейтузы и валенки. Девочка, видимо, отбилась от ребятишек, затеявших в дальней части лабиринта игру, которая состояла из беспорядочной беготни вокруг снежных куч, диких криков и неистовых визгов с последующим всеобщим падением в сугробы.
Малышка же явно выпала на время из этой игры, заворожено глядя на удивительных птиц с красным пузом.
— Ты хотел показать мне снегирей? – спросила Лиза
— Да нет, снегирями тебя уже не удивишь. Потому что по настоящему ты удивилась им только однажды, сейчас, здесь, на этой площади.
Лиза вгляделась в девочку. Валенки, желтая вязаная шапка с помпонами…
— Это опять я, Гад? … Да это же я! – сама ответила она. — Но я совсем не помню эту площадь. Лиза изумленно смотрела на девчушку. — Где это было? Когда?
— На месте площади через десять лет построили рынок. И это здание, Дом пионеров через две улицы от твоего дома, перепроектировали под торговый центр. Но сейчас не об этом. Знаешь о чем ты думаешь? О снегирях. Только о снегирях. О том, что это самые прекрасные птицы, которые ты когда-либо видела. И о том, что они совсем не такие, как описаны в учебнике Природоведения. Оказывается, они шустрые, веселые и игривые. И очень громко щебечут. И хорохорятся, и бодают друг друга толстыми животами. А животы у них действительно очень красные, ведь, читая учебник, ты решила, что у художника просто оставалось много красной краски. Через десять минут ты тоже будешь думать о снегирях. Потом немного поиграешь с ребятами, и опять прибежишь сюда. Будешь рассматривать их, и также стоять, не замечая мороза и того, что у тебя мокрые ноги, разговаривать с ними, и удивляться, и радоваться, и любить этих птиц за то, что они так потрясающе красивы.
Красногрудый всклоченный снегирь, очень деятельный, самый активный, видимо местный главарь, сорвался с ветки, взмыл вверх и устремился к бордюру кирпичного дома. Гад повлек за собой Лизу к бурлившему у сугроба туману, и в тот же момент они оказались на розовой поверхности холма.
— Почему ты не говорил мне об этом? – едва вернувшись, спросила Лиза.
— Что ты имеешь в виду?
— О том, что можно путешествовать в тот мир.
— А разве ты хотела совершить такое путешествие?
— Конечно, хотела. Наверное, – неуверенно подытожила Лиза. — Это же дает массу возможностей. Можно много узнать о себе. Можно столько всего понять, Гад!
Она помолчала и осторожно спросила.
— Скажи, а как я ушла оттуда? В смысле, для всех, для близких?
— Для близких, ты — унесенная ветром, Лиза.
— Мне не до шуток, – строго одернула она.
— А я и не шучу. Они думают, что тебя унес смерч. Ты попала в зону стихийного бедствия.
— Смерч? – поразилась Лиза. — Ты что, сотворил смерч, чтобы вытащить меня оттуда? – Уничтожил город, погубил людей?
— Нет, милая. Ничего подобного. То, что случилось, случилось бы и без тебя. А ты.. Ты сама села в самолет, выбрала отель и пришла на побережье. За час до происшествия. Ты шла навстречу смерчу, Лиза. Но раньше смерча встретила меня. Да и меня ты позвала сама, вытащила из интернета, помнишь? Ты сделала свой выбор. Тридцать пять раз за тот день. И оказалась в долине.
— Скажи, Гад, а если бы я осталась, у меня был бы шанс спастись?
— Это зависит от того, какой выбор ты бы сделала накануне. Может быть, решила вернуться в отель.
Лизе стало легче. По крайней мере, он не вызвал для нее смерч. Но для ее близких… она – унесенная ветром. Что это означает для них? Она помнила, что это должно быть больно, но как? Здесь, в долине, совсем не понятно.
— Гад, там ведь погибло много людей, правда?
— Правда.
— За что? Почему это происходит?
— Ты задаешь типичные земные вопросы, ты мыслишь по земному, а пока так, я не смогу объяснить. Я могу сказать одно – чтобы ты не терзала себя. — У этих людей все хорошо.
Гад замолчал. И в его молчании Лиза нащупала твердое спокойствие. Она очень ему доверяла. Она ему верила.
— Скажи, а я что, и сама могу отправиться домой?
— Ты уже домой собралась?
— Нет, что ты – испуганно заотрицала Лиза. Возможность вернуться привлекала ее примерно в той же степени, как перспектива нырнуть с головой в темный омут.
— Я же говорил тебе, отсюда нет выхода, – успокоил ее Гад. — В смысле возвращения. Но навестить тот мир можно. При этом, оставаясь не заметной. Все остальное просто. Сначала ты должна захотеть. Потом ты должна найти белый туман. Понимаешь, о чем я? Собственно белый туман и появляется как следствие твоего сильного желания. Ты вступаешь в туман, и … на земле появляешься с движущимся предметом – падающим с дерева листом, кассовой лентой. Хочешь выйти, снова ищи белый туман.
— Белый клубящийся туманчик? – переспросила Лиза. — Как тогда, в супермаркете?
— Именно. Клубящийся туманчик, если хочешь, называй его так — и есть переход из одного мир в другой. Ты никогда не встречала его здесь?
— Нет, не видела.
— Ну вот, значит пока не хотела. Не было желания. Зато ты намотала огромный круглый шар. Шар равновесия – указал Гад на Лизин прозрачный мяч.
— Точно, мяч. Или шар, как ты говоришь, – она и забыла о нем, а ведь так хотела поговорить с Гадом именно об этом. – Почему он меня преследует?
— Да потому же, Лиз. Все потому же. Чтобы отвлечь тебя от себя самой. Когда человек становится рабом собственных мыслей, пленником эмоций, появляется маленький шар. Люди не видят его, но здесь, в долине, ты можешь его даже потрогать. Человек погружается, шар растет, человек уходит в себя с головой, шар активно разбухает. Его присутствие начинает ощущаться, движение раздражать, чем больше ты отключаешься от внешнего мира, тем больше внешний мир будет требовать твоего возвращения. С помощью шара равновесия.
— И чем закончится этот кошмар?
— Кошмар закончится непременным для тебя благом. Если, конечно, ты в состоянии это благо оценить. — Гад приблизился к Шару и прислонился плечом. – Все-таки потрясающая штука, — похвалил он его. — Никогда не перестану удивляться. — Шар – мощнейший энергетический провокатор. На земле он будет “наматывать” на тебя ситуации, заставляющие отвлечься, сперва маленькие, незначительные. Если реакции не будет, — произойдет что-то астрономическое, притянется событие с потенциалом шаровой молнии (на твоем, локальном уровне). Не заметить станет невозможно.
— А события плохие или хорошие?
— Разные, радость моя. Зависит от миллиона причин. В долине, конечно, не так все остро. Твой цветастый пузырек, — Гад погладил Лизин Шар по переливающейся поверхности, — привлек меня. Сам с тобой справиться он уже не мог. Вот и решай сама, хорошее это событие или плохое. – Гад сногсшибательно улыбнулся.
— Так вот в чем дело. — Лиза крепко задумалась. — Значит внутрь себя, — ни на шаг. Не просто, как мне кажется, достичь такого результата.
— Ты все понимаешь буквально. Не углубляться — это же не значит с утра до вечера скакать по лужайке, ловить стрекоз, плести венки и водить хороводы. Конечно, шар, — это только одна сторона монеты. На другой стороне – полная противоположность. Состояние, когда ты полностью вне, снаружи, среди и наизнанку. Если долго не заглядывать в себя, произойдет обратный эффект.
— Опять эффект? – удивилась Лиза.
— Шар превратится в воронку. Она появится внутри тебя и тоже будет затягивать. Только на этот раз, события, заставляющие вернуться к себе, заглянуть внутрь. Вот такой круговорот шаров в природе, – подытожил Гад. Так что, не стоит на него сердиться. Он всего лишь хранитель баланса, твоего же спокойствия и равновесия.
— Получается, ты, шарик, — Лиза подошла к нему и коснулась гладкой поверхности, — мне добра желаешь? Шар осветился радужными переливами. — А я то думала, ты вредный и дотошный.
— Он и есть вредный и дотошный. Просто, считай, у него работа такая.
— Гад, я понимаю, у тебя много дел. Но навещай меня почаще, – предвкушая очередное исчезновение, Лиза наслаждалась обществом своего Аполлона.
— Я никуда теперь от тебя не денусь, – два облака подплыли к Лизе и укутали ее дымкой, очень мягкой и приятной по ощущениям. Лиза улыбнулась, расслабилась, как пушистый котенок под первыми лучами солнца, и сквозь загадочную пелену ей померещилось бестолковое мудрое счастье в теплых вязаных носках.
Облака рассеялись, она стояла одна, в розовой долине рядом с большим прозрачным шаром, желающим ей добра.

…………………………………………………………………………..
Игорь Коняшкин пребывал в жутком состоянии. Нет, не то чтобы все было плохо, скорее, наоборот, открывалось множество дверей, но получалось совсем не так, как он планировал, и это его страшно бесило. Отведенные для проекта сроки нарушены, схемы изменены, а результат так и остается лишь желаемым результатом. Коняшкин в третий раз пытался прокрутить в голове детали, взвесить факты, сделать выводы и проработать новый план, но у него ничего не выходило. Настроение оставалось скверным, отравленным.
Ну разве можно было предвидеть, что Лиза пропадет? Точнее, погибнет, что и случилось на самом деле, но кто теперь это подтвердит? Серые сочинские валуны, пинаемые остывшим морем? Немые пучеглазые рыбы? – они то знают наверняка, но Бог не дал им голоса. – Водолазы? – эти не лучше рыб. Да что они найдут? В море, где сами, как фантик на городской помойке. — Смешной, жалкий человек, ему все кажется, что он всемогущ. Какое заблужденье. Он слаб и немощен, пока есть горы, океаны и форсмажор. Еще вчера он тоже в это верил. В безупречный план Игоря Коняшкина.
Тело не найдено. Вот и все. Мог ты такое представить?
Он не хотел, чтобы Лиза погибала. Нет, к таким поворотам Коняшкин был не готов. И это расстраивало его до корней волос. Конечно, он не виноват. При чем тут он, стечение обстоятельств, да и только. Если бы эта сука вела себя чуть поумней, и не лезла в постель Лизиного мужа накануне их мероприятия, сейчас все было бы по-другому. Так она к тому же пропала, не откликается, говорить не желает! И от кого ему получать информацию? Да еще деньги у Лизы в кабинете зависли. Целая пачка баксов. И он должен унижаться, названивать, выискивать и пресмыкаться, — Зою, пожалуйста! – ах, по другой линии разговаривает? – Дрянь! — Ну какая же досада, черт возьми! Сиди тут, по уши в дерьме, и отгоняй это чувство, липкое, скользкое, въевшееся, как талое масло в бутерброд – чувство, что он потерпел полное фиаско. Глупо, банально, нелепо. И еще одно, зудевшее внутри все настойчивее, которое он упорно топил в себе — осознание причастности. К тому, что Лизы больше нет.
Это не из его жизни. Это слишком грязно, не про него. Коняшкин Игоряшка, — так звали его в детстве, всегда старался стать славным мальчиком. Но было то, что ему с самого начала не понравилось. Дебильная фамилия, да и имя не лучше. На Иго… Так и хотелось добавить Иго … го! Коняшкин, Игого!. И прямиком на скачки. Было еще одно неприятное добавление к этой нелепо подобранной экибане. Последний уничтожающий штрих. Отчество у Коняшкина было Гаврилович, почти во всех устах оно добродушно сминалось до Гаврилыча. Коняшкин Игорь Гаврилыч. Добро пожаловать на наш Ипподром, делайте ставки. Слава богу, что изменившиеся законы бизнеса уже зачастую отметали отчество, вот почему он всегда предпочитал работать с коммерческими фирмами. Но это спасало не всегда… Любой человек в такой ситуации, запротестовал бы, встал на дыбы, повзрослел, пошел в паспортный стол да и сменил фамилию. На Львов, например. Но с Игорем Гаврилычем и здесь вышло не просто. Фамилия Коняшкин была достоянием страны.
Его род уходил корнями в историю, выдавая почти на всех своих ветвях какой-то знаменательный отпрыск. Графини, выдающиеся генералы… Даже самый известный в Питере повар прошлого века Антип Коняшкин успел отличиться – изобрел уникальный спец засол огурцов, окончательно приведя в чувства пришедший из Греции чужеродный рецепт к ядерному национальному колориту. Говорят, по этой интимной формуле до сих пор вся страна делает соленья. Великий род! Так что о смене фамилии можно было забыть.
— Семейная реликвия! Национальная гордость! — провозгласила бабушка, заподозрив во внуке некую неприязнь к праотцам – попробуешь сменить фамилию — лишу наследства, всех привилегий! Бабушка до сих пор оставалась жива, питаясь неугасаемым огнем своих предков, а Коняшкин оставался Коняшкиным.
Лошадиная тематика преследовала Коняшкина постоянно. Всех пугали в детстве Бабаями, а его бабушка пугала Коником. Злым Коником с желтыми зубами. У бабушки было хорошее чувство юмора. Но Игоряшка возненавидел коней, и лошадей, и жеребят, и пони, и почему-то даже ослов, и все, что с ними связано. А потом он обнаружил злого Коника в себе. Но так как Коняшкин Игоряшка был хорошим мальчиком, а Коник плохим, пришлось Коника тщательно скрывать.
В шестнадцать Игоряшка открыл для себя, что на редкость красив. Мальчиков с яркой внешностью в школе хватало, но, как правило, их красота была типовой, смазливой, а неизменные атрибуты — челка, гитара, да острый жаргон — выгодно дописывали портрет того, на кого западает среднестатистическая маленькая женщина, еще на знающая, в каких мужчин превращаются такие ребята. От этой гремучей смеси они теряли рассудок и раздвигали ноги прямо на лавочках во дворе. Но дворовые “мачо” для Коняшкина конкуренцию не составляли. Девочки обжигались о “папиросы” своих жгучих возлюбленных, желающих попробовать что-нибудь новенькое, и уже мнущих в кустах следующую растерянную овечку, лили слезы, кусали локти и делали выводы. О том, что от таких парней лучше держаться на расстоянии.
Вот то ли дело, Игорек. Его красота была строгой, сдержанной и утонченной. Он был немногословен, подтянут, безупречно опрятен, и умел держаться на императорской высоте, что делало его вопиюще, немыслимо привлекательным. Внешне. Внутри при внимательном рассмотрении обнаруживалась гора бездушного цинизма и непреодолимого безразличия. Это был омут, скрытый за тихою ивою. Проникающее ранение, пьянящая, неподдельная страсть. Она не выводилась лекарствами, не очищалась слезами. Некоторые обезумевшие поклонницы, как мухи – цокотухи, заманенные в путы коварным пауком и полностью охваченные синдромом жертвы, даже пытались смыть его кровью, покончить собой, слава богу, безуспешно. Это крайне насторожило Коняшкина, грандиозные трагедии в его планы не входили. Он не был конченым злодеем. Коняшкин Игорь Гаврилыч был просто подленьким типом, внутри которого жил злой Коник.
С годами Игорек научился с умом пользоваться данным ему небесами даром воздействия на женский пол. С Зоей он тоже спал. Как раз, когда деловые отношения с Лизой пошли под откос, его лишили всех заказов и хладнокровно выкинули из почетных поставщиков компании Студио Ру, Коняшкин пригласил Зою на ужин. Она занимала место администратора отдела – ничего не значащую абстрактную позицию, не сулящую для нее крупных вознаграждений, а лишь рутину, тяжбу и мартышкин труд. Но для Коняшкина – это была находка. Зоя, как стрелочник, стояла на разводе путей — внутренних и внешних информационных потоков компании, сотрудников с начальниками, менеджеров с агентствами. Оставалось лишь вклиниться в этот процесс, верно выбрать направление и … сливать информацию. Зоя оказалась легкой добычей, так как уже прибывала слегка “под шафе” от флюидов, посылаемых Коняшкиным в ее сторону во время деловых визитов к Лизе.
Трахалась она великолепно. Качественно, технично, очень по зрелому. Коняшкин забавлялся с ней несколько месяцев, — немыслимый в его биографии срок. С ней он чувствовал себя настоящим конем. Даже сейчас, вспомнив ее крепкий, гладкий округлый зад, который он, для пущего ощущения, со звоном хлестал ладонью, у него все сводило ниже пояса, даже ноги. Приятно было вспомнить. Грудь, шикарную, плотную, которой он, старый бывалый конь, все не мог насладиться, дергал, теребил, и сосал до помутнения в глазах. А Зоя хохотала с хриплым вульгарным стоном, как дорогая потаскуха, и это сводило его с ума. К счастью, он быстро пришел в чувства. У этой девушки оказался аппетит, как у аллигатора. Она хотела всего. Денег, славы, карьеры, и самого Коняшкина. Причем целиком. На это Коняшкин отреагировал с буйством необузданного жеребца и моментально сбросил с себя чересчур настырную наездницу.
Вторую попытку Зоя осуществлять не стала. Она умела красиво падать и быстро вставать на ноги. Новым увлечением Зои стал Лизин муж. От такого поворота Коняшкина подбросило в воздухе. Он то ведь хотел лишь поучить ее уму разуму, не то чтобы совсем списывать со счетов. В его планы не входило расставаться с такой шикарной бабой. К счастью, период расстройств длился не долго. Коняшкин извлек выгоду и из этой ситуации. Зоя из его постоянной постели ушла, но встречаться они не перестали, даже занимались сексом время от времени.
Они быстро поняли, что нуждаются друг в друге. Два одиноких злодея, пытаемые неосознанной смутой от досадного понимания своей корыстной натуры. Вместе им было легче. Что может поделать скорпион с тем, что он скорпион? Его же создал творец. Дал тело и место под солнцем. Наделил сущностью и ядом. Научил бороться за жизнь и жизнь продолжать. Да он даже нравится людям. Они отвели ему особое место в гороскопе, значит, в чем-то хотят себя с ним сопоставлять. Зоя и Коняшкин стали партнерами с одним общим знаменателем. Они оба ненавидели Лизу.
Сначала Зоя добывала Игорю информацию. — Лиза участвует в тендере на организацию рекламной компании по запуску нового вкуса Кока Колы? Хорошо. — Выиграла тендер? Отлично. С какой компанией она будет выполнять заказ, производить рекламные материалы? — С Компаней Дион? – Вот к ним то мы и пойдем, и, в обход Лизе предложим свои услуги. Ну, чуть упадем по цене, чтобы осталась моржа для Диона. Все равно в плюсе. Бедная наивная Лиза. Она так и не узнает, кто на самом деле производил ее дисплеи и флажки. И потеряет больше денег. Чем длинней цепочка, тем больше нахлебников… А еще лучше узнать о тендере и вкатиться прямо в Кока Колу, только под другим именем, с заведомо лучшим предложением, чем у Студио Ру (мы то знаем, что ты им презентуешь), и разбить их в пух и прах. А ведь Лиза работает еще и с Крафтом. И с Даноном. И кроме Лизы есть еще Юля, и Макс. У Зои великолепная позиция. Уникальная, центровая. И денег она много не просит.
Так они работали год, тихо, осторожно, под прикрытием. Это вполне устраивало Коняшкина. Все кроме одного. Как прожорливая вошка, успешно паразитирующая в густой шевелюре компании Студио Ру, Коняшкин был вынужден следовать одному правилу – не злоупотреблять. Чуть сожрешь больше, тебя, паразита моментально обнаружат, и, как пить дать, раздавят ногтем. Поэтому приходилось всегда держать себя в теле. Ну разве долго можно довольствоваться таким положением?
Он опять набрал телефон. – Зою, будьте добры, девушка. – Как представить?- Представьте, что я ее друг. — Отошла? Спасибо. – сквозь зубы прошипел он и положил трубку — Зараза!

……………………………………………………………………………..
Мальчик оказался настоящим гурманом, знающий цену дорогим винам. А ведь не скажешь на первый взгляд. Раздевал медленно, жадно изучая и касаясь губами каждой освобожденной зоны. Зоя наслаждалась, с надменной вожделенной улыбкой наблюдая сверху за его выверенными, намеренно сдержанными движениями. Ее новому приятелю она явно нравилась на взгляд и на вкус, как одурманенная пчела, напавшая на особо сочный цветок, он собирался снять с него максимум. “Ну что ж, мальчик», — подумала Зоя и издала глухой стон, — он наконец то припал к груди, и теперь кружил вокруг соска, — «кажется, у тебя талант”. Она снова застонала и, как пантера выгнула спину. – “Кушай, миленький, попробуй что-нибудь еще. — Он спускался ниже, – вот так..“ Пожалуй, это было самое прекрасное зрелище, — смотреть, как эти кабели теряют рассудок, воркуют над ее обнаженным телом, дерзким, развратным и безупречным. В постели Зоя чувствовала себя царицей. Это было ее ложе, поле боя, где она всегда оставалась победителем. Ну что сделать, если она наделена такими роскошными формами… Трахаться. И чем выгоднее, тем лучше. Хотя иногда можно вот так, для души.
Этого мальчика Зоя подцепила в кафе Пушкин. Именно подцепила, обычно мужчины цеплялись к ней. Но сегодня ей самой хотелось заарканить молоденького сайгака. Зоя жаждала охоты.
Он подвернулся сразу. Дальше все пошло по протоптанной дорожке. Как у опытной гейши, у Зои были собственные рецепты приготовления приманок, секреты для установки ловушек и капканов. Да так, что несчастные жертвы падали прямо Зое в постель. Хотя не всегда к ней. В этот раз, кстати, поверженный сайгак предложил свои апартаменты, и, надо признаться, не дурные.
Настроение у Зои было великолепное. Легкий шок после исчезновения Лизы прошел, видит Бог, она не готовила ей такую участь. Конечно, Зоя попереживала какое-то время, как ни крути, она к этому приложила руку. Или что-то там еще. Потом появился просвет, тучи развеялись, и горизонт озарили очевидные перспективы. Лиза освободила сразу два трона. Один находился в кабинете, где зависли двадцать тысяч Коняшкина. Теперь Зое было на него наплевать, ведь она добилась результата без его жалких подачек, и легко сможет вернуть этот смехотворный должок, когда станет хозяйкой кабинета. Зоя тщательно взвесила все факты, она — единственная достойная кандидатура для замены Лизы на посту, прекрасно знает специфику работы, да и вообще считается ее лучшей подругой. Посмертно. Она взойдет на престол без услуг своего близкого по крови друга, свободной и независимой.
Второй пьедестал располагался у Лизы дома, в ее постели. Вот туда влезть Зое казалось крайне соблазнительным вариантом. Даже более соблазнительным, чем покорить пик карьерный. Илья на удивление удовлетворял всем ее потребностям. Ну просто идеально подходил. Являл собой лучший собирательный образ мужчины. Успешный, перспективный, уверенный в себе, чертовски привлекательный. Зоя облизнулась и опустила глаза. – “ Какая прелесть”, -она погрузила ладони в темные волосы своего нового друга, — терпение подходило к концу. Щедро балуя ее тело ласками, он творил чудеса. “Где ты научился такому искусству? – удивилась она, — нужно будет встретиться еще как-нибудь”. Тошная сладкая волна росла внутри все стремительней, поднимая на самый гребень блаженства. Еще немного, волна накроет ее с головой, овладеет полностью, а потом разразится каскадом, и все закончится. “Ну подожди немного, — не торопись”, – произнесла она с мольбой. – “Оторвись, малыш”. Он согласился. – “Какой послушный мальчик. Сбавил темп, чуть отступил, поднялся выше.” Волна осела, улеглась. – Зоя сдержалась, вздохнула, готовя силы для нового подъема.
Он вырвал ее из раздумий, резко перевернул и неожиданно взял сзади. Сильно и жестко, бесцеремонно прервав нежную капеллу, виртуозно сыгранную накануне. Зоя охнула, но в тот же миг задохнулась от нарастающего движения, наступающего похотливого чувства сытости, прямоты, безобразия и первобытной красоты одновременно. Потом сознание выключилось, и она провалилась в незнакомый ей по ощущениям запредельный вакуум.

…………………………………………………………………………………………………..
Лед летел во все стороны, но еще две трети машины оставалось скрытыми под толстой коркой льда. Наверное, это вполне по-русски, вчера была осень, а сегодня седая, не выспавшаяся зима выбралась из ночлега, угрюмая и сердитая перед первым рабочим днем после внезапно окончившегося затяжного отпуска. Город не был готов к ее лютому нашествию. Все ждали снег, крупный, пушистый, как в мультиках про новый год, или в добрых мелодрамах про католическое рождество с наивным и трогательным концом под падающими белыми хлопьями.
Но зима напала на горожан, как сорвавшийся с цепи сбесившийся пес, что было вполне нормально для здешних мест, просто ее, зиму, успели хорошо забыть. Вот она и буянила. Застонала вьюга, завыла и заволокла Москву плотным колючим маревом. Метель кружила три дня, и город встал. Громоздились баррикады автомобилей около светофоров, буксовали во дворах те, кто не успел сменить летнюю резину на зимнюю, выстраивались бесконечные очереди в шиномонтаж.
Теперь Нина вспомнила о своем замурованном транспортном средстве. Отпуск подходил к концу, пора готовиться к возвращению, а, судя по состоянию ее авто и дорог, процесс этот сулил большие неприятности. Нина боялась думать о своей погребенной машине три последних дня, тоскливо поглядывая на увеличивающийся снежный бугор под окном дома. Сегодня она решила больше не бояться и начала действовать, — с утра дозвонилась в шиномонтаж, — первая большая удача, и умудрилась вклиниться в чудом образовавшееся окно с двух до трех – неслыханный успех. Дело оставалось за малым – раскопать машину, завести и доехать до улицы Братеевской – недалеко, — три пролета, два поворота, один светофор.
Уже на первом этапе Нина уткнулась в тугие препятствия. Ее маленький зеленый скребок, которым она орудовала, как заправский маляр, взвизгнул и раскололся на две части, ни одна из которых для реализации ее планов уже не подходила. Почему она никогда не думала о гараже? Или о ракушке на худой конец. Нина с завистью посмотрела на соседа, выгонявшего умытую шестерку из металлической кабинки. Она задумчиво поскоблила по стеклу перчаткой, оценила всю серьезность положения и пошла просить у соседки Ксени лопатку для снега. С лопаткой дело пошло веселей, и через пол часа ее жемчуженка — белокурая Хонда обнажила покатые бока. Нина дернула дверь. – Никак. – Снова дернула – Ну да, конечно. – дверь намертво примерзла. – Черт! – взглянула на часы – до “окошка” в шиномонтаже оставалось пол часа. Она с надежной повернулась к соседской ракушке, как раз в тот момент, когда шестерка поддала газу, выпустила в воздух длинную белую струю и скрылась за углом.
— Могу помочь, – раздалось сзади. Нина вздрогнула, внутри сверкнула молния смятения, страха и огня, голос показался болезненно знакомым.
Она обернулась, за спиной стоял Денис. Последний раз Нина видела его давно, кажется, в другой, не ее жизни. Без одежды, в постели, невероятно близко к ней, ближе не придумаешь. Каким ветром его сюда занесло?
Денис здорово выглядел в зимней куртке. Растрепанный, румяный, с распахнутым настежь воротником, с горящими глазами, как у мальчишки двенадцати лет, нагулявшегося, набесившегося и слегка пьяного от внезапно свалившейся зимы.
— Что за привычка все время появляться у меня сзади? – поморщилась Нина
— Если подумать, это может придать тебе чувство защищенности, – беспечно заметил он.
— Пока от тебя одни проблемы.
— Ты просто не умеешь на проблемы смотреть. – Денис прервал их перекрестную стрельбу, улыбнулся, очень открыто, по-доброму, — давай лучше помогу.
Нина ничего не ответила, она никак не могла определить для себя, как к этому предложению относиться. Внутри беспокойной птицей металось сомнение. Появись он неделю назад, она бы послала его ко всем чертям. Не этот ли смуглый паренек, ворвался к ней, как черный ворон и разворошил гнездо, не оставив ни веточки ни прутика.
— Да перестань, — весело заявил он и снова улыбнулся ясной, обезоруживающий улыбкой. – Не такой уж я бармалей.
“И чего он так светится?” – подумала Нина. — Может быть, сегодня праздник, о котором я забыла? Вслух сказать было нечего.
Денис, не заостряя внимания на ее затянувшееся остолбенение, прошел вдоль тротуара, открыл багажник, видимо, своей машины и вернулся с оранжевым пластмассовым инвентарем. В нем Нина сразу признала многофункциональное приспособление для решения всех авто проблем, которое видела в каталоге и о котором давно тайно мечтала, потому что эта штука являлась одновременно и щеткой, и скребком, и тряпочкой, и еще чем-то важным.
С помощью чудо устройства Денис за несколько минут окончательно отрыл ее сокровище, очистил, оторвал от стекла дворники, протер стеклышки, чем-то щелкнул, подцепил и открыл дверь. Остальные двери он открыл изнутри, только одна сильно сопротивлялась, и ему пришлось выбить ее ногой, предварительно подмигнув оторопевшей Нине.
Нина и вправду совсем потерялась, потому что так и не поняла, как все-таки реагировать на появление этого активного товарища. Она украдкой взглянула на Ксенину желтую лопатку, которую держала в руках; свою боевую куртку до колен, еще в годы школьной романтики Нина брала ее в походы. Не лучший наряд, что и говорить… Наверное, она выглядит как колхозница, прожившая всю жизнь в глухой деревне, в которую заехал городской парень. По крайнем мере, чувствовала она себя именно так. Неужели он не понимает, что она теперь совсем другая, по-другому живет, думает. Она из другой сказки. Она даже говорить разучилась, так, как привык этот звездный мальчик. Забыла дворцовые манеры, смыла лоск, отмолчалась. Проведя две недели в одиночестве, Нина вдруг заметила, что слова теперь давались с трудом. “Как же я в коллектив то вернусь? – промелькнуло у нее в голове.
— Ау, Нина, — услышала она голос Дениса. Он уже перестал носиться вокруг Хонды, и безуспешно пытался что-то сказать – Ты что, совсем окоченела? Губы синие. Давай-ка, садись, сейчас печку включу. Ты куда вообще собиралась? Может, на моей поедем, она уже прогрелась?
— В шиномонтаж, – стуча зубами на каждой второй гласной, ответила Нина. Она и впрямь промерзла до костей.
— Извини, давай еще раз, – не веря своим ушам, переспросил Денис. — Ты едешь в шиномонтаж менять шины?.
— Да.
— Летнюю резину на зимнюю?
— Да.
— Понятно. — Больше вопросов он не задавал. — Садись рядом, я сяду за руль.
Уже не надеясь на отклик, он засунул ее в автомобиль, сам сел на водительское сиденье, завел мотор и с буксой тронулся. Белокурая Хонда, покачиваясь из стороны в сторону, как раненный кит, поплыла вдоль тротуара
— Хорошо, что я не стал ждать весны, чтобы увидеться с тобой, Нина. Будешь жить долго и счастливо. И все у нас получится!

Шиномонтаж на Братеевской поражал воображение. По всей видимости, до сегодняшнего дня, Нина и Денис находились на basic уровне представления о шиномонтаже, и теперь, благодаря новому уникальному знанию, сразу перепрыгнули две ступени и оказались в классе advanced.
Это было похоже на ее дурацкую несбывшуюся мечту о бабушке и супермаркете. Нина еще помнила традиционные магазины из детства типа “Универсам”, куда они ходили с бабушкой. На полках таких магазинов между башнями из банок с морской капустой, пирамидами плавленых сырков и полупустыми прилавками всегда гулял ветер. Когда умерла бабушка, Универсамы тоже стали умирать, а потом почти совсем пропали.
На их отремонтированные места быстро въехали молоденькие супермаркеты, гастрономический мир треснул и развалился на две части, мир “до” и мир “после”. Капуста с сырками отошла в “до”, мир “после” оглушил колоссальный ассортимент, нескончаемый сток продуктов, феерические краски упаковок, и, самое фантастическое, хороший сервис. Началась война производителей, брендов и цен. Пришла конкуренция. Психологический эффект от таких перемен, произведенный на нацию, по силе воздействия можно было сравнить разве что с первым полетом в космос. Потом волнения поутихли, ажиотаж спал, люди привыкли, но Нина, с особой нежностью хранившая притухший свет магазина детства, заходя в супермаркет вновь и вновь, частенько вспоминала тот, родной Универсам за углом. И неизбежно жалела, что бабушка до всех этих красот не дожила. Тогда она придумала дурацкую игру, невозможную мечту, маленький невесомый мостик, соединяющие две половинки треснувшего мира.
Она представляла, что вырывает бабушку c того, гастрономического берега и переносит прямиком в самый сумасшедший супермаркет. Они ходили “вместе” по магазинам, и Нина наблюдала за ней, и смотрела на ровные полки бабушкиными непривыкшими к таком зрелищу глазами, и радовалась, и ликовала. Здесь, в шиномантаже с Денисом она снова ощутила себя “бабушкой в супермаркете”.
Хонду загнали в опрятный бункер. Безупречно выбритый рабочий в ярко-синем комбинезоне вежливо предложил им пройти в комнату ожидания, где они встретили девочку с очаровательной улыбкой. Она проводила ребят в укромный уголок со столиком, двумя удобными креслами и стильным торшером, сразу взявших их в окружение своим оливковым светом. Налила чай, угостила печеньем. Предложила полистать журналы, указала на пульт от телевизора. Сообщила, что ждать придется пол часа и ушла. – А сауны у них нет? – поинтересовался Денис.
Им вдвоем было просто. Первое время Нина еще ловила себя на мысли о том, что именно этот парень напротив … Потом эта мысль где-то заблудилась. Они выпили по чашке чая, подлили еще. Нина рассказала Денису свою глупую игру про бабушку и супермаркет. А Денис рассказал такую же, только свою интерпретацию про отца и новые автомобили.
Оказывается, и Денис горько сожалел, что отец, вечно копавшийся в потрохах своей старой копейки и несбыточной мечтой русского мужика грезивший о волге-сарае (дальше его воображения просто не хватало), не дожил до бума на иномарки. Не видел автосалонов, глянцевых каталогов, новых магистралей и ночной Москвы. Не оценил Хамера своего сына. Поэтому Денис тоже частенько сажал рядом с водительским креслом своего невидимого папу и провозил по любимым московским улицам. Так что Нина не была одинока в своих странностях. Видимо, эта фантазия была распространена у многих отпрысков поколения, которым выпала участь оторваться от родной земли, преодолеть толщу атмосферы, и оказаться “на другой планете” с новым климатом, ландшафтом и местным населением, в общем, пожить в эпоху перемен.
Заглянула милая девочка, сообщила, что машину можно забирать, и Нина с Денисом нехотя покинули уютную комнату ожидания. Нина удивленно взглянула на счет – он показался слишком милосердным для такого уровня услуг, очень даже приемлемым. Обратно Денис вел машину уверенно, когда он съехал с главной дороги в него вселился бес, и он начал носиться от одного бордюра к другому, сминая придорожные снежные холмы. Нина в ужасе вжалась в кресло. – Хорошая резина! – со свистом остановился он.
Они расстались друзьями. Денис проводил Нину до дверей, вместе они еще посмеялись над каким-то анекдотом, он щелкнул ее по носу, как это делал в детстве папа, и испарился. Даже не попытался напроситься на чай. Наверное, напился в шиномонтаже. Оказавшись за дверью, Нину по привычке смертельно потянуло в сон. Она звонко зевнула, сладко потянулась, предвкушая удовольствие понежиться в постели, стянула с себя одежду и устремилась на любимый диван. – “И все-таки, как же я работать теперь буду, ну совсем нет сил… и желания” – эта последняя мысль поерзала у нее в голове, свернулась калачиком и благополучно погрузилась в сон.

………………………………………………………………………….
Лиза не сразу воспользовалась лазейкой, подаренной Гадом. Все-таки одно дело путешествовать с ним…
Тот мир, как злая собака, слишком сильно потрепал ее, чтобы она вновь решилась услышать знакомый лай, оказаться одной в тех же закоулках. Нет, ни за что. Она долго бродила среди холмов, пытаясь вернуться к прежнему течению жизни, так полюбившемуся ей здесь, в розовой долине. Ну зачем он показал ей, что есть выход. Раньше было намного спокойней.
Лиза поднималась по горе, к водопаду, который заметила только что. Вода в нем текла в двух разноцветных направлениях, сиреневом и бирюзовом, и Лизе натерпелось забраться на вершину, чтобы разглядеть его поближе.
Пока она шла, тревога улетучилась, она досконально вспомнила их с Гадом разговор. Собственно он показал всего лишь переход. Покинуть долину нельзя, и даже если она и решится на странствие, никто не лишит ее нового теплого дома, долина останется с ней и в ней. Лиза облегченно вздохнула, подошла к своему шарику и ободряюще его похлопала. После второго пришествия Гада тот заметно сдал, снова стал маленьким, по колено.
На середине пути Лиза углядела удивительную нишу. Два потока объединяли здесь свои воды, бирюзовый падал сверху, а розовый поднимался снизу, оба они сливались воедино в разноцветном водяном бассейне. Парадоксальное зрелище.
— Смотри, шар, – крикнула она, пробиваясь сквозь шум воды, — ты видел что-нибудь подобное?
Шар, наверное, ничего подобного не видел, или раньше к нему просто не обращались с такими вопросами. Его сильно перекособочило, как капитошку с водой, перед тем как скинуть кому-нибудь на голову, и он перекатился за зеленый булыжник.
— Красиво как, правда? – Давай искупаемся, – предложила Лиза, разбежалась и плюхнулась в воду. — Ныряй, малыш, ну какой же ты трус! –Ой, как здорово!
Она моментально забыла о шаре и вообще обо всем на свете. Бирюзовый поток обдавал прохладой, был свеж и пригож, как хрустальная роса на лепестке горной фиалке. Он обтянул ее тело тугой бирюзовой струей, напитал, расправил и налил силой. Лиза задохнулась от заряжающего восторга.
Рядом взмывала вверх розовая струя, мерцала сотнями праздничных брызг, манила и звала. Лиза вышла из бирюзы и ступила в розовые воды. Душистое теченье накрыло ее тело розовым теплом, закутало в ласкающие ткани, уговорило, нашептало тихим голосом историю о счастье и разморило в сон. Она успокоилась, расслабилась и погрузилась в его чарующую дрему.
Чуть позже ей снова захотелось свежести, мощи. Лиза повернулась к бирюзовому потоку, играющему водами, как атлет мышцами, и окунулась в его воды. Слетела дрема, сменилась на невиданную бодрость и задор.
“Водопад контрастов”, – подумала Лиза, любуясь со стороны фейерверком розовых брызг. – “Интересно, как его называет Гад? Заряд и расслабленье, два цвета, два разных направленья. Две параллели, текущие отдельной жизнью, но открывающиеся полностью только рядом. Есть полоса для холода и время для тепла. На фоне бирюзы ты четко видишь розовые блики. А находясь под розовым, так привлекает бирюзовый своей силой. Каждый поток до конца понятен, когда глядишь в него со стороны. В сравненье.”
— Ты также прекрасен, как твой брат. Спасибо, — поблагодарила Лиза розовый водопад и вернулась на каменный уступ. Она растянулась на гладком камне горчичного цвета и прикрыла глаза.
— Знаешь, шарик. Я, кажется, поняла. Я пытаюсь перекроить старое платье, когда на мне уже новое. А у старого даже не могу вспомнить фасон. Если мне так дорого старое, придется разыскать его в чулане и примерить еще раз. Да и вообще взглянуть, может быть, его давно моль поела, а я тут все переживаю. Только так станет все понятно.
— Давай слетаем домой. Как ты думаешь, что становится миром, когда тебя в нем нет? Что стало с миром без меня, шар? Какой он теперь? — Лиза открыла глаза. — Ты пойдешь со мной? – оглянулась — кругляша нигде не было. Шарик.. – позвала она снова, — ты что, купаешься?
Она посмотрела по сторонам, зашла за булыжник, может быть, он там спрятался.
— Пропал мой малыш, — поняла Лиза. — Сбежал от меня. Гад предупреждал об этом. И надо же, как раз тогда, когда я приняла столько важных решений. А поделиться не с кем. Мог бы попрощаться, в самом деле.
— Пока шар! — прокричала Лиза вдогонку оранжевому ветру. — Счастливого пути!
Она осмотрелась, около горчичного валуна бурлил белый туман и шагнула в него.

Падал снег. Он врезался в ночное небо и дробил его огромными хлопьями, мясистыми, как арбузные косточки дробят рыхлое лоно арбуза. Лиза кружилась вместе со снегом вдоль высокого панельного дома.
Совсем рядом плыла меланхоличная снежинка. Она была ленива, неповоротлива и явно не торопилась окунуться в сугроб. Ветер приподнял ее, подтолкнул в сторону, и она безразлично поплыла в другом направлении. А Лиза соскользнула дальше, вниз.
— Я что, тоже стала снежинкой? – подумала она и эта мысль доставила ей новую, ликующую радость. – Какое счастье, оказывается, парить в ночном небе.
В тот же миг она заметила, что сверху к ней приближается неопознанный объект, тоже белый, но очень большой по сравнению со средним участником движения, да и летел он слишком быстро, дерзко нарушая скорость потока. – Раздавит меня, — поняла Лиза в последний момент, когда предмет нарисовался прямо перед ней, — но тотчас поднырнул снизу, и она оказалась на нем, вместе с другой пушистой снежинкой.
Это был простой белый лист. Смятый, вырванный из тетради. Мелким почерком исписанный стройными нотами, перечеркнутыми в нескольких местах.
— Ну хорошо, давай путешествовать вместе, – радуясь спасению, предложила Лиза и вчиталась в музыкальные знаки, как изящные татуировки, покрывавшие тело листа. – Какая пленительная музыка, – она расшифровала последний знак и принялась напевать ее, раскачиваясь на своем дирижабле, пытаясь совместить его движения с ритмом мелодии. Дирижабль повело в сторону, к стене, он впорхнул в открытое окно застекленного балкона.
Лизу откинуло в сторону, она соскользнула с листа и снова устремилась вниз, уже в одиночестве продолжая свое падение. Теперь земля была совсем близко, легкое разочарование от предчувствия окончания полета ущипнуло ее, и в тот же миг она окунулась в сугроб.
Приземление оказалось мягким. Лиза осмотрелась. Ночь уже одной ногой стояла на пороге, уступая дорогу утру нового дня. Кромешную толщу неба размывал бледный свет. Она оказалась на улице, в родном районе, недалеко от дома. Знакомые витрины магазинов приветствовали ее бледным мерцанием.
Передвигаться получалось легко, Лиза просто выбирала направление, и тут же перемещалась куда задумала. Движение получалось гибким, скользящим. “ Наверное, я уже не снежинка, а ветер. Или его родная сестра”, – решила она и промчалась по знакомым улицам. Заглянула во двор, посидела в паровозике на детской площадке. Пришла в себя. Призадумалась.
Ощущение было неразборчивое, как от горького шоколада – наслаждение с горчинкой внутри, — ей очень нравилось новое состояние, свободы, полета, но, здесь, рядом с родным домом, она ощутила еле уловимый дискомфорт, будто наступила свою собственную на тень.
Лиза продолжила путь, разглядывая знакомые места. Внешне ничего не изменилось за это время. Хозяйственный, Сберкасса, Книжный, Салон красоты. В этом салоне работает Наташа, ее мастер.
Только Лизы больше нет, а у Наташи стало на одного клиента меньше.
Химчистка. Кажется, она так и не забрала свой костюм, и он все ждет ее там, дожидается.
Но это уже не важно. Ведь Лизы больше нет.
Дом. Ее двор. Вот она, ее машинка, новенький Фордик, припаркованный как обычно, не идеально, в ее, Лизином стиле, — Илью это так раздражало.
Только Лизы больше нет.
Тетя Мая, уборщица у подъезда.
— Доброе утро, тетьМай! – сосед Алексей из Налоговой, поприветствовал ее, открывая машину.
— Здравствуй, миланький!
Все тоже самое. Как прежде. Через час должна выйти и Лиза.
Только она не выйдет. Потому что ее здесь больше нет.
Лиза постояла у подъезда, но так и не решилась подняться домой. Зачем. Она вернулась не для того, чтобы будоражить чувства, хотя теперь это вряд ли возможно.
Странно. Она ступала во враждебном ей мире легко, не чувствую почву под ногами, будто плыла на облаке. Наверное, долина достаточно пропитала ее, если это движенье давалось ей безболезненно.
— Меня с вами больше нет, — сказала Лиза и растворилась в белом клубящимся тумане.

………………………………………………………………………….
Он стоял на пороге, — нарисуешь, не сотрешь, а она, как всегда, в очередном невероятном наряде, сапогах на босу ногу, халате и джинсовой куртке, изумленно смотрела на него. Звонок в дверь застал Нину на балконе, где она вешала белье. Перед первым рабочим днем дел дома было невпроворот. Так она и выскочила, взмыленная, в своей спец одежде, с мокрым полотенцем в руках.
Не дождавшись приглашения, Денис шагнул вглубь квартиры, снял куртку, ботинки и взял полотенце у Нины из рук.
— Белье вешаешь? – поинтересовался он. – Хочешь помогу?
Это тот час спустило Нину на землю, то есть к себе на паркет, она представила его с бельем в руках, в котором могли попасться не только полотенца и наволочки, пообещала Денису вернуться и скрылась в ванной.
— Что же он ко мне все время ходит? — спросила Нина свое отражение в зеркале. – Боже, какая же я лохматая! – она схватила щетку и постаралась хоть немного преобразить прическу. Получилось неважно, непослушные кудри всегда доставляли массу хлопот. Нина бросила это занятие, скинула с себя куртку. Поправила халат и вышла из ванны. В конце концов, почему она так старается?
Денис был на кухне и наливал заварку в ее любимую красную чашку. Чай будешь? — не поднимая глаз, спросил он.
Удивительно, такое впечатление, что он к себе домой пришел.
— Ну давай, только ты взял мою чашку.
— Тогда это тебе, — пододвинул он чашку к Нине, а сам взял другую, желтую. – Сейчас себе сделаю. А к чаю есть что-нибудь?
“у нас” – только и осталось добавить, — подумала Нина. Денис вел себя так, будто они прожили вместе много незабываемых лет.
— Извини, — не выдержала Нина. – Я не ждала гостей. Да и потом гости обычно приносят что-нибудь к чаю.
— Он поднял на нее глаза, черные, как две черные кошки, поднялся, подошел и взял ее за плечи. — Я тебя растормошить хотел. Ты такая хмурая. А я с детства боюсь хмурых женщин. Да еще таких красивых. Да еще с полотенцем в руке. Мало ли, что ты задумала.
Нина замерла. Денис был слишком близко, и она поспешно воздвигала перед собой оборонительную стену. Стена получилась довольно хлипкой. Как факелы, на ней полыхали разноцветные чувства, от негодования до смятения. Красивой Нина себя никогда не считала, тем более сегодня, если вспомнить ее начесанную голову в зеркале.
— Считай, растормошил – сдалась она. — Мог бы применить более деликатный метод.
— Извини, другого под рукой не оказалось. Мужчины вообще грубые существа и плохо соображают, когда рядом женщина в халате – Денис крепче сжал ее плечи.
— Ну, хватит, прекрати.
— Улыбнись, пожалуйста.
— Не получится.
— Улыбнись, – настаивал он.
— Вот привязался. — Нина криво улыбнулась и выкрутилась из его пут. – Сядь, пожалуйста, пей чай, – попросила она.
Денис послушался, сел и начал пить чай из Нининой чашки, прикусывая столетней баранкой, которую раздобыл в заброшенной конфетнице на столе.
Нина молча смотрела на него, – что-то было в этом зрелище очень ее задевающее.
— Ты что, есть хочешь? – спросила она. — “Ааа – вот” – догадалась Нина. Являясь отпрыском женского рода большой, здоровой и хлебосольной семьи, она, как и мама, с трудом выносила голодных мужчин. Ассоциативный ряд мужчина-женщина-накормить – работал в мозгу четко. Даже, если данный мужчина вел себя неподобающим образом, на три с минусом, почти на два. “Что с ним случилось? Тогда, в шиномонтаже, у Нины сложилось другое впечатление”
— Я не голоден. Просто волнуюсь, – признался Денис.
— Тогда в чем дело? Зачем ты пришел? – Нина решила больше не ходить кругами
— Я хочу пригласить тебя, Нина, — неуверенно объявил Денис.
— Ну, давай, приглашай, — не поняла она. — Делов то.
Денис отодвинул чашку, поднялся со стула, выпрямился, как судья перед оглашением вердикта. – Я хочу пригласить тебя в Париж. На четыре дня. Лететь нужно сегодня вечером. Я забронировал на нас билеты.
“Все-таки на нас”… — подумала Нина.

Часть 4.

Париж вскружил ей голову. Париж ухаживал с размахом, как умелый влюбленный, подкупал шикарной погодой, бросал под ноги охапки золотых листьев, обольщал изысканными винами. Нина не успевала реагировать на все его комплементы. Она смотрела на город, распахнув глаза, и ей казалось, что все эти знаки внимания для нее и во имя нее. Нина влюбилась в Париж.
Денис ей совсем не докучал, чего она опасалась там, в Москве, где на ее холостяцкой кухне, он предложил отравиться в этот тур, и она почему-то согласилась. Он просто был рядом, как если бы они приходились друг другу братом и сестрой, от скуки или от радости, решившими вместе провести студенческие каникулы, побродить по крохотным улочкам, постоять на миниатюрных мостах. Оказалось, что у Дениса еще есть тайная миссия, — навестить проживающую здесь тетушку Соню, — это событие было намечено под завязку мероприятия. А пока они наслаждались Парижем.
По городу они перемещались исключительно пешком и на метро. Интересно, что парижане подразумевают под его исторической частью? Временами их заносило на самую окраину, во всяком случае, по карте это выглядело именно так, но даже тогда за каждым углом им мерещилось прошлое, и казалось, что вот-вот раздастся стук копыт по каменной мостовой, и, звеня шпорами, появятся ДАртаньян и три мушкетера.
Нина влюбилась в парижан. В их сумасшедшие шарфы, намотанные тридцатью способами на любой вкус и лад, взъерошенные развивающиеся волосы – на их фоне ее прическа казалась безупречно опрятной, полумятые стильные костюмы, вязаные шерстяные кофты, запах духов и кофе, наполнявшие набитые до отказа кафе с маленькими столиками, где над вафельными скатерками и хрустящими круасанами разгорались горячие споры, удивительно страстно звучащие на их мелодичном, как звук велончели, языке. Она смотрела во все глаза, как дюймовочка, оказавшаяся в стране эльфов, осторожно любуясь странными созданьями из-за цветка близ растущей незабудки.
— Ты такая тихая, Нина, — как-то отметил Денис, когда они ужинали в ресторане. — Раньше, когда я не знал тебя, — Денис поднес к лицу бокал пурпурного вина и посмотрел на нее сквозь стекло, – мне казалось, что Нина Лигарина – активная, деятельная, и шубутная девушка.
— А я оказалась скучная, нудная и бесцветная омебушка, – улыбнулась она в ответ.
— Ты оказалась другая. И меня это удивляет.
— Знаешь, Ден, – Нина внимательно посмотрела на него, – если честно, меня не пугает, если я не оправдаю твоих надежд. Мне просто очень хорошо, потому что …, — она сделала глоток и облизнула губы, вино доставляло колоссальное удовольствие, — потому что я замечательно отдохнула одна, как никогда раньше, выспалась и набралась сил… переделала много дел … потому что я плюнула на все и сейчас в Париже, потому что мне действительно все равно, что обо мне подумают и еще я чувствую себя, — она провела пальцем по краю бокала, — как ласточка над морем.., – Нина запнулась, взглянув на Дениса, она никак не могла распознать, что скрывается за этими чернющими, как у демона, глазами, – извини, не знаю, как сказать… даже не знаю, живут ли ласточки у моря, но если живут.. — свободно, легко, полно, – она снова посмотрела на него, — что с тобой? все в порядке?
Он не успел ничего сказать, потому что пришел официант. Иногда, как сейчас, он смотрел на свою кудрявую подругу, и у него перехватывало дыхание, от ее живой улыбки или, поворота головы, того, как она вскидывает ресницы, и тогда он молил бога, чтобы она ничего не заметила.
Старый официант, которого они окрестили Папа Карла, поставил перед ними необъятное блюдо с рыбой, полил маслянистой жидкостью и неожиданно поджог.
— Ты говорил ему, что мы хотим поужинать? – захохотала Нина. — Не понаблюдать, как на наших глазах сожгут еду!
— Говорил, – подтвердил Денис. — Жаль, что они не понимают по-английски. Может быть, поискать огнетушитель?
В этот момент костер потух, и официант, залепив изящную фразу на французском, элегантным кивком пригласил их отведать свой обожженный шедевр.
— Спасибо, Девид Каперфильд, – поблагодарил его Денис. – Приятный дядька, правда?
— Очень хороший. И рыба обалденная, – она уже хрустела корочкой.
Нина и раньше выбиралась за границу, но она не знала, что можно так отдыхать. Предыдущие ее поездки с друзьями в Турцию, Испанию, или Египет напоминали по содержанию колонию морских котиков в период размножения. Они грелись под солнцем, отъедалась, отсыпалась, отпивались, и разбивались по парам. Менялись пляжи в пределах одной курортной зоны, блюда от одного ресторана к другому, компании от поездки к поездки. После такого отдыха Нина еще долго чувствовала тяжесть в желудке, временное равнодушие к сексу и легкое моральное опустошение. А отлежавшиеся бока болели, как у овощей на грядке.
Она никогда не задумывалась, что отдыхать можно как-то по-другому, все время перемещаясь в пространстве, где константой остается одно – точка отсчета и прибытия – их отель Бель Ами. Нина и Денис не сильно злоупотребляли музеями. Пренебрегать шикарной погодой людям, прибывшим из ненастной России, казалось тяжким преступлением. И они просто ходили по Парижу. Стаптывали обувь о его улицы, площади и мостовые.
Нина заметила, что в этом новом отдыхе ее больше привлекают не исторические памятники, штурмуемые армадой туристов, а незначительные детали, мелочи, для парижан являющиеся нормой. Например, самокаты – обожаемый парижанами вид транспорта, на котором они то и дело чинно проплывали по улицам города с развивающимися по ветру шарфами. Мотоциклы и велосипеды тоже были на пике популярности. Как забавно было перенести их мысленно на копченые и закашлявшиеся от выхлопов московские перекрестки, нервные, дерганные, пульсирующие в горячке движения столицы.
Они узнали, что Париж – город творцов, и на каждом углу ютится какая-нибудь лавка. Что парижане, видимо, совсем не готовят сами, так как внизу каждого дома есть ресторанчик. И что почти нигде в ресторанах не знают, что такое зубочистка. Видимо, дантисты в городе Париже сидят без работы. Зато меню предлагает такие качественные и легкие блюда, что диетологи этого города тоже, пожалуй, отдыхают.
Они обнаружили, что в Парижском метро ходят контролеры, двери в поездах не открываются сами, а есть секретный крючок, вовремя не подцепив который, ты рискуешь уехать до следующей остановки, а люди в дороге почти не читают книг. Два темнокожих парня в вагоне, оборудованные электрогитарой, колонками и микрофоном, давали бесплатный концерт. Пели хороший реп, импровизировали, и им с большим удовольствием хотелось протянуть три франка, чем пять рублей в московском метро нашим “не местными” и “не искренним”.
Они сидели на лавочке в Люксембургском саду рядом с пышной копной красных цветов, произрастающих с африканским напором из белой старинной клумбы. Рядом, на площадке, визжали дети. Маленькие французы тоже были лохматые, что им безмерно шло, взбалмошные и разодетые по высшим стандартам мировой моды. Их мамы наслаждались малышами, погодой и обществом других мам. Атмосфера на площадке была праздничной, веселой, и Нина в очередной раз подивилась жизнелюбию этих людей.
— У тебя нет ощущения, Ден, что они знают секрет счастья? – спросила Нина.
— Есть что-то подобное. Может быть, возьмем заложника и будем пытать, пока не признается?
Нина усмехнулась.
— Да я серьезно, посмотри, каким ритмом, насыщенностью, энергией, отличается все, что они делают. Я бы поучилась у них многому. Умению получать максимум из мелочей, выжимать самый сок, радоваться, смаковать. Они живут сегодняшним днем, не поэтому ли этот день получается таким прекрасным?
— Да, счастье – не основная черта нашей нации, – согласился Денис. — Тяжелые взгляды, зеленая тоска, десять ясных дней за нескончаемую зиму. Разговоры за бутылкой водки, излияние душ, проблемы,… Философская печаль в недрах похмелья, — в его голосе зазвучала ирония, — Хочешь остаться? Я смотрю ты в восторге от их образа жизни. Но тебе не кажется, что ты видишь только внешнюю сторону?
— Нет, я бы не осталась, – возразила Нина. — Я родину люблю. Скучаю по маме и папе. Здесь хорошо побывать, посмотреть, взять на заметку. Здесь просто хорошо, – она посмотрела на Дениса, подсунула свою ладошку под его ладонь, и по-дружески подбросила в воздухе. – Спасибо.

Нина пожалела, что они так поздно собрались к тете Соне. В ее обществе было легко, и она совсем не ощущала атмосферу “смотрин”, чего опасалась раньше и что послужило поводом отнести этот визит на конец их путешествия. Тетя Соня отнеслась к Нине “никак”. Ни тепло, ни холодно, ни весело, ни грустно, — нормально. Так, как хотелось самой Нине, — без лишних вопросов о статусе их отношений, на которые Нина и сама бы сейчас не ответила. Дениса тетя Соня безумно любила, это было видно, она не отходила от него ни на шаг. А Нина… Просто с любимым Денисом приехала Нина.
Тетя Соня оказалась не меньшей достопримечательностью Парижа, чем Лувр. Со своим французским мужем Жаком, они устроились в излюбленном месте парижской богемы в районе Монмарта. Отсюда открывалась великолепная панорама, от которой захватывало дух, и чтобы быть всегда на волне вдохновения, здесь предпочитали селиться знаменитые художники, актеры, архитекторы и просто богатые люди с повышенной тягой к прекрасному. Тетя Соня тоже была художником. Ее картины украшали великолепный двухэтажный коттедж, оказавшийся внутри неожиданно просторным, с особым, легким придыханием, в противовес общей картине плотного нагромождения крыш, каким казался этот город мастеров сверху.
Нина не особо разбиралась в живописи, но картины тети Сони ей понравились. Несмотря на то, что они были напрочь лишены четких образов и форм, в них определенно присутствовали чувства, сила, настроение. Самую прекрасную картину Нина обнаружила на веранде, она была выполнена в розово-фиолетовых тонах, это напоминало море или долину, странную, из области фантастики, но проводящую необъяснимую энергию радости, музыку, и любовь. Именно. Любовь. Нина задержалась у картины надолго. Ей всегда казалось, что искусство, чем не выражай, на каком языке не преподноси, должно говорить об одном. В конечном счете только об этом. Она никогда не понимала, зачем создавать картины, от которых хочется отвернуться, снимать фильмы, разбегающиеся холодом по коже. Почему миллион вещей в мире, выворачивающие наизнанку душу, ранящие жестокостью сердца, терзающие, приводящие в оцепенение, вызывающие страх, тоже называются искусством. Ценятся, коллекционируются. Если в них нет ни одного слова про любовь. Ни единого намека.
У мужа тети Сони выраженной тяги к искусству не было, но тетю Соню он обожал. Жак возглавлял банк, и от творчества был также далек, как Эйфелева башня от Китайской стены. Он был прекрасным управляющим, гениальным стратегом, аналитиком, обращался с цифрами, как жонглер с гантелями, изящно, не упустив ни одной из вида, словом, в мыслительном процессе его явно доминировало левое полушарие, отвечающее за логику и количественную обработку информации.
И Жак купил дом здесь, в чуждой ему правополушарной зоне, среди “подвешенных в воздухе” пылких соседей с нездоровым воображением, импульсивных, интуитивных, неспокойные головы которых вечно озаряли новые идеи созидания, одна безумнее другой. Потому что Жак любил тетю Соню.
Она выглядела вполне по-французски. Красива, утонченна, ухожена, но она была русской и к этому внешнему, типичному для этих мест шарму, добавлялось сногсшибательное русское обаяние. Сквозь улыбку, подвинув сдержанность, прорывались искры неуправляемого задора, и тогда лицо приобретало особую, яркую привлекательность. Жесты, забывшись, отличались необыкновенной свободой и выразительностью. А французскую речь теснили явно не местных корней обороты и активно используемый русский сленг. Она была притягательна, естественна и неподражаема.
— Жак, ну посмотри, — и этого кабанчика я катала на санках! — воскликнула тетя Соня, и припала к широкой груди Дениса. — Боже мой! Какой ты красивый парень! — она отстранилась, и, сияя от гордости, взглянула на племянника — и тыы…. – протянула она на французский манер — ты так похож на отца, мон ами! – (тетя Соня приходилась отцу Дениса родной сестрой).
— Бонжур, кабаньчик, – со страшным акцентом поздоровался Жак, по размеру превосходивший Дениса раза в два и протянул ему большую, как лопата, руку. Нина недоверчиво уставилась на нее — и в этих пальцах он ручку держит?
От Жака вообще было сложно отвести взгляд. Огромный, как утес, он был явно далек от французского стандарта и, казалось, заполнял до отказа любое отведенное ему пространство. Жак плохо понимал по-русски, и в моменты, когда оказывался в подобной ситуации, напрягался изо всех сил, так, что на его каменной шее вздымались какие-то специальные каналы, видимо, те, что отвечали за слух.
— Кабаньчик. Кабаньчик, – еще долго повторял он, как тенистый мячик, подбрасывая в воздух неизвестное иностранное словцо.
Они расположились в огромной гостиной с желтыми стенами и прозрачным оранжевым тюлем, вздернутым ветром из распахнутого окна, который приносил сюда осень со щемящим запахом последнего солнца и листвы. Стол был с чувством сервирован, приборы блестели серебром, изысканные салфетки, посуда … — у французов было воистину религиозное отношение к еде. “Мистика” – подумала Нина, взглянув на появившееся перед ней блюдо, такое же просторное как гостиная, с загадочным убранством посередине под белым соусом, выглядевшее чрезвычайно соблазнительно. Она осторожно взглянула на тетю Соню. “Как эта женщина смогла сделать свою жизнь такой?”
— Ну что рассказать вам, ребята? – спросила тетя Соня, придвигая к себе бокал вина. Вы ведь, наверняка, уже пол города исколесили.
— Расскажи нам что-нибудь плохого о французах, – попросил Денис. — А то, боюсь, в аэропорт я завтра один поеду. Кажется, Нина попала под волну национального шарма. Нужно противоядье.
— Ну что ты, Ден, – Нина даже смутилась. — все не так печально.
— Что ж, — тетя Соня хитро улыбнулась и взглянула на мужа. – Расскажу с удовольствием — У меня накопилась масса слов в адрес этих негодяев. В свое время из-за одного из них я ведь тоже не поехала в аэропорт.
Ее наезд совершенно не смутил Жака, напротив, он снова напрягся в области шеи, и, уловив смысл, довольно насупился.
— Только будучи нездешней и хорошо воспитанной мадам, предлагаю все-таки дать слово Жаку, виновнику торжества. Пусть сам о себе рассказывает, – великодушно кивнула тетя Соня в сторону мужа.
— О… — о французах я могу говорить часами…, — вдохновенно начал Жак.
— Это первый недостаток французов, – тут же вставила тетя Соня. — Самолюбование. Непоколебимое убеждение в собственном величии. Уникальности и непревзойденности. Кто сказал, что Наполеона нет? Он не умер, он растворился в слоях истории и, как хорошее удобрение, до сих пор питает своих потомков.
— Кажется, мы решили, что говорить буду я, мон ами – поправил ее Жак – Ты меня перебьиваешь.
— Хорошо, умолкаю. Так что там с вашими слабостями?
— Слабости! – выдохнул Жак. — Это правда сложно признаться настоящему французу. Мы любим слушать комплементы. Но я могу сказать, почему бы ты сложно жить с французом, дочка. – Нина изумленно взглянула на Жака — эта “дочка” звучала на редкость неказисто в данном контексте. — Французы почти все живут чувствами. Французы, как это, Софи? – одерживаемые, что ли?
— Одержимы, – помогла она.
— Очень хорошее слово. Одержимы угодно чем. Страстью к еде, спорту, хобби, женщине, музыке, новым технологиям. В этом они сумасшедшие до самых кудрей. Если закончена одна одержимость, скорее появится другая. Такая, чтобы съедать его целиком. Они получают от этого куча сильных эмоций. И они обожать такие эмоций. Жить ради их. В этом и есть суть. Другой национальность может его не понят.
— Дорогой, – опять вмешалась тетя Соня. — Почему ты говоришь они, говоря о вас?
— Ха-ха! – обрадовался Жак. Мой проныцательный умныца. — Потому что в данной черте я не совсем француз. Я очень трезво думать, я управляю банком и не позволяю себе становиться дураком, терять голову насовсем.
— Вообще то способность увлекаться – хорошее качество, – вмешался Денис. — Это же двигатель прогресса. Инновации, изобретательность ходят рядом. В нашей стране недостаток в драйве увлечений, духе авантюризма. Мне нравится эта черта в людях.
— Стало быть, ты не поедешь в аэропорт, – предположила тетя Соня, кивнув в сторону Дениса.
— Это прекрасное, когда в меру, – подытожил Жак. — И когда дома твоя половина разделивает с тобой помешательство. Но в целом, мне кажется, французам это часто мешает от принятия верных решений. Особенно в бизнесе. В политике тоже.
— Что-нибудь еще про опасности, подстерегающие девушку в объятьях француза вы можете добавить, мсье? — спросила тетя Соня.
— Французы – самые искусные любовники, — нагнувшись в сторону Нины умышленно тихо прошептал Жак.
— Это недостаток? – удивилась Нина
— Это не совсем так, – с улыбкой поправила тетя Соня, и в ответ на взлетевшие в негодовании густые брови Жака добавила, – Естественно, и здесь мой муж – исключение. Не совсем француз.
— Давай закрывать тему, – предложил Жак. Она опускается все ниже и ниже. И в ней так много нюансов – хорошее французское слово — нюанс — радостно подметил он. Есть только еще один порок. – Жак вдруг запнулся, и посмотрел на жену. Глаза его потеплели… — один порок… или слабость … – мы очень любим русских женщин. И тогда мы готовы на все. Так что береги Нину, Денис.
Следующий день был выходным. Все население Парижа втиснулось в несметное количество Рено и Пежо, и обложив город чудовищными пробками ринулась на природу. Тетя Соня с мужем поступили также и уехали в загородный дом, где обычно проводили уикэнд. А Нина с Денисом остались в Париже, попрощаться с городом. Утром у них был самолет на Москву.
Последний вечер они провели в ресторане на улице под согревающими лампами. В них что-то горело внутри и вокруг стола создавался ореол тепла. Узнав, что ребята — гости из России, официант тут же вызвал шефповара – негра Ноя – он закончил в Петербурге кулинарный институт и с тех пор испытывал непонятную его темной натуре прогрессирующую ностальгию по всему русскому. На подобие никотиновой зависимости. Как ребенок, радовался снегу, даже если видел его в кино, уважал крепкие напитки и всюду искал возможность поговорить с русским человеком. От шеф-повара Ноя под лампой стало еще теплей, он излучал чистейшее негритянское счастье шириной в русскую душу и сиял шикарными, белыми, как его фирменный колпак, зубами.
До отеля они шли пешком. Нина крутила по сторонам головой, стараясь собрать по крупицам последние впечатления, а Денис думал о том, как пережить еще одну ночь с Ниной в отеле, пусть даже в соседней комнате одного номера, потому что хотел ее безумно, как никогда и никого, и боялся за свое слабо поддающееся контролю желание, которое, ему казалось, уже не в силах остановить и железная дверь.
На что он рассчитывал, когда приглашал ее в Париж? Что сможет, болтая без умолку, изображать из себя французского романтика? И искусно ухаживать, как этот прищуренный придурок из рекламы мыла Камей? Да он нормальный русский мужик! – Денис очень злился. Так злился, что ему хотелось рычать! — Ну какого черта она выглядит так аппетитно? Вот опять мотает кудрявой головой, — он тупо уставился на белые уши с серьгами, сверкающие двумя золотыми зернышками, прямо перед его носом, и беззащитную шею – нет он не в силах на это смотреть! Что он будет делать с ней в номере!? – мысли пошли по второму порочному кругу. Уйду! – решил он. Провожу до отеля и пойду искать спорт зал. С закоренелыми качками — французами. Кажется, они одержимы и спортом тоже. Или напьюсь в ванне!
Нина резко остановилась и, повернувшись к нему в пол оборота, указала рукой в даль.
– Посмотри, как здорово, — под ее рукой простиралась Сена, оказывается, они были на Набережной. – У Дениса прервалось дыхание. Не от вида на реку. Он понял, что страшный час настал, сил терпеть больше не осталось.
— Ты очень красивая, – прошептал Денис банальную и потрепанную временем фразу. Он миллион раз думал, как это будет, целый месяц думал, как он вцепится в нее, как в сосуд с водой, найденный в пустыне, жадно вопьется губами и будет страстно делать глотки, долго, бесконечно долго, пока не насытится, пока хватит сил. Но он провел по ее волосам, очень мягко, внезапно охваченный приливом нежности, осторожно, как если бы касался хрупкой бабочки, и прижал к себе, теперь она никуда не выпорхнет, теперь она в его руках, совсем близко, она замерла и растерянно смотрела на него, сбитая с толку и необыкновенно женственная, но он понял, что в этой растерянности звучит “да”, по крайней мере “нет” почти не слышно, или это он оглох от ее кудрей и ушей, у него закружилась голова, и чтобы не упасть, он начал целовать Нину. Тогда пропал Париж, стерся с карты мира, время запуталось в своих измерениях, погасли огни набережной, осталась только она, одна на всем свете, но самая главная и настоящая, теперь он точно знал какая.
Он не помнил, когда они снова вернулись на набережную. Они целовались везде. На каждой улице города Парижа. В каждом сквере. Шли, останавливались и целовались. Шли. Снова останавливались и целовались. Без этого идти не получалось, хватало не надолго. До ближайшего перекрестка. Как он мог передвигаться раньше? – удивлялся Денис. Без ее руки – теперь он крепко держал ее в ладони, без знания того, что есть Нина, она рядом и ее можно поцеловать в любой момент. Это открытие привело его в состояние небывалого ликования, понятного разве что войну, только что водрузившему знамя победы на главную башню города. Он снова остановился, повернул Нину к себе лицом, и прижался к ее губам. На этот раз она отстранилась, вскинула длиннющие ресницы, от чего у Дениса привычно все перевернулось внутри и взглянула прямо в глаза — Я хочу тебя. Срочно.
Они взяли такси и очень быстро добрались до отеля. Номер, их прежний номер, теперь стал другим. Две комнаты слились воедино, в них плавали стены и кружился потолок. Обои стали ярче, цветы в кадушках обрели пленительный запах, сочный осенний воздух нетерпеливо пробивался сквозь приоткрытую балконную дверь, но его все равно было мало.
Пьяный город Париж. Сумасшедший ослепительный город. Что-то очень важное Нина узнала сегодня, разглядела, поняла, но сразу же потеряла, провалившись в черную глубину его глаз. Человека, который три недели назад сломал ей жизнь.
— Ласточка ты моя над морем, – прошептал Денис. — Славная моя ласточка.

…………………………………………………………………………………..
Бабушка умерла в понедельник. В воскресенье бабушка была. Была веселой, варила Ксене суп с фрикадельками и пела их любимую песенку Бабок Ежек из “Летучего корабля” — Я была на веселе, И летала на метле, Ой, сама не верю я, В эти суеверия.
Ксеня крутилась у нее под ногами, умоляла дать порезать морковь, но бабушка не разрешила, усадила внучку рядом, с альбомом и карандашами и велела рисовать Бабок Ежек. Их Ксеня рисовать категорически отказалась, в своей жизни она нарисовала уже 74 бабки Ежки, и на рубеже этом поняла, что достигла полного совершенства, попутно потеряв к данной теме творческий интерес.
Ксеня нарисовала Принца. Он получился очень удачным, таким же удачным, как бабушкин суп с фрикадельками. Он получился стройным, в черном развивающемся плаще, и бабушка его сразу узнала, она так и сказала – “Что-то бабка Ежка твоя на себя сегодня не похожа. Тощая какая-то. Мне кажется, это принц.” – “Да, это принц!” – подивилась Ксеня проницательности бабушки. Бабушка всегда попадала в самое яблочко в прямом и переносном смысле – постоянно обыгрывала Ксеню в Дартц и умела предсказывать события. – “Будешь качаться на стуле – упадешь,” – предупреждала она. И Ксеня падала. Не сразу, но падала. – “Не оденешь свитер, заболеешь, просидишь дома всю неделю.” И всю неделю, Ксеня, замотанная в пуховый платочек, тоскливо смотрела в окно, на катающихся с горки ребят.
Так Ксеня сделала первый важный для себя вывод — взрослые не всегда говорят глупости. Особенно те взрослые, которым можно доверять. Бабушка в вопросах доверия стояла на вершине горы. Она была простая, но очень умная. Умная на кухне, на рынке, в саду, в разговоре с подругами.
О своей смерти бабушка тоже предупреждала. “Это может случиться в любой момент, Ксенечка. Я же старая, как черепаха Тартилла, только у меня еще инсульт”.
Ксеня охала по взрослому, отворачивалась и не хотела слушать. Бабушка по-детски щипала ее за ухо и снова привлекала внимание.
— Я умру, деточка. И в этом нет ничего страшного. В самой смерти нет ничего страшного, но тебе будет страшно оттого, что умерла я. Именно я, твоя бабушка. Поэтому лучше расскажу все заранее. И научу не бояться.
Потом бабушка придумывала, где и как это может произойти. Подробно, только без ужасов и преукрас, описывала что за чем, и что тогда надо делать.
— Например, — говорила она, — я могу копать грядку в огороде и упасть на землю. Тогда ты беги к соседям и зови на помощь. Не бойся, не плачь, просто беги к соседям. Или я иду по улице и мне становится плохо. В этом случае посади меня на лавочку и кричи — Помогите! И главное, не надо пугаться. Кто-нибудь обязательно вызовет врача.
Бабушка говорила спокойно, но от таких разговоров у Ксени мурашки разбегались по коже, и она изо всех сил прижималась к бабушке, большой и теплой, как остров с пальмами в мультике про Чунга-Чангу. Это был единственный вопрос, в котором она бабушке не доверяла. Не смотря на все ее старания. Ксеня могла представить, как заболеет, как шлепнется, или как ее укусит собака, если она будет ее дразнить, но представить, что бабушка умрет у нее не получалось. Никак не выходило. Вот ведь она, настоящая и живая, пахнущая бабушкой, домом и ее, Ксениным счастьем. День начинается с бабушки и бабушкой заканчивается.
Маму Ксеня не помнила. Бабушка говорила, что с ней случилась беда и поэтому мамы нет. Что за беда, Ксеня не знала, но подозревала, что беда случилась на дороге, или в автомобиле. Бабушка ужасно не любила машины и все, что с ними связано. Жутко переживала, когда получала известия об авариях. Плакала, когда Валерка с третьего этажа на мотоцикле побился, хотя никогда толком не отличала Валерку от его старшего брата Артема. Слава богу, не совсем побился, выжил. Люто ненавидела передачу Дорожный Патруль. — Ну что же это за стервятники — негодовала она. — У людей горе какое, огромное горе, святое, не для посторонних глаз, а они со своими софитами лезут, ворошат, освещают. Тьфу!
Бабушка показывала фотографии мамы, она Ксене понравилась. Хорошая была, красивая мама, но совсем далекая. Как будто стояла на другой стороне улицы, не разглядеть, не почувствовать. Папы у Ксени тоже не было. Бабушка так и сказала. — Отца, Ксенечка, считай у тебя нет. Плохой он был, не годный. Только один хороший поступок в жизни сделал. Тебя нам подарил. Да и бог с ним, это ведь тоже не мало.
Ксеня на родителей не обижалась. И на других ребят не засматривалась, тех, у которых в каждой руке было по родителю. В левой — мама, а в правой — папа. “Что ж,” — рассуждала она с бабушкиной интонацией. “И слава богу. Зато у Ксени есть бабушка. Фирменная бабушка, уникальная. Для нее это достаточно. Для нее это целая планета. И иначе быть не может.”
Понедельник начался иначе. Ксеня проснулась, и сразу это поняла. В доме было тихо. Не гремели кастрюли, не шуршали тапки по линолеуму, не звучало Ретро радио. И Ксеня сразу испугалась. В тот же момент, лежа под одеялом, она уже испугалась, страшно, до самых пяток, не выполнив тем самым основного бабушкиного завета, о том, чтобы сохранять спокойствие в экстренных ситуациях. Тогда она крикнула, — Баб! – но никто не отозвался и Ксеня испугалась еще сильней. Хотя сильней казалось не возможно. Продолжать лежать тоже было не возможно, она выбралась из-под одеяла и, дрожа от холода, натянула халат.
— Бабуль! – снова позвала она и заплакала. Приоткрыла дверь в коридор, — никого не видно.
— Бабушка! – всхлипнула Ксеня. — Ну где же ты? Баб! – Ксеня остановилась перед дверью в ее комнату. Хоть бы бабушки там не было. — Пусть бы ее там не было, – попросила она кого-то всесильного. – Пускай она за молоком побежала в магазин, или за хлебушком. Мало ли что.
Но бабушка бы так не сделала. Никогда она так не поступала, и не стала бы начинать сегодня. Бабушка любила встречать внучку после сна. Будить, гладить спинку, щипать или щекотать, в зависимости от ее, Ксениного настроения.
Ксеня надавила на ручку и открыла дверь. Бабушка лежала на своей постели, ровненькая, как прутик, чистенькая, в своей небесной ночнушке и совершенно неживая. Ксеня это сразу почувствовала. Бабушки в комнате уже не было.
Ксеня не смогла закричать — Помогите! Не смогла побежать к соседям за помощью. И не смогла подойти к дивану. Ничего, из того, чему учила бабушка. Она тихонечко закрыла дверь, вышла из комнаты, залезла в шкаф в прихожей, села на корточки, обхватив руками колени и спряталась там, в складках бабушкиного пальто.

— Почему бы вам не вылезти из шкафа? – Ксеня вздрогнула и проснулась, услышав незнакомый голос. Голос из ее сна. Ей снилась бабушка, одетая в розовый халат, она стояла в цветущем саду, белом и солнечном. Бабушка была счастливая и по-доброму улыбалась. Такой счастливой Ксеня помнила ее, когда выиграла главный приз на конкурсе Начинающих художников в Доме Культуры. Бабушка тогда была очень довольна, и так радовалась за внучку. Только почему же она говорила мужским голосом? Ксеня окончательно проснулась, она лежала в шкафу, свернувшись калачиком, на своих рейтузах. Она вспомнила, что произошло там, за дверцей, и тут же разревелась.
— Почему бы вам не вылезти из шкафа? – Ксеня замерла, услышав тот же голос. Голос исходил не из сна, голос выходил из-под дверцы шкафа.
— Бабуль, это ты? – жалобно спросила Ксеня.
— Нет, — вздохнул голос, — я не бабуля. — Я спустился, чтобы навестить Вас.
— Откуда спустился? – не поняла Ксеня.
— Ну, — запнулся он, — Даже не знаю, как вам объяснить. Можно сказать, что с неба.
— Со звезды?
— Да, со звезды – осторожно согласился голос. — Я спустился со звезды.
— Значит ты Принц! – сделала Ксеня неоспоримый вывод. — Ты получил мое письмо и прилетел ко мне. Так ведь?
— Верно, мадам. Я Принц, который спустился со звезды, чтобы достать Вас из шкафа. Только я не совсем похож на принца.
— И на кого же ты похож?
— Я похож на козла, – ответил Принц.
— А почему?
— Потому что в другом виде я к Вам прийти не мог, – расплывчато пояснил он.
В шкафу воцарилась тишина.
— Знаешь, — снова раздался тоненький Ксенин голос. — Мне, наверное, все равно, на кого ты похож. Да, мне все равно. Я так ждала тебя, всю весну, а потом лето. Осенью, ты тоже не появился. Я даже подумала, что ты не прилетишь. Но я ждала тебя снова. Ты не представляешь, как я рада! Только ты пришел в очень плохой день. В самый ужасный день из всех дней года. Моя бабушка умерла, и я не смогу тебя с ней познакомить.
Ксеня вспомнила о своем несчастье и заплакала.
Дверь в шкафу зашевелилась, в щелке показался козлиный рог, он подцепил дверцу, шкаф открылся, хлынул свет и обжег красками Ксенины глаза. Через некоторое время резь прошла, Ксеня вытерла рукавом слезы. В ярком дневном свете стоял черный козел. – Вылезай из шкафа! – скомандовал он.
Она послушалась, выбралась из шкафа и вытаращилась на долгожданного гостя. Он был прекрасен. Черный, как смола, густой, волосатый, он стоял, не шевелясь, с высоко поднятой головой, как застывший кадр из мультиков про космических пиратов, Настоящий Принц! Слезы высохли, от восхищения у Ксени перехватило дыхание. Наконец то он пришел! В мгновенье ока она подскочила к нему и повисла на мягкой шерстяной шеи, крепко обхватив ее руками — Мой принц! Мой дорогой Принц! У Панкрата вытянулась морда. — Тты, ты побудешь со мной? – запинаясь, спросила Ксеня? Ты ведь не улетишь обратно?
Он был очень удивлен. Удивлен и обескуражен. Что-то непонятное плюхнулось внутри в области желудка и ошпарило, как блинчик на сковородке. — Я буду с тобой, моя козочка, – кашлянув, ответил Панкрат. — Сколько пожелаешь.
………………………………………………………………………….
Теперь Лиза регулярно возвращалась на землю. Она не видела логики в своих маршрутах. И каждый раз оказывалась в непредсказуемых местах. Однажды попала в лес, на берег застывшего зимнего озера в дымке прозябшего утра. Постояла, полюбовалась. Поднялась вверх, к лесу. Побродила по снежным тропинкам, над которыми свисали гроздья рябины с белыми шапками набекрень. Увидела белку и дятла.
В другой раз она опустилась на мост. Под ним, как гигантский кит ползла тяжеловесная баржа. – “Всегда хотела спрыгнуть с моста”, – подумала Лиза. – “Наверное, каждый когда-нибудь хотел”. Она перегнулась через бордюр, и посмотрела вниз. Вода притягивала. “Прыгну”, – мгновенно решила Лиза, перескочила через перила и в свободном полете устремилась навстречу коричневой, ускользающей под мост туши из груды металла. Скорость оказалась бешенной. Дерзкой, отчаянной, провокационной. Лиза оцепенела от яростного, неподвластного контролю восторга, пробившего ее насквозь, как шквальный тропический ливень. Поверхности баржи она коснулась мягко. Как если б пылинкой слетела на дрожжевой пирог. Пришла в себя, села на перила. Ей безумно понравилась эта выходка. Разве она могла так поступить?
Теперь Лиза отогревалась в долине. Она разлеглась в причудливой форме бежевом облаке, которое покачивалось из стороны в сторону, как легкий парусник на волнах и вспоминала свой взбалмошный прыжок с моста. Почему она вообще там оказалась?… Хорошо, что она оказалась именно там. Лиза удовлетворенно прикрыла глаза, ощущая полную акварель чувств победителя-первопроходца, как персонаж из рекламы Кэмэл после прыжка в водопад. – Ей даже покурить захотелось.
— И чему ты так сладко улыбаешься? – голос Гада раздался неожиданно, и Лиза, чуть не выпала из своей колыбели.
— Гад! – радостно воскликнула она. – Откуда ты взялся?! Где ты пропадал столько времени?
— Сколько времени? – задал он свой любимый вопрос. Лиза посмотрела на Гада — волны счастья радугой расходились от него. – Он был искренне рад встречи.
— Ах, да, совсем забыла. С временем у нас тут плохо. Его нет, – хитро прищурилась Лиза. – Ну хорошо, а на меня у тебя есть немножко тебя? – перефразировала Лиза
— Сколько угодно, дорогая.
— Ну расскажи мне скорей, какие-нибудь новости. Я страшно соскучилась. — Чем ты занимаешься, Гад?
— Честно говоря, последнее время какой-то ерундой. – Гад разочарованно развел руками. — Дурацкой такой, невинной, но сущей ерундой. У нас пропажа, Лиз. Панкрат сбежал.
— Как сбежал? – не поверила она. — Куда? Зачем?
— Могу ответить только на один вопрос. Тот, который — Куда? – Панкрат сбежал к тебе домой, на землю. Зачем и как – сейчас выясняем.
— Послушай, но ведь я тоже регулярно туда наведываюсь.
— Есть разница, — пояснил Гад. — Панкрат не наведывался. Он материализовался, существуют факты, это подтверждающие. Он пришел в мир не человеком-невидимкой, то есть невидимкой-козлом … – Панкрат пришел так, что его стало заметно. Видно, слышно. Он пахнет, чешется, дышит, требует еды. Все как полагается, как у полноценных обитателей. Он живет, Лиза. На земле живет козел по имени Панкрат. Который к тому же разговаривает! – Гад присел на ее облако. Под ним оно тут же трансформировалось в призрачное подобие делового кресла — Мы не знаем, как он туда пробрался, – продолжил Гад. — Нашел лазейку. И что самое интересное, мы не знаем, как его оттуда извлечь. Панкрата не видно. Обычные способы слежения не работают. Панкрата они не определяют. – Гад развел руками — В общем, сплошная головная боль.
— Ух ты! – Лизу почему то привел в возбуждение этот побег. — Надо же, какой бунтарь. – Революционер! – решила она. — А Карл Маркс не приходится троюродным дедушкой козлу Панкрату?
— Нет, у нашего сабантуя другие корни. Более благородные, – ухмыльнулся Гад.
— Но все-таки странно. – Лиза отчерпнула из облака маленький клубящий комочек – кусочек облачка и теперь рассматривала у себя на ладони. – Так что же, Гад, Панкрату долина не мила?
— Да … — махнул рукой он. С ним всегда одни проблемы. В прошлый раз его тоже искали. Тогда он потерялся здесь, в долине … — Гад вздохнул. — Панкрат ушел далеко, в те долинные края, куда и дойти то невозможно. Но этот дошел. Дошел и свалился в озеро Сновидений. Пока он оттуда выбирался, столько воды намутил. В результате половине населения Европы приснился черный козел, матерящийся на всех языках мира. – Представляешь? – Гад взял из ладони Лизы пушистое облачко и погладил, как котенка. – Здорово – заметил он — И это под рождество, когда все итак гадают на кофейной гуще. – Столько шуму тогда было. Толкований, предсказаний. Пресса встала на дыбы. Еле потушили. До сих пор в сонниках строка есть – Черный Козел – к конфликту с начальством – кажется, так его там прописали. — Так что на земле он свой след уже оставил. Что теперь, даже представить страшно. Гад выпустил из рук маленькое облачко. Оно выскользнуло, как рыбка из сачка, и поплыло, сначала медленно, потом уверенней, и, наконец, вильнув, скрылось за бугром. — Самостоятельное какое, – сказал Гад. Далеко пойдет. — Так что встретишь его в своих странствиях, дай знак, – вернулся он к их разговору. – Хотя шанс практически равен нулю. Но вдруг?
— Хорошо, просигнализирую — отловлю и притащу за рога, если будет упираться, – пообещала Лиза.
— Что-то не верится. – Гад внимательно посмотрел на нее. – Надежды на тебя мало. — Ладно, как твои полеты?
— Мне очень нравится, Гад. – Она раскачала свою часть облака, и та моментально превратилась в качели. – Мне все нравится. Здесь и там. – Качели вместе с Лизой взмыли вверх. — Как хорошо, что я встретила тебя в интернете!
— Я тоже рад, что ты рядом, – сказал он и поднялся со своего кресла. – Жаль, но мне нужно уходить. – Скоро буду.
Гад сделал пару шагов и обернулся. – Знаешь, я до сих пор не верю, что ты здесь. – Поэтому, уходя, всегда оглядываюсь. Чтобы убедиться, что ты не растаяла, как облако. – Увидимся! – он махнул рукой и исчез.

………………………………………………………………………………………………….

Лиза соскользнула с качелей и плюхнулась в желтую перину, наскоро взбитую изобретательным облаком. Она повалялась немного, побалдела, но прежний блаженный настрой улетучился, и Лизу вновь потянуло в путь. Все-таки баламут Панкрат нагнал волну в ровной долине. Лиза оглянулась, туманьчик уже бурлил у ног. – Ну, до встречи! – махнула она своему розовому дому. – Пойду погуляю, – и ступила в туман.
С какой-то крошкой она летела вниз, навстречу воде. – Боже мой! — подумала Лиза. – Я опять падаю в реку? – и в тот же миг оказалась в аквариуме.
— Кушай, Рита, – раздалось сверху и много других маленьких комочков еды плюхнулись в воду.
— Па, – беззвучно сказала черепаха, – она всегда негодовала, когда ее называли Ритой. Совершенно возмутительный для ее натуры набор звуков. На самом деле ее звали Па. Черепаха едой не заинтересовалась, еда в аквариуме была всегда, конкуренция отсутствовала, и Па не особо шевелилась на этот счет.
— Она меня не замечает, – решила Лиза. – Странно, ведь я как будто здесь, рядом, прямо в аквариуме.
Помещением, где располагался аквариум, похоже, было кафе, положившее в основу своего фирменного стиля морскую тематику. Канаты, паруса, подзорные трубы, якоря украшали стены. “Штиль” – прочитала Лиза в меню на столике около аквариума. “Ну хоть не Девятый Вал”, – сработала привычка ассоциативного восприятия из ее рекламного прошлого. “А то жди пьянок да побоев. Вот Штиль -название тихое, спокойное. Хорошее название”, – решила она.
За окном шел дождь со снегом. Погода была грустная, обычное дело для московского декабря, но Лизу вдохновила его отекшая угрюмость, наверное, на контрасте с розовой долиной. Такие деньки можно провести с особым вкусом, настроением, — Лиза вспомнила их поход с Максом на “Край света”, и то время показалось ей беспечным и простым, как прогулка в лесу на уроке природоведения. Макс. Дорогой мой славный Макс. — Что-то ты обо мне думаешь? – ей вдруг так сильно захотелось увидеть его, как будто он мог вырваться из замороченного рабочего дня, заглянуть в кафе Штиль, присесть за столик перед аквариумом, почувствовать, что она здесь, рядом, подмигнуть и сказать по-своему, совсем по-Максовски, расслабленным, мягким, как глинтвейн, голосом, – Привет, Лиз!
За столом перед аквариумом сидела женщина. Лиза и не заметила ее сразу. Самая обыкновенная женщина, ни молодая, ни старая, крашеные каштановые волосы, уставшее лицо,… и непроглядная тоска в глазах. Лизу ее взгляд зацепил. Не она ли вот так же сидела на Сочинском пляжу, пропадая от одиночества. Пока совсем не пропала…
— Знаешь, — сказала вдруг женщина. – Я зашла сюда, чтобы увидеться с подругой, но она не придет, – женщина тяжело вздохнула.
Лиза замерла от неожиданности. – “Она что же, ее видит?”
— … Позвонила и сказала, что …. семейные обстоятельства, срочно, ну, ты знаешь, как это бывает… — женщина перевела взгляд в другой угол аквариума. – Не уходи, пожалуйста, — мне поговорить нужно, очень, все равно с кем.
“Она говорит с черепахой” – с облегчением догадалась Лиза. На удивление ее, черепаха развернулась и погребла обратно, поближе к женщине.
— Спасибо, – улыбнулась она и вздохнула. — Понимаешь, я сколько себя помню, противостою чему-то. Борюсь, сражаюсь, завоевываю место под солнцем. — Сначала, когда я была маленькой Люсей, — меня, кстати, Люся зовут, — представилась она.
— Па – сказала черепаха.
— … болела мама. Она у меня одна. То есть только я, и она, папы не было. Сейчас и мамы уже нет, – женщина помолчала, размешала сахар в чашке. – Тогда мама болела. А я все время в больницу, с баночками и бульонами. Сама готовила, носила, с ней сидела. – она задумалась, вздохнула, но уже легче, — детство как не вспоминай, все равно что парное молоко. Улыбнулась. Помешала ложечкой кофе.
— Ты очень внимательная черепаха – заметила она про Па, неподвижно зависшую напротив. – Так вот, все ребятишки гулять, а я у окна на кухне бульон процеживаю. Курочку в фольгу заворачиваю. Упаковываю в сумку. И вперед. — Маму тогда выходила – с гордостью сказала она. Язву ее победила, в семь то лет, — невероятная победа! А через пол года – авария. Мама опять в больницу, а я на кухню с половником. – Вот так у нас было. Все наоборот. С пяти лет у меня на руках уже была мама, – она помолчала минутку, ускользнув в свои воспоминания – Самая прекрасная мама…
— Потом я выросла и пошла работать. И как-то быстро вышла замуж. А потом как-то быстро разошлась. От этого времени у меня не осталось и следика в памяти, но остался Федор, мой сын. И вот уже десять лет Федька тоже беспросветно болеет. Снова битва с неизвестным врагом без лица и имени, – врачи никак понять не могут, что с моим мальчиком. То одно, то другое, диагноз за диагнозом. В общем, замкнутый круг — она придвинула к себе чашку и сделала глоток. – Надо же, еще горячий, — поболтала в чашке ложкой, — Да собственно не об этом, я, конечно, хотела. С подругой то, которая не пришла. – Просто посреди этого многолетнего, закрученного и не выспавшегося бытия совсем недавно проросла молодая любовь. Сильная, неожиданная, как подсолнух на заросшем картофельном поле. – Представляешь? – не заметить не возможно, – она прерывисто выдохнула воздух, как ребенок, только что признавшийся в содеянной шалости. – Вот как..
— Только, честно говоря, — продолжила женщина, — не такой уж он подсолнух. То есть ни такой уж он простой подсолнух. Или как сказать? — он то простой, а вот ситуация не простая, понимаешь? Любовь у нас тоже больная, хворенькая. Он женат. Хорошо женат, крепко. Жена – бизнесмен, железная леди, бюджет семьи – на ее плечах. Он … Он нормально зарабатывает по нынешним меркам, но в сравнение с супругой никуда не идет. Он не мямля, нет, — добавила женщина. Очень хороший человек, просто несчастный. У меня так было. Вроде живешь, все нормально, как у всех. А у тебя внутри ненормально. Не спокойно, не красиво, не уютно. Тесновато что ли. Как будто не твоя это жизнь. А твоя должна быть другой. Выглядеть по-другому, говорить другим голосом и другими словами. Вот и все, – она посмотрела на Па. — Не знаю, что он решит, что будет? Пока не очень то складно выходит. Да, в общем, как обычно у меня. Снова бороться, завоевывать, отстаивать. А я, ты знаешь, так устала, – она замолчала, сглотнула, подавила комок в горле.
— Вот уже неделю, как он пропал. Ни ответа, не привета. Ты думаешь позвонит? — спросила она свою водоплавающую собеседницу.
— Па, – сказала черепаха.
— Ну, что тут еще скажешь? — женщина протянула руку и коснулась аквариума, в том месте, где у черепахи был нос. – Знаешь, малышка, не буду больше ничего рассказывать. Как будто у тебя своих хлопот мало. Представляю, сколько человеческих глупостей ты выслушиваешь за рабочий день. Сколько лиц рассматриваешь. Умных, глупых, пьяных, счастливых, смешных. – Только ты всегда можешь – шмыг, — и спрятаться в панцирь. Гениальное изобретение. А у меня панциря нет. – И от любви этой мне не скрыться. — Наверное, и вправду устала… – Поспать бы, отлежаться. Вот так, как в мультике про черепаху. – Я на солнышке лежу, и на солнышко гляжу, – обожаю этот мультфильм.
Женщина достала платок и заплакала. Как будто, знала, что стоит достать платок, непременно заплачет. Она вытирала слезы и смотрела на черепаху. Древнейшее существо, заточенное в аквариум с кусочком родной среды, врезанный в ресторан под названием Штиль, смотрело на женщину и шевелило каменным ртом.
— Знаешь, — женщина заторопилась, вложила в книжку официанта несколько купюр, уложила в сумку мобильный. – Побегу. – Спасибо тебе. Ты самая лучшая черепаха. Лучше я не встречала, да и не встречу, пожалуй. Она уже поднялась, но снова присела. – А вообще то я зря жалуюсь. Не так то все и плохо. Справлюсь и на этот раз, как ты считаешь? Федька у меня – класс! Такой хороший парень… А ты мне очень помогла, – она быстро встала и вышла.

Что-то ее смутило, в женщине из бара Штиль. Лиза «плыла» по улице и все размышляла об этом. Ее было жалко, безусловно. Очень жалко… И Лизе было грустно. Оттого, что в жизни этой женщины так сложно все получилось. Что почему-то именно ей, Люсе с вишневыми волосами и бардовой сумкой, пришедшей сегодня в бар Штиль излить душу черепахе, хронически не везло. И что когда она была еще маленькой Люсей, с доверчивой искренностью открывающей мир, этот мир явился в такой виде. Неопрятный, больной, с плохим настроением. И сразу стал гундеть, приставать и требовать. А кого-то он встретил иначе. С улыбкой, мягкой игрушкой и бантиком на кроватке. Почему? ..
Навстречу шли люди. Неожиданно много людей. Люди торопились. Огромная торопящаяся толпа, спешила по сто разным делам. А Лиза все думала о той женщине. Было что-то еще, что ее волновало. Но, что? — она никак не могла понять….
Теперь Лиза догадалась, откуда люди. Перед ней была подземка, вход в метро как бурлящая воронка затягивал и выплевывал потоки. Ее тоже поволокло внутрь, и она очень быстро оказалась на станции. Из черной дыры туннеля с угрожающим гулом вырвался синий поезд. Двери открылись, и Лиза нырнула в вагон. Давно она не была в метро. Лиза провела по блестящему металлическому поручню, предназначенному, чтобы за него держались пассажиры. Когда-то, в детстве каждая деталь подземки вызывала волну умиления. Целая вселенная, устроенная по таинственным законам, существовала в утробе города, время от времени посылая ему глухие толчки. Потрясающе. Лиза соскучилась по метро. Турникеты, экскаллатор, черные мелькающие стены и люди в вагоне.
Она осмотрелась по сторонам. Поезд, как обычно, дремал, зевал и читал. Поезд устал от рабочего дня с головы до хвоста, Лиза чутко ощущала это настроение. Рядом стоял парень. Он вяло рассматривал рекламный плакат с чудо – йогуртом. Йогурт был со злаками и поэтому на плакате нарисовали пшеницу, детей и корову – беспроигрышный рекламный образ, символизирующий возвращение к истокам. Парень йогурт не хотел, он хотел шашлык, и еще туда, в лето, как на картинке, где чисто и тепло, и, наверное, пахнет сеном, как у матери в селе под Рязанью. А зима только начинается, и он теперь не скоро доберется и до матери, и до мангала и до этой деревенской неги. Он вздохнул и пошарил рукой во внутреннем кармане куртки — все-таки забыл газету на работе, сейчас бы не маялся.
Рядом с парнем висела на поручнях девушка. Ровно стоять она не могла, из-за высоких каблуков страшно гудели ноги, она страстно желала сесть, и проклинала свои каблуки, и сидящую перед ней толстую тетушку, которая уже не раз заманчиво шуршала пакетами, будто собиралась сойти на ближайшей станции, но почему то не сходила. Девушка была не злая, но сегодня она сильно бесилась и ненавидела вредную тетку, и даже несколько раз обозвала ее про себя жирной коровой. Из-за того, что болели ноги и хотелось присесть.
А тетке было все равно, потому что вчера у нее родился внук, первенец, и она ехала в роддом к своей дочурки, которая так долго ждала детей, и вот дождалась. Дочь родила им Матвея, кругленького, новенького, которого раньше никогда не было, и никогда больше не будет. Это было так невероятно. Что к ней, теперь уже бабке, пришел внук, целый человек, и счастливая тетка готова была порхать по вагону, как мотылек. Поезд шел медленно, как ей казалось, а так натерпелось скорее добраться до места и она волновалась, шуршала пакетами, и проверяла, не забыла ли чего – отварного кролика, распашонки и подгузники. Боже мой! Подгузники! Дожили! – тетушка снова поелозила на месте.
Лиза вышла из вагона, поднялась по экскаватору, который в детстве был лесенкой-чудесенкой и пошла по подземному переходу вдоль палаток. У аптечного киоска топтался мужик, помятый, не бритый, просил денег на лекарство. Прохожие смотрели на мужика, все понимали и на бутылку денег не давали. Он возмущался и бурчал: – На лекарство. Говорю же, на лекарство. Десятку – жалко что ли? Лиза тоже посмотрела на мужика, он оказался красивым, просто запущенным, и главное, молодым. Но она смотрела на него и понимала, что он все уже решил. Он так выглядел. Как будто все уже решил. Про себя, про свою жизнь и про того ребенка, себя маленького, лет тридцать пять назад, которого тоже ждали, встречали из роддома, качали на руках и рассматривали каждую складочку. Он все это зачеркнул, подавил, похоронил внутри.
И вдруг Лиза поняла. То неуловимое смутное ощущение, которое мучило ее после встречи женщины с черепахой, проявилось с предельной ясностью. Лиза тоже ушла. Сделала самый простой выбор. Отвернулась, сбежала, не стала. А женщина в Штиле смогла. Осталась, продолжает жить и верит, что все еще наладится. Лиза вспомнила ее, одинокую со своими проблемами, выплакавшуюся, уставшую. Как она торопливо застегивала сумку, поднималась и выходила из ресторана Штиль… навстречу своим штормам и ненастьям…. Лиза внимательно пригляделась, и увидела. Так же четко, как луну на ясном летнем небе.. Что у этой женщины все обязательно получится.

…………………………………………………………………
Иван взмахнул шпагой и воткнул ее в дырку на шторе. Эту дырку он сделал сам, когда был маленький и непослушный, два года назад. Взял ножницы, подошел к шторе и вырезал в ней цветочек. Получился овал размером с киндер-сюрприз, простой, наглый, без лепестков, совсем не такой, как планировал Ваня. Тогда он присмотрел другое место, отошел правее и уже погрузил ножницы в ткань, но был вероломно захвачен в плен бабушкой, которая с диким криком индийских вождей, вихрем пронеслась по комнате и мгновенно оставила его без оружия. Потом бабушка объявила бойкот, долго дулась на него и не разговаривала. Больше Ваня цветочек не вырезал. О дырке он вспомнил, когда папа подарил костюм Зорро — черную маску и блестящую шпагу. Дальновидная бабушка сразу очертила зону действий – в подушку не втыкать, кота не колоть, обои не портить. Медведя Федьку, его плюшевого друга было жалко. Начинающий Зорро остался без мишени.
Тогда то Ваня и вспомнил о своей любимой дырочке, в нее и попасть было не просто, и до обоев далеко. Иван прищурился, подпрыгнул, и сделал свой знаменитый выпад вперед.
— Вот тебе, Работа!
От укола штора скукожилась, но шпага прошла мимо цели. Работа была его злейшим врагом. Он не понимал толком, как она выглядит, сколько не пытался добиться объяснений от взрослых, поэтому взял, и сам нарисовал ее воображаемый образ. Получилась долговязая злая старуха, черная как негр. Очень строгая, потому что не позволяла маме с папой спать по утрам, вредная и жадная, потому что денег, которые она им выдавала, всегда было не достаточно, чтобы купить джип с пультом управления, как у Толика в детском саду. Иногда она не отпускала родителей очень долго, папу вообще отпускала только к ночи. Отправляла их в Командировку и они пропадали по несколько дней. Теперь эта гадина опять поглотила его маму, да и папа куда-то пропал. Ваня прицелился и снова напал на штору. — На тебе, Работа! Получи!
Он никак не мог понять, что происходит. Раньше мама тоже частенько исчезала, но в теперешнем исчезновении была какая-то существенная разница. Он толком не мог определить ее для себя, лишь чувствовал неприятный тревожный подвох. Что-то было не так. Мама не исчезла, ее не стало. Не стало в квартире, не стало на улице, не стало по телефону и у бабушки на языке. Изменились и бабушка с дедушкой. Сначала они уезжали то врозь, то вместе, один раз Ваня даже оставался дома с соседкой тетей Галей. Потом с ним опять сидела бабушка, необычайно молчаливая и прямая. Ваня заметил, что на бабушку навалилась груда дел. Она до посинения чистила кастрюли, даже те, которые недавно “списала на веранду”. Теперь они сияли звенящей чистотой. Перебрала чулан и поменяла местами тумбочку с сервантом в своей комнате. В перерывах она прибегала к Ивану, обнимала его так крепко, что он боялся расколоться, как грецкий орех, и гладила по голове, приговаривая: – “Ничего-ничего. Справимся, малыш”.
“Конечно, справимся”, – думал Иван. Он даже предложил ей однажды помочь, но бабушка отказалась, сказала, что все должна сделать сама. Тогда почему она так волновалась? Ведь не поколотит ее дед, если она не помоет окна. Дед даже не заметил, когда исчез с подоконника любимый семейный цветок с бардовыми цветами и красно-синими листьями, который Куклачов, их старый рассеянный кот, свалил на пол. Мама всегда моет окна весной, когда солнце и тепло. Зачем бабушка затеяла это сейчас, сейчас ведь холодно и противно? И почему он живет на дачи в такую погоду? Кажется, они одни на всей улице. Почему не ходит в детский сад? Он так соскучился по друзьям, по дому и по маме. “Нет, взрослые определенно что-то скрывают. Он должен все разузнать.”
Ваня заглянул на кухню, бабушка прыгала около шипящий сковородки. — Какая я же она смелая – так рисковать, чтобы приготовить ужин — подумал Иван и пробрался в гостиную, где на журнальном столике лежал ее мобильный.
Бабушка не разрешала брать телефон, — он вспомнил ее строгое лицо, когда она накладывала этот запрет, — и взял его в руки. Бабушка почему то считала, что – сломать, испортить – основная задача внука, с чем он согласиться не мог. Пока из подобного рода громких дел, он помнил только дело о ремонте ДВД плеера – когда папа, как великий маг, метал в него молнии, и микроволновки – тогда еще электрика вызывали. Да, кажется, был мамин фен, но это пустяки, Ваня тогда был совсем малышом и толком ничего не помнит. Мобильники он не ломал, – мальчик, как завороженный провел по кнопочкам. — Все, обратно пути нет, — понял он — остановиться также не возможно, как не съесть мороженое, которое держишь в руке.
Ваня знал, какую кнопку нажать. По секрету всему свету, он уже пробовал включать дедушкин мобильный. Тогда все прошло гладко. Еще он тщательно изучал сотовую рекламу в любых попадавшихся ему журналах. И еще он наблюдал. Каждый раз, когда кто-то из взрослых, выполнял привычный набор действий, — снять блокировку, выбрать из списка, соединить, — за ним с охотничьем вниманием наблюдала пара детских глаз. Со вниманием, в десятки раз превосходящим внимание взрослого человека. В данном случае список был не нужен — мамин рабочий телефон он помнил наизусть.
Он будет звонить каждый день, пока не дозвонится. Сейчас шансов мало, уже вечер, на улице темно, но мама часто засиживается на работе. Вдруг он застанет ее. Нужно пробовать!
Он набрал номер и нажал зеленую трубочку на панели телефона. Одинокие гудки завыли в ухо. “Не берет” – екнуло сердечко. Ваня дал отбой и снова набрал номер – вдруг ошибся?
Снова потянулись гудки… И тишина… То есть нет ответа. Иван поджал губу. Очень сильно хотелось услышать мамин голос. Нестерпимо остро, до слез… Ваня отчетливо вспомнил его, будто голос притаился в ухе, как эхо в пещере. Сейчас она скажет — Здравствуй, сынок, — своим родным, маминым голосом.
— Алло, – резко прервался гудок.
Говорил какой-то дядька. Он выскочил из трубки так неожиданно, что Ваня выронил телефон, но тут же спохватился, поймал и снова прижал к уху.
— Алло, – поспешно откликнулся он, — здрасьтуйте. Позовите, пожалуйста, маму.
— Ванька, ты что ли? – удивился дядька. — Это же я, Макс.
— Дядя Максик! – радостно воскликнул он и прикрыл рот ладошкой. – Если бабушка услышит, он пропал. План, считай, провален. А ведь такая удача! Дядя Макс – настоящий друг. Он никогда не обманет, он все ему объяснит, по-взрослому и в то же время очень просто.
— Дядя Максик, — взволнованно прошептал Ваня. – Как хорошо, что я вас разыскал! – Дядя Максик! – теперь, так близко к цели, Ваня почему то сбился, и не мог подобрать слова – Ну … ну.. где же моя мама? – наконец то выпалил он.
Дядя Максик молчал. Дышал в трубку, но молчал. И это не понравилось Ване, и стало страшно. – Дядя Максик, — тихо спросил он, — ты что молчишь? – ддядя … он совсем растерялся и почувствовал, что увесистый комочек размером в снежок подкатился к горлу и мешает говорить.
— Ванечка, — в тот же миг отозвался Макс, — его добрый голос растопил холодный ком. – Как я рад тебя слышать, дружище!
— Дядя Макс, — повторил вопрос Ваня. – Вы не видели мою маму?
Макс снова скрылся за трещащим телефонным звуком.
— Что мне сказать тебе, Ванек, – неопределенно начал он.
Макс уже пожалел, что взял трубку. Он даже пожалел, что зашел к Лизе в кабинет. Ему почему-то казалось, что открой дверь, и он снова увидит ее, Лизу, за своим рабочим столом, слегка уставшую в конце дня, немного взлохмаченную, потому что в раздумье у нее была привычка крутить пряди волос, и почти без косметики, да она итак ей не злоупотребляла, но настоящую и такую милую. Он часто представлял, что, наверное, такой ее видит муж утром в постели, или даже еще лучше, потому что тогда она совсем не собранная и совсем расслабленная, и поэтому такая прекрасная, интересно, понимал ли он это. Понимал ли он, какую звездочку подарило ему небо. И какую звездочку оно забрало обратно. Макс никогда этого не узнает, Лизин муж был для него загадкой. Но там, на конце провода, ее разыскивал маленький человек, отважно, настойчиво, который точно все понимал, и не было в мире другого, кто любил бы ее так бескорыстно. Только, по всей видимости, именно ему ничего не было известно.
— Дядя Макс, — снова позвал Ваня. — Вы должны мне все объяснить.
“Я ничего не могу объяснить, малыш” – подумал Макс. “По крайней мере, не я. Нет у меня такого права”.
— Мне ничего толком не известно, Ванек, – сказал он вслух, стараясь говорить как можно спокойней. Мама уехала в командировку и задержалась. — Так бывает, ты же знаешь, какая у нас работа. – Дурацкая, – он со значением вздохнул.
— А почему никто не может ей дозвониться?
В душе Макса порадовало это “никто” — видимо, он вписался в границы общей преподносимой взрослыми теории.
— Местность такая, – тоном специалиста по сотовой связи уверил его Макс – Горы, впадины. – Не опутана еще паутиной. Не берет там телефон.
— Но что же делать? – упавшим голосом поинтересовался мальчик, – его последний источник надежды, кажется, угасал.
— Я не знаю, – честно признался Макс. – Он больше не мог продолжать в том же духе. В груди похолодело. – Какое испытание. Ребенку невозможно врать, и правду сказать тоже невозможно. И оставить вот так, без ничего.
Макс представил, что для Ивана значит этот звонок, как он хотел, дозванивался, и как сейчас, положив трубку, оставшись без ответа на свой главный вопрос, он наверняка убежит, спрячется и разревется, безудержно, как может плакать только мальчик-ребенок, который думает, что уже научился сдерживать слезы. И тогда Макс сказал самую большую глупость в своей жизни – Ваня, — пообещал он. – Я займусь этим делом сам. Я отправлюсь искать твою маму. Как Иван Царевич Василису Прекрасную. А потом все тебе расскажу. – Только не говори никому, ладно?
— Клянусь! – прошептал Ваня, – его голос заметно приободрился — Спасибо, дядя Максик. Теперь я тоже буду тебя ждать.

Макс положил трубку и тупо уставился в Лизин компьютер. После разговора с Ваней стало не приятно дышать, он ослабил узел у галстука, расстегнул пуговицу на рубашке. Было ощущение, что снарядом пробило грудь, Макс даже взглянул в область предполагаемого ранения. – Ничего. Сквозной дыры не было. Но саднило капитально.
Он поднялся из-за стола, пошарил в кармане штанов и достал ключ от сейфа. В компании Студио Ру Макс был соучредителем, и еще исполнительным директором, поэтому обладал мастер-ключом, подходящим ко всем сейфам в офисе. Что касается другой деятельности в фирме, он просто оставил себе двух любимых клиентов и вел их так, от любви к искусству.
У Лизы в сейфе царил незыблемый порядок, как дома у японца. Макс вспомнил свой, пуленепробиваемый сейф, глухо утрамбованный стопками с документацией. Однако содержимое одного отсека у них с Лизой все-таки совпадало. Только у Макса в нем доминировал Виски и элитная водка, а вот у Лизы – ну-ка, посмотрим – он развернул бутылки “к себе передом, к сейфу задом”, Мартини – Макс поморщился, — какая мерзкая сладость – Текилла, — уже куда не шло, … и – увы,.. только Джин – он взял в руки открытую бутылку. — Пусть будет Джин – смирился Макс. Идти к себе в кабинет не хотелось, не смотря на поздний час. Вдруг встретится какой-нибудь энтузиаст на рабочем месте? А тут он, исполнительный директор с бутылкой в руках на пути в Лизин кабинет. Конечно, можно было бы остаться у себя, но нет, напиться можно только здесь, у Лизы.
— Напиться? – Макс вдруг поймал за хвост эту неожиданную мысль. Я что же, хочу напиться? – удивился он. — Вроде не собирался особо…
— Да — немедленно подсказал кто-то внутри. Кто-то важный, несгибаемый, как кирпич. — Ты хочешь напиться.
— Против такого не попрешь, – понял Макс – Если ты настаиваешь, напьюсь, — сдался он и открыл бутылку.

Он пил Джин и думал о Лизе. Он ненавидел Джин, а Лизу любил. Но теперь был Джин, а Лизы не было. Да собственно Лизы никогда у него не было. Она была с понедельника по пятницу, на работе, у клиентов. А у Макса Лизы не было. Только мельком, отрывками, не так, как надо. Теперь даже этого не будет. Он сделал еще глоток. Черт возьми, ну и дерьмо! Особенно без тоника — Макс страшно не любил Джин.
ВСЕ. Это ВСЕ пришло неожиданно, и теперь было повсюду. С надменной ухмылкой оно стояло, прислонившись к двери. Оно притаилось за спиной, положив холодную руку Максу на плечо. Грызло внутренности и смердело безысходностью. Висело в воздухе и разливалось горькой отравой.. ВСЕ. Больше ничего не будет. Не будет ее улыбки по утрам и Привет, Макс, — ее голосом. Совместных обедов и рассказов про Ванечку. Не будет ее азартных глаз, отражающих рождение блестящей идеи, как разрекламировать какой-нибудь парфюм, по-детски озадаченного лица, склоненного над новым дизайном, рассеянного “Что ты сказал?” – когда она чем-то расстроена и тонет в пучине собственных эмоций. Можно не гадать, в какой юбке она сегодня придет, а потом удивляться, что именно эта как нельзя кстати. Можно вообще не думать, потому что ее больше нет. ВСЕ.
Но Макс думал. Пил Джин и думал о Лизе. Он уже очень крепко напился, открыл вторую бутылку, и непрерывно подливал джин в бокал.
Макс закрыл глаза. Она была такая красивая, в тот последний вечер, на компанейской вечеринке, в офигительном черном платье с открытой спиной и смелым декольте. Все мужики тогда обалдели от декольте, и он тоже обалдел, хотя ему и спина очень понравилась, такая сексуальная спина, прямая, откровенная. Плечи. И длинные ровные волосы. Весь тот вечер он пил Виски, и курил, чтобы как-то отвлечься, справиться с желанием провести рукой по изящной спине, идеальной, как у античной статуэтки, или положить руку ей на плечо – так делают мужчины, чтобы показать, что женщина его. Вот эта красивая женщина – его. Вся, и спина тоже. Не открывая глаз, Макс глотнул проклятого Джина, и снова вернулся к Лизе. — Да, она была вопиюще красива в тот последний вечер.
И было что-то… – Макс почувствовал, что обнаружил в памяти какой-то затерянный, но важный момент — он нахмурил лоб от напряжения – осталось только вытащить его, как рыбу на крючке — Что-то было в Лизе непостижимо странное, ему еще показалось тогда.. Необычайно притягательное. — Может духи? Еле уловимый пленительный шлейф. Или движение… Или это он Виски тогда перебрал и показалось? – Нет, дело было не в нем. В Лизе. Какая-то аура, как тонкая материя. Лиза еще подошла к стойке с вином, не заметив Макса, он не мог оторвать взгляд от изумительной спины, а потом окликнул ее и Лиза повернулась, резко, он чуть не рухнул от этого ее импульса, а она взглянула на него, вольно, упоительно, как безрассудная цыганка … — Вот, поймал — Макс замер в кресле. – Этот взгляд, совсем чужой для Лизы — вызывающий, отчаянный, темный, опьяненный, но не вином. Это было уже в ней. Хоть она и сама, может, не понимала. Предчувствие опасности, приближение конца. – Макс вздрогнул. – Ему и тогда стало холодно, будто он заглянул в бездонный колодец.
— Что с тобой, Лиз? – он взял ее за руку? – Все в порядке? – Она будто очнулась и превратилась в нормальную Лизу. Посмотрела сбито, растерянно, — Макс, — все будет хорошо?
— Конечно, ты что, боишься самолетов?
— Я боюсь расставаться с землей. Да, видимо, боюсь самолетов.
— Все будет хорошо, вот увидишь, – пробормотал Макс, сидящий в Лизином кресле Лизиного кабинета, упоенный горем и Джином из Лизиного сейфа. — Господи, ну зачем же он так напился? Джин в бокале закончился, и он открыл глаза.
Перед ним стоял козел. Черный, лохматый и рогатый. Макс закрыл глаза и открыл их снова. Козел оставался на месте. В середине кабинета, напротив стола.
— Козел, – сказал Макс.
— Макс, – сказал козел.
— Говорящий козел, – сказал Макс. – Сказочный.
— Я не здешний, – пояснил Панкрат.
— Я так и понял. – Макс расстегнул верхнюю пуговицу у рубашки. Его кинуло в жар. Взял бутылку Джина и сполз с кресла на пол. – Почему-то в такой позиции рядом с козлом он чувствовал себя увереннее. И к земле поближе, как говорит Лиза.
— Я понимаю, вы не ждали моего прихода, – предположил козел. — Нужно было подготовить.
— Нет. Все правильно. Было бы хуже.
— Вы совсем не готовы – продолжал оправдываться козел.
Макс отхлебнул Джина из горла и закашлялся.
— Да, — прохрипел он. Я не готов. Честно говоря, я ждал белку. Белую и горячую, – он сделал еще глоток.
— Белку? – не понял Панкрат. Так я не один такой?
Макс подозрительно глянул на козла. – Нет. Такой ты один. – Зачем ты пришел, мне итак тошно?
— Чтобы поговорить. И чтобы сделать легче.
— Легче – Макс указал на бутылку Джина – мне от этого. — А от тебя худо. — Завтра, видимо, меня ждет полный … он запнулся… кошмар, короче. Страшно представить. Умру.
Максу не понравился собственный голос. Слова получались неповоротливые, как мыльные пузыри из трубочки.
— Хорошо, я и завтра приду, – предложил козел
— Нет, — взмолился Макс. — Тогда умереть лучше сегодня.
— Откуда такое отношение? — обиделся Панкрат. — Вы меня совсем не знаете!
— Я много читал о подобных явлениях. И слышал. – Макс недоверчиво взглянул на козла. – Но, ей богу, не ожидал, что это настолько натурально.
— Дорогой, почтенный друг, – козел приблизился к Максу. – Я еще не очень разбираюсь в глубине человеческих переживаний, но вижу, что ваши чувства абсолютно искренне. Мне жаль, что вы сильно сокрушаетесь. Все на самом деле не так, как представляется здесь и сейчас.
Макса наступление козла разволновало. Издалека он казался более правдоподобной горячкой. Здесь же, вблизи, ну вылитый козел.
— Уйди, — махнул рукой Макс, подспудно заметив, что жест получился совсем кривой, очень пьяный. – Пожалуйста, отойди немного.
— Зря вы, — расстроился козел. – Нельзя же так, с живым существом. Для меня это тоже важно. Первый контакт можно сказать с взрослым человеком. Ладно, — он вызывающе развернулся, — если от меня пользы, как с козла молока… пойду — горько вздохнул и направился к двери.
Макс тупо смотрел ему вслед. Сейчас козел исчезнет, и он останется один. В Лизином кабинете. В груди заломило даже сквозь изжогу и алкоголь. Он не вынесет одиночества.
Макс с тоской посмотрел на уходящий козлиный зад. “Уйдет, как пить дать уйдет”. – ему стало не по себе. — “Не такой уж он плохой козел”, – подумал Макс. “Вполне дружелюбный”.
— Стой, – окликнул он, и Панкрат снова нарисовался перед ним.
— Что, передумал? — радостно подпрыгнул он.
— Передумал, – признался Макс. – Плохо я с тобой. У нас так не встречают, – он похлопал Панкрата по спине. – Не держи зла, ладно. Так о чем ты там начал? – Не так все на самом деле …– он опять приложился к бутылке.
— Я к тому, — радостно отозвался Панкрат, что Вы все не правильно воспринимаете.
— Конечно, — икнул Макс. – Я ж зверски пьян.
— Нет, – возразил он, — трезвый Макс тоже не прав. Трезвый Макс думает, что потеря – это конец света. Что беда – это зло. Боль – это страдание.
Макс напрягся изо всех сил. Козел говорил что-то странное. Странное, но любопытное. Только Макс понять ничего не мог.
— А как тогда? – только и спросил он.
— Боль – это благо. Беда – это добро. А Потеря – начало.
— Во как! – не поверил Макс. – Чушь какая. – Он ничего не понял из сказанного, но понял, что козел его грузит. – Интересными, и недосягаемыми вещами. – Пусть грузит – решил Макс. Его собственный бред начинал ему нравится. Он с теплотой взглянул на козла. — С таким даже выпить приятно.
— Ты смотришь не дальше своего носа, – продолжал Панкрат. — Вот что ты сейчас видишь?
Макс закрыл один глаз, прищурился, как школьник в микроскоп и сфокусировался на козлиной морде.
— Козла рогатого.
— А дальше?
— Макс открыл второй красный глаз и протянул взгляд за Панкарта.
— Ну, дверь.
— А дальше?
— Стена здания. Ее уже не вижу.
— Хорошо, дальше. Представь.
— Улица, наверное.
— А дальше?
— Ничего не видать.
— Выше?
— Фонарь.
— Еще выше.
— Самолет летит. В небе. — Синее, синее небо, – пропел Макс. — Скоро команда на взлет.
— Не отвлекайся, – одернул Панкрат. — Еще выше.
— Космос начнется.
— Вооот, – промычал козел. — Откуда знаешь? Ты что там был что ли?
— Нет, но космонавты были. Рассказывали.
— Поверил?
— А то.
— А если я тебе расскажу, что есть другой мир. Долина между небом, землей, и космосом. Она как часть твоего мира, как его дыхание. Но в то же время сама по себе. И из долины этой все по-другому представляется, как земля космонавту. И все ваши правила, законы. Поверишь?
— Нет, не поверю, – не поверил Макс.
— Почему?
Макс недоуменно уставился на Панкрата.
— Потому что ты говорящий козел. Вот почему! А не говорящий космонавт. Не ужели не понятно?!
— Понятно, – вздохнул Панкрат. Дело в том, что вы, Максим, еще маленький. И вам сначала нужно поверить в говорящего козла. И потом уже поверить в долину. – А вот Лиза в долину поверила.
Макс вздрогнул.
— Лиза? Какая Лиза?
— Уже не важно, – ускользнул от ответа Панкрат. – Многое изменилось с тех пор.
— Да, многое изменилось, – согласился Макс, поднял бутылку и изучил ее содержимое. Оставалось не много. – Нет, хороший все-таки Джин. Эффект от него интересный, – он глянул на козла. – И козел не плохой, мыслящий. Страшно только, что эффект этот – не здоровый, опасный, патологический можно сказать. – Максу снова стало жутко. – Настроение скачет, как у алкоголика – заметил он про себя. – Он боялся своего козла, и боялся, что тот исчезнет… И еще боялся, что он алкоголик.
— Ну зачем ты все-таки пришел? – простонал Макс.
— Тебе помочь, — снова объяснил Панкрат. — Ну а если глобально, у меня миссия, — сообщил он.
— А у меня белая горячка, — пробормотал Макс, проводя рукой по лбу. Если глобально. — Хорошо, валяй, говорящий абсурд, что у тебя за миссия?
— Я хочу найти свое место, – с готовностью отозвался Панкрат — Предназначение. То, где мне было бы хорошо и комфортно.
Макс оторопело взглянул на собеседника. Воспаленный мозг подавал слабый импульс обо всей несуразности происходящего, но так как думать для его хозяина в последнее время означало осознать весь ужас реальности, Макс успокоился и покорно отдал себя во власть посетившей его галлюцинации. Будь что будет.
— А козлом быть не пробовал? – попытался он вникнуть в суть проблемы.
— А ты бы согласился быть козлом? С таким то интеллектом!
Стеклянным взором Макс уставился на Панкрата. Тот смотрел на него как баран на новые ворота. С таким видом, будто Макс плюнул в его козлиную душу ядовитой слюной. Макс напрягся, пытаясь понять, чем так задел своего приятеля. Сам то он сейчас согласился бы быть даже растением, лишь бы корнями переплетаться с Лизой.
Макс снова потянулся за бутылкой. Тут он захлопотал, как не гостеприимная хозяйка:
— Что ж это я, – возмутился он. – Не разу не предложил. – Выпьешь? – он положил руку козлу на плечо.
— Нет, спасибо, — отказался козел, — вот травы бы пожевал с удовольствием.
“Все-таки странный, у меня глюк”, – подумал Макс. “Черный говорящий козел с наркотической зависимостью, ищущий место под солнцем. Ну и хрен с ним, зато, парень вроде хороший” – Нет, травы нет, — произнес он, читая разочарование в глазах животного. — Только джин.
Козел почему то не поверил и начал шарить по сторонам. Заглянул под стол, засунул голову в сейф. Из сейфа он выудил несколько бумаг и, не торопясь, начал их пожевывать. – Давно забытое ощущение, — прокомментировал он. – Какое блажееенство.
— Ну ты даешь! – изумился Макс. – Слушай, а ты все время теперь меня навещать будешь?
— Могу почаще заскакивать, — с готовностью согласился Панкрат и снова углубился в сейф.
— Слушай, — вдруг спохватился Макс, заметив во рту у козла толстый упористый конверт, выпавший из какой-то книги. А вдруг там что-то важное?
— Не знаю, поздно уже, — отмазался Панкрат. – Предупреждать надо. Мммм, какая вкусная штучка! Бумажка на редкость качественная — чавкая, поведал он.
Макс схватился за голову.
— Боже мой, я схожу с ума.
— Макс, — Панкрат проглотил последний кусочек и мягко боднул его рогами. – Не надо так, дорогой. – Не переживай. — Сколько времени? – неожиданно поинтересовался он.
— Макс вскинул руку и долго концентрировался на стрелках.
— Пол второго.
— Это еще ночь?
— Ночь.
— Все равно пора, – засобирался Панкрат, торопливо дожевывая свой трофей. — Давай прощаться. Ксенечка может проснуться в любой момент. Я загляну к тебе скоро, – пообещал он. – Не скучай. Тут Макс ощутил на волосах шершавый язык, и в тот же момент козел испарился из комнаты.
Лиза подошла к Максу и поцеловала его в макушку. Он никак не отреагировал, не вздрогнул, не шелохнулся. Опустевшими глазами Макс смотрел туда, где только что был Панкрат. Таким Лиза никогда его не видела. Осунувшимся, разбитым и в стельку пьяным. Она присела перед Максом. Господи, что с ним стало? Неужели он так остро переживает? Макс, легкомысленный, беспечный, по которому в тайне вздыхали все девушки офиса, ее друг. Всего лишь друг…
Лиза была потрясена этим открытием. Как всегда, следуя не объяснимому порыву, она случайно попала в офис, просто захотелось сюда, к себе на работу. Она не ожидала, что застанет здесь Макса и Панкрата, и все время тихо наблюдала, оставаясь не замеченной для обоих. Да, для обоих. Лиза поняла, что и Панкрат не ощутил ее присутствия, теперь он превратился в живую неуловимую субстанцию, материализовываясь, где вздумается. Как у него получается? Она решила подумать об этом после, там, у себя дома, где в легкой сиреневой дымке, она успокоится и разберется во всем. Лиза еще раз взглянула на Макса, и белый клубящийся туман обволок ее целиком.

…………………………………………………………………………..
В Москве потрескивал мороз. Бодрый, веселый, очень молодой. Пушок из снега покрывал асфальт, а в голове у Дениса еще водили хороводы оранжевые листья солнечной Парижской зимы. Он никак не мог переключиться, ведь мир перевернулся за эти несколько дней. На всякий случай, он коснулся Нининой ладони, все хорошо, она рядом.
Всю дорогу Нина дремала у него на плече. Денис не мог заснуть, хоть и не сомкнул глаз всю ночь. Он был слишком счастлив, чтобы оставить это счастье без присмотра.
Нина казалась очень спокойной. Он пытался понять, почему. Ведь за последнее время в ее жизни произошло столько потрясений. Может, не разделяет его чувств? Он украдкой взглянул на свою подругу. Она торопливо шагала позади, с рюкзачком за плечами и небольшой дорожной сумкой. Прелестная, кучерявая, тихая, с сосалкой Бон Пари за щекой, довольная, как маленькая девочка, которая возвращается из большого путешествия. Да нет, вроде все в порядке, – успокоился Денис. И чего он так морочится? В самом деле, нужно выспаться.
Они подходили к аэропортовской стоянке машин.
— Я еду к тебе домой, – на всякий случай сообщил Денис.
— Угу, – подтвердила Нина, сильно увлеченная своей конфетой во рту.
Уже при подъезде, Нина вспомнила, что холодильник безнадежно пуст, и предложила заскочить в ближайший супермаркет. Они набрали кучу продуктов, а Денис вызвался приготовить спагетти, заранее хвастаясь, какой он в этом деле асс.
— Посмотрим, — снисходительно улыбнулась Нина и ущипнула его за запястье. – Я знала много ассов кулинарии.
— Забудь о них, – уверенно заявил Денис. – Это был страшный сон.
— Попробую спагетти, потом решу, стоит ли петь тебе дифирамбы.
Спагетти получились классные. Хотя больше самого блюда Нину восхитило кулинарное шоу, которое устроил Денис. “Все-таки мужчина на кухне – фантастическое зрелище. Вот где им место”, – улыбнулась она про себя. Огромный Ден, в домашнем фартуке с вышитым баклажаном на кармашке, носился по кухне, как орангутанг, мыл, тер и беспощадно кромсал большим кухонным ножом (Нина называла его тесак и никогда не использовала) все попадающиеся под руку. Ошпаривал, подпрыгивал и напивал себе под нос песню из мультика про ворону, в которой кроме мотива помнил одну только строчку – И там она позавтракать, а может поообеедать, а может быть поужинать однажды собралась! В конце строчки он подмигивал Нине и все начинал сначала.
— Тебе кулинарное шоу надо вести, – постановила Нина. Аппетит разгорелся настолько, что она давно поднялась со стула, и, как кошка, вилась вокруг Дениса. — Ну, пожалуйста, давай уже кушать.
— Кышь, — прогонял ее Ден.
— Так не честно, ты меня измором берешь, – жаловалась Нина. – Конечно, мне сейчас все по вкусу придется. Даже сушеная лягушка.
— Надо было привезти парочку из Парижа. То-то я гляжу ты лягушками не наелась! Лягушонку в коробченке.
— Ну дай хоть макаронинку, – умоляла Нина.
— Спагетти, — строго поправлял ее Ден. — Все равно не дам, не выпрашивай. – И там она позавтракать, а может, пооообееедать, а может быть поужинать, однажды собралась – подмигнув, снова пел он.
Денис продолжал ее мучить даже когда желанное блюдо уже дымилось на столе. Он торжественно снял фартук, взял в руки бутылку французского вина и, не торопясь, обстоятельно, начал ее открывать. Это длилось целую вечность. Нина в состоянии, близком к голодному обмороку, собрав волю в кулак, не отрываясь, наблюдала за ним.
— Знаешь основной закон ресторанного бизнеса? – как ни в чем не бывало объяснил Денис. — Томление… Папа научил. Сколько помню, еду в доме готовил он.
— А перетомить нельзя? – безнадежно спросила Нина. — Передержать клиента?
— Можно, но, поверь, в тебе еще есть зазор. Дельта, между томлением и перетомлением, – он внимательно изучил ее несчастную мордочку. — Ты далека от крайности, дорогая.
Звонок в дверь раздался в том момент, когда вино уже было в бокалах.
— Ох, — вздохнула Нина. Надо же, как не вовремя. Кого это..? — Нину очень смутил этот звонок.
— Я открою, — Денис поднялся, на ходу поцеловав ее в шею. — Никто не лишит тебя ужина, — успокоил он.
Ден шел к двери и готовился к самому худшему. А самым худшим был Стас. Он стоит на пороге, с цветами в руках, или просто стоит, без цветов и думает, что сказать, как начать. И вот дверь открывает Денис, в салатовом фартуке с баклажаном на кармашке, и получается страшно болезненная пауза, ужасная, дико неприятная. Особенно для Стаса. Потому что с ним, Денисом, все понятно, ему легче, однозначно, он уже сильнее, он с другой стороны двери, с правильной, он знает, что хочет, и никому не отдаст ту, за которой пришел Стас. Нину. Когда-нибудь, это должно было произойти, — подумал Ден и открыл дверь.
Он не был готов к тому, что увидел. На пороге стояла маленькая девочка с большим черным козлом. Денис сперва принял козла за собаку, здоровую, типа водолаза. Но козел гордо вскинул голову, потряс бородой и сомнений больше не оставалось – Козел.
— Вы кто? – спросила девочка. – Друг?
— Чей друг?- не понял Ден.
— Ниночкин?
— А, ну да, выходит Друг, – согласился он. — Вы, ребята, к Нине пришли? – он взглянул на козла, сам удивляясь, почему воспринимает их, как ребят. В смысле равнозначных ребят. Денису даже показалось, что козел у них за старшего. – Ну, вы проходите, сейчас Нину позову.
Он впустил внутрь странную компанию, закрыл дверь и пошел на кухню.
— Я же говорил, – дома она, – сказал Панкрат, как только Денис удалился. — Не забудь, малышка, моя способность разговаривать – наш с тобой секрет, ладно?
— Договорились!– согласилась девочка и с обожанием посмотрела на друга. Только у нее есть такой друг!
— Нин, там подружка твоя пожаловала, – объявил Денис.
— Какая подружка? – не поняла Нина.
— Маленькая. – Иди, встречай.
— А, это, наверное, Ксеня. В соседней квартире с бабушкой живет, – обрадовалась Нина и поднялась со стула.
— А давно она козла приручила? – спросил Денис.
— Козла? – переспросила Нина. – Что ты несешь? – она улыбнулась и выбежала из кухни. – Собака у нее. Звать Шнур.. Шнур – ком, – медленно сказала она и по интонации Денис понял, что он не псих. Козла от собаки отличить еще в состоянии. Он поспешил к двери.
Нина так и стояла с приоткрытым ртом, уставившись на парочку в прихожей, в том момент, когда к ней подоспел Денис.
— Однако за время пути, собачка могла подрасти, – продекламировал он стишок Чуйковского.
— А где Шнурок? – придя в себя, спросила Нина.
— Дома. Его мы не стали брать.
— Правильно, – похвалила она Ксеню и указала в сторону Панкрата. – А это кто?
— Мой друг. Его зовут Принц.
— Бабушка привезла из деревни?
— Бабушка, – девочка вдруг всхлипнула, села на пол и заплакала. По серьезному, взахлеб. Козел лег рядом и Денис испугался, что сейчас он тоже заревет.
Совсем сбитый с толку, Денис взглянул на Нину – он с трудом переносил плачущих женщин, тем более таких маленький. Нина наоборот, похоже, знала, что делать. Она сразу опустилась рядом, на пол и взяла девочку за руку: – Ты что, маленькая? Что случилось?
Девочка подняла зареванное личико: – Бабушка умерла. Вчера. Она дома лежит со Шнурком, — малышка снова заревела.
— Умерла? – Нина недоуменно посмотрела на козла.
— Умерла, – молча подтвердил Панкрат. — Надо что-то делать.
— Надо что-то делать – сказала Нина, – теперь растерялась она. — Денис, – она поднялась на ноги, – ты знаешь, что надо делать в таких случаях? Ну, с чего начать.
Денис знал, как поступить. Еще несколько минут назад он наблюдал за бьющей эмоциями сценой и чувствовал себя круглым желудем. Теперь, когда все прояснилось, он выпрямился, как солдат перед присягой, и стальным голосом постановил:
— Так, девочки. Вы давайте успокаивайтесь — он потянул Нину за рукав. – Бери малышку, козлика и ступайте все на кухню спагетти кушать. Макароны любишь? — спросил он Ксеню, которая замерла и перестала плакать – мужской голос так редко звучал в ее жизни, что воздействовал магическим образом. — Хочешь макароньчики? – переспросил Денис и, не дождавшись, пока Нина расшевелится, взял девчушку на руки. Она взмыла вверх, и притихла, оказавшись почти у потолка. А козлик любит? Как ты говоришь звать его?
— Принц, – напомнила Ксеня.
— Ух ты, знатный какой, – Денис с уважением посмотрел на Панкрата. — Ну, давайте, проходите.
Он усадил всех кушать, а сам отправился к девочке домой.

Соседняя квартира была не заперта, он легко открыл дверь и ступил на лохматый коврик в прихожей. Коврик взвизгнул, перевернулся в воздухе и разразился отчаянным щенячьим лаем.
— Ааа! – вскрикнул Ден, не готовый к такому превращению. – Черт! Тут же пес у них еще, – вспомнил он упоминание Нины о Шнурке.
Щенок продолжал старательно лаять.
— Тихо, тихо, Шнурик. – Ден аккуратно погладил его по спине. – Свои. Пес не долго распинался, быстро успокоился и лизнул Дениса в палец. – Голодный, наверное – решил Денис. – Сейчас все уладим, и тоже отправишься макароны лопать. Больше зверей в доме нет? – он посмотрел по сторонам.
Квартира была бедной. Старенький шкаф, потертые дорожки в коридоре, худенькие обои в заковыристых цветочках. Но квартира светилась чистотой, чувствовалось, что ее любили и за ней ухаживали. Здесь все еще было тепло и хорошо – тлел слабый огонек умелой и доброй хозяйки.
Хозяйка лежала в маленькой комнате, на высокой кровати. Бабушка казалась белой и невесомой, как тополиный пух. Запах смерти уже пересек помещенье, но дышать было можно, открытое окно выталкивало наружу сдавленный воздух, впуская взамен свежее дыхание зимы.
Денис приблизился к постели. Спокойное лицо, гладкое, почти без морщин. Видимо, смерть отпустила ее без мук, всем бы так. Денис вспомнил отца и вздрогнул от прикосновения памяти. Отец умер от инфаркта, разрываясь от боли в груди. Денис не боялся мертвых людей. Отец покинул их, когда ему едва исполнилось десять. С тех пор он больше не боялся. И с тех пор он стал взрослым. По крайней мере, внутри он так себя ощущал. С тех пор.
Он ничего не знал о женщине, лежащей перед ним. Кроме того, что она бабушка той маленькой девочки, которая пришла сегодня к Нине вместе с козлом. Но старушка казалась такой славной, и поэтому совсем не чужой. Денис представил, какой она была. Вышла простая, опрятная и солнечная бабушка. Он пожелал ей хорошей дороги, если она, эта дорога, все-таки есть, там, за чертой света. И мягкой земли, если вдруг окажется, что никакой дороги нет, а есть только оградка, черная яма и мраморный камень. И еще он пожелал, чтобы, бабушка умерла во сне, легко и тихонечко, без страданий и, главное, без мыслей о своей осиротевшей внучке. Одному богу известно, что эта девочка пережила – он содрогнулся, вспомнив себя в десять лет, но он же был мужчиной, и он был не один.
Денис взял плед с кресла и укрыл им бабушку. Как-то не хотелось оставлять ее одну, вот так, в ночнушке, в простуженной морозом комнате. Почему она не закрыла форточку? Закалялась что ли? А может быть, душа в нее улетела. Выпорхнула, как птица. Денис прикрыл дверь в комнату. “Вот так я познакомился еще с одной бабушкой”, – подумал он. “Только сразу c мертвой. А так мы не разу не встретились. Жизнь все-таки странная штука”.
— Пойдем, Шнурок, — позвал он топчущегося на половике щенка. Он вышел из квартиры на площадку, прикурил сигарету, достал телефон и набрал 03.

…………………………………………………………………………..
Лиза шла по сиреневым барханам и искала реку. Она не знала почему, но была уверенна, что Гад у реки. Так ей представилось. Синяя река и Гад на клюквенном берегу. Как в детской книжке. Здесь все выглядело, как в детской книжке. Но ни реки, ни берегов, видно не было. И Лиза продолжала идти.
Что-то изменилось в долине. То ли ветер дул сильнее, или облака слегка поменяли цвет, но обычно устойчивое чувство беззаботности колебалось от легких невидимых толчков. А, может быть, Лизе просто показалось, потому что она все шла, и никак не могла найти реку?
Она должна ему рассказать. Про женщину, черепаху, Макса и про то, что поняла. У нее накопилось столько вопросов. Как она не догадалась раньше обо всем его расспросить? Выяснить самое главное. Как устроена долина и почему она оказалась здесь? Все бродила как тень, валялась в облаках и купалась в озерах.
Но Гада нигде не было. Наверное, он искал Панкрата, сбился с ног. А Панкрат, получается, прячется у нее за пазухой, в той жизни, которую она оставила. Почему он сбежал? Почему приходил к Максу? Гад никогда не догадается, где его носит, она уверена. Гад ищет совсем в другом направлении, но в этом деле Лиза ему не помощник. Какие бы правила в долине не существовали, она не выдаст Панкрата.
Где же все-таки носит этого Гада? Лиза остановилась и посмотрела по сторонам. Чистая, непостижимая, прекрасная бесконечность с безгрешной откровенностью лежала перед ней.
— Покажи мне реку, – попросила Лиза. — Приведи меня к Гаду.
— Шшшш, — прошептал сиреневый ветер. – Тишшшше.
Она постояла, вчитываясь в несокрушимую красоту долины, и, не найдя, ответа, ступила в клубящийся белый туман.
………………………………………………………………………
Свежее, морозное утро улыбалось солнцем. Его лучи врезались Максу в глаза. Стекло запотело от тяжелого перегара. Мертвой хваткой он вцепился в руль, как будто это было последнее, что у него осталось. Пассат гнал в неизвестном направлении, пожирая снежное полотно дороги и смятое в комок время, ставшее таким пустым и бесполезным.
Стонала душа. Залитая алкоголем, изнуренная бессонницей и отчаянием, истерзанная, обессиленная, еле живая. Она не могла больше реветь, она тихо, жалобно стонала на дне безымянной пропасти, образовавшейся внутри. И теперь он точно знал, что душа есть. Потому что ощущал ее, так же как любой другой орган. Вот, справа, болит печень. А чуть выше и левее душа. Как люди могут сомневаться в ее существовании? И что из того, что ее нет на УЗИ, что ее не берет Рентген, и ни один из хирургов не разу не обнаружил ее присутствие. Плохо искали. Не теми приборами, не так смотрели. “Имеющий глаза да увидит”, – вдруг пришло Максу на ум.
На набережной Макса ждал Гаишник. Конечно, он ждал не конкретно его, но Макс отлично бы ему подошел, ибо стоило на него взглянуть, чтобы понять, что перед ним, гаишником, живые деньги. Вот они, сидят за рулем и дышат перегаром. Только трубочку подставляй. Но прямо перед набережной, Макс неожиданно для себя сменил маршрут и свернул на параллельную улицу. Гаишник долго еще топтался, прыгал, ерзал на морозе, но ни одного стоящего “Макса”, в это утро так и не словил. Накопившейся гнев пришлось выдавить на захудалого мужичка, на старенькой Ниве которого не работал один дворник. Мужичок же, проглотив свою порцию гнева за несправедливо рекитированный полтинник, выливать его ни на кого не стал, а трансформировал в добро, потрепав по густой шерсти родного старого пса, который с неподдельным собачьим счастьем приветствовал хозяина радостным лаем у дверей дома.
К офису Макс подрулил аккурат посредине рабочего дня. Вышел из машины, нажал на сигнализацию, и понял, что его сейчас вырвет. “Растрясло”, – понял он, быстро открыл дверь и снова бухнулся в кресло. Было плохо. Голова болела с особым, жгучим остервенением.
Макс упал на руль. “Вырвет”, – подумал он. “Прямо на костюм.” Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Стало чуть легче – “Не вырвет”.
Он поднял голову и откинулся на сиденье. “Вырвет”, – тошнота снова встала на дыбы, но тут же присела. “Не вырвет”, – громко сказал Макс, поднялся и вышел из машины. “Иди давай”, – строго приказал он. “Как пить – до синих чертиков, то есть до рогатых козлов, ты горазд!” – наехал он сам на себя тяжелым бульдозером. “ А как отвечать за поступки, — плохо ему, тошнит! Иди давай, алкоголик конченный”.
Настроение было отвратительным. Теперь, когда спиртовая анестезия отошла, и от вчерашнего запоя остались лишь тошнота и понимание, что он болен, — Макс нещадно бил себя по голове. И ногами по ребрам. И посылал тучи проклятий на свой счет. Как он мог? В Лизином кабинете! “Подонок”, – хлестнул он себя по заднице стальным прутом. “Вот иди, и разбирайся со всем этим дерьмом”.
Собственно это и привело его сегодня в офис. Он переживал все утро, мурыжил себя мыслями о вчерашнем виденье, гнобил, пилил и топтал. А потом, как озарение, пришел ответ. То есть предпологаемый ответ, хоть частично объясняющий происходящее. Козел то мог быть настоящим. Лизиным козлом из рекламы, которого она собиралась помыть в ролике про шампунь. Другого и быть не может. Ну а то, что он с ним разговаривал. Могло, конечно, и показаться, выпил то он порядочно. Но, по крайней мере, это пол беды.
Когда Макс подошел к кабинету Джона, он был уже заметно потрепан собственной системой самобичевания. Вокруг Ирины царил вселенский хаос, как лопухи поляну, бумаги плотно застилали пол. Похоже, она решила перебрать все папки одновременно и была по пояс погружена в шкаф около рабочего стола.
— Привет, – обратился Макс к ее симпатичному заду. – У тебя что, бурный роман со шкафом?
— Ой, напугал, — выскочила из шкафа Ирина. — Откуда ты взялся? Мы уж и не ждали.
Ирина была права, на работу он забил основательно и надолго. Макс в замешательстве почесал затылок.
— Ну и видок у тебя, – она осмотрела Макса с головы до ног. Как у побитого попугая. Ты что, подрался? Из дома ушел?
— Напился, – мрачно признался Макс. — Босс у себя?
— Да, но не советую.
— А что так?
— Ларингит, – огласила она диагноз.
Об этом несчастье знал весь офис. Время от времени Джон, их шумный активный Джон, после перенесения очередной простуды напрочь терял голос и тогда … из отпетого хулигана превращался в смиренного монаха. В офисе воцарялись долгожданный мир и покой. Было хорошо. Всем, кроме Джона, который без способности говорить, страдал как птица, лишенная возможности летать. Отчаянно и безгранично. Макс хмуро улыбнулся и вошел в кабинет
— Привет, Джон, – он присел на стул около начальника.
— Привет, Макс, – прошептал Джон.
— Болит горло?
— Нет, — прошипел начальник. — Лучше бы болело. Голос ушел. – Джон взглянул на Макса переполненным скорбью взглядом. – Ты его не видел?
— Кого, голос? Не видел. Но голос был хорошим, – Макс попытался подбодрить начальника. – И он обязательно вернется.
— Ну а как ты, мой малчик? – спросил Джон. Он попытался чуть больше напрячь связки, но голос квакнул и “малчик”, жалобно взвизгнув, завис воздухе.
— Я нормально, — Макс почесал голову, трещавшую, как сбившееся с волны радио.
— Выглядишь не важно, – Джон достал платок и прижал к носу. — Синий весь, истощенный, задумчивый. Как поэт, – почему то добавил он.
— Джон, – осторожно начал Макс. — А ты этого.. козла не видел?
Вместо ответа Джон глубоко вздохнул, налился пунцом, как зрелый помидор, и разразился мощнейшим, в несколько заходов, сморком. Максу показалось, что его платок надулся, как парус. – Во соплей то сколько в Джоне! – удивился он.
— Черт! Черт! – Джон прохрипел и опустил платок в мусорное ведро. Да что за напасть! Это ваша долбанная зима. Мороз и солнце, день чудесный, – кривляясь и страшно кряхтя передразнил он классика — Где она, Макс? Дерьмо и слякоть! И так восемь месяцев! – Джон яростно плюнул в сторону пальмы.
— Ну вот, начинается, — обречено продумал Макс, предвкушая очередной заскок начальника. На заскок сил не было, его безбожно тошнило.
— У тебя есть платок? – неожиданно спокойно, как осенний лист, прошелестел Джон и взглянул на него полными слез глазами. – Или салфетки.
— Да, ты знаешь, платок был. – Джона было жалко, и Макс еле отмахнулся от накатившего желания прижать начальника к груди. Он воодушевлено начал шарить по карманам. — Вот, держи. Дарю.
— Так извини, что ты там спросил? Не расслышал. – Какого козла ты разыскиваешь? Поссорился с кем-то что ли?
“Значит тоже не видел” – понял Макс и решил зайти чуть левее. — Слушай, а с Ширинко кто сейчас работает?
Джон перестал сморкаться и поднял на Макса полные муки глаза. Видимо, сопли в его голове наводнили все пространство, и мозг оказался отрезан от ушей. Сути он не улавливал. Козлы, Ширинка – в чем связь? – Джон расстроился. – Макс, ну о чем ты говоришь?
“Сейчас я доведу его до слез”, – подумал Макс, волевым усилием выпрямился на стуле и сосредоточился на интересующем его вопросе.
— Джон, Лиза вела проект с Ширинко Петром Кузьмичем, директором компании Петр Корпорэйшн. Они собирались снимать ролик про козлов, или баранов… В общем, про шампунь от перхоти. Ты ничего об этом не слышал? Кто ведет проект? Ролик снимать не начинали? Животное выбрали? Ты был в студии?
— Мой дрююг… — прошипел Джон. – Я не видел козлов. Я не видел барьянов. Уже более пяти лет я не был на ферме. И конечно, я не приглашал их в студию. – И никто не приглашал, поверь. Ведь такие – Джон запнулся, подбирая слова, — .. примычательные ТV рекламы, я обязательно участвую сам, видеть съемки, ты же знаешь, – он очень тепло посмотрел на Макса.
— Я подпишу тебе отпуск, сегодня. Даже если ты не согласен. Ты должен отдохнуть, он похлопал Макса по плечу. – Поверь, ты должен поспать, покраснеть. Порозоветь то есть. Езжай отдохни, ладно?
— Угу, – послушно промычал Макс, свесив голову. Он вспомнил свою галлюцинацию, и ему стало дурно. Не ужели можно до такой степени…
Джон поднялся, подошел к Максу и потряс его за плечи.
— Езжай подальше, там где тепло, нет работы, ОРВ и декабря. Отдохни, дорогой.
— Хорошо. – Макс запрокинул голову и поднял на босса воспаленные глаза. — Я полечу на юг. В Сочи.

Из кабинета он вышел другим. Не смотря на то, что версия с козлом не подтвердилась. Джон дал ему свое благословение, даже попросил оформить командировку и разобраться с покинутым виноделом, подхватив таким образом самым последний Лизин проект.
Его сердобольный начальник, который, Макс заметил, давно относился к нему слегка по-отечески, надеялся вытащить пасынка из стоячего депрессивного циклона путем активного вовлечения в дела насущные, дела земные. Интересно, долго Джон будет терпеть его немощное состояние, сам Макс просветов пока не видел. Но все-таки теплые ветра уже подули. Решение лететь на юг подбодрило Макса. Там проще, там ближе к событиям, которые здесь он переварить уже не в силах. Там он все увидит своими глазами и простится с Лизой. И еще. Макс содрогнулся, вспомнив, запинающийся в трубке детский голос. Он обещал Ване найти его маму. Попробовать найти.
Макс отдал распоряжение секретарю заказать билеты на ближайший рейс, заглянул в свой кабинет, собрал ноутбук и выпил графин воды. Жить стало легче. “Винодел”, – вспомнил Макс и отправился к Лизе. “Нужно захватить материалы, связанные с этим проектом”.
Дверь в Лизин кабинет была настежь открыта, в нем тусовались люди. То есть женщины. Похоже, здесь тоже затеяли генеральную уборку. Таня, Лизин ассистент, напряженно перебирала бумаги. Зоя вскрывала конверты, тщательно разглядывала содержимое и перемещала в другую часть стола.
— Решили прибраться, девочки? – поприветствовал их Макс.
Зоя вскинула голову и встретила его взглядом снежной королевы. Он так и застыл на месте.
— Я переезжаю, Макс. – сообщила она. – Буду вести Лизины проекты, – и, не дав Максу оттаять, пояснила. – Распоряжение Джона. Ты разве не в курсе?
— Джона? — тупо переспросил Макс и в замешательстве почесал голову. — Обычно такие решения мы принимаем вместе.
— Ну, ты же пропадаешь целыми днями.
Зоя подозрительно оглядела Макса. Так, что он тоже опустил глаза и с тревогой посмотрел на свой костюм. – “Да, конечно он не в лучшей форме. Помятый. И в химчистку надо бы… Да и побриться… Люди, наверное, думают, что он спит на вокзале. Но все-таки … – Макс встрепенулся. – “Что за беспредел в конце концов! Его что, вообще со счетов списали?”
— Да не переживай ты? – подбодрила его Зоя. — Испытательный срок, ты же знаешь. Впрочем, я постараюсь сделать все, чтобы с достоинством его преодолеть, – она обольстительно улыбнулась, и ряд шикарных зубов блеснул как обнаженный клинок. – У меня получится.
— Посмотрим, – проворчал Макс. Теперь он пытался вспомнить, зачем пожаловал, но у него не получалось. Он поблуждал взглядом по кабинету. Ну вот. Сейчас две эти милые акулицы окончательно выселят отсюда Лизу и все будет по-другому.
— Кстати, – снова принялась за него Зоя. – Мы не можем найти несколько важных контрактов.
“Что нужно этой женщине?” – Макс пропустил мимо ушей обращение Зои, сосредоточиться никак не получалось – “Зачем же он сюда пришел?”
— Звонил поставщик, он точно переправлял их Лизе. Накануне. Ну, в общем, когда все произошло. – Зоя воткнулась взглядом в Макса и просверлила в нем маленькую дырочку. Максу даже померещился характерный звук, самый неприятный на свете, как в кабинете у зубного врача. “Совсем психика расшаталась”, – мельком подумал он. –“Вот и козел вчера приходил. Вернусь, отправлюсь в клинику”.
— Ты не ззззнаешь о судьбе этих документов? – продолжала зудеть Зоя. — Конверт был зззапечатан. Белый, толстый, — так его описывает поставщик.
Бесполезно. Зоя взглянула на отсутствующего Макса, подошла к нему вплотную, и дернула за галстук.
— Макс! – громко, как в армии, крикнула она. Ты слышишь меня?
Он моментально вывалился из раздумий, как парашютист из самолета и упал взглядом на вздымающуюся перед ним роскошную грудь. “Откуда это”?
— Был такой конверт. Возможно, вложен в книгу. Скорее всего, в сейфе. У тебя ведь есть ключ? Ты не открывал его вчера? – как женщины в фильмах про Гестапо пытала его Зоя.
“Вот сука”, – подумал Макс. Он с детства ненавидел таких баб, из таких фильмов, красивых и безжалостных, которые мучили русских мужиков.
— Нет, – замотал головой Макс. -Я ничего не видел.
— Ну, хорошо, — на удивление быстро отпустила его Зоя и вернулась на свою базу, к столу. – Значит найдем! – Кстати, … ты что? Пьешь? — смерила она Макса брезгливым взглядом.
— Выпил вчера малость, – отчитался Макс. – Бывает.
— Ладно, все ясно с тобой, – констатировала Зоя и взяла со стола новую бумажку, разглядывая ее будто объеденный кем-то уголок.
— Пойду, — попрощался Макс, так и не вспомнив, зачем приходил и направился в двери.
— Надеюсь, ты не один пьешь, – понадеялась напоследок Зоя.
— Не один. С козлом, – буркнул Макс и удалился.

Уже в холе он вспомнил. Так вспомнил, что остановился и присел на кожаный диван. Макс вспомнил козла, и пухлый белый конверт у него во рту, который он смачно жевал и расхваливал – Чертовски вкусная бумажка.

Часть 5.

Гад был у реки. Как ей и представилось тогда. На клюквенном берегу, и перебирал разноцветные камни. Лиза подошла и присела рядом. Взяла в руку красный камушек, бросила в воду.
— Дзинь, — неожиданно выдала река, будто была и не рекой вовсе, а ледяным катком.
— У нее нынче смутное настроение. Взбалмошное. — Гад поднял ракушку и тоже бросил в реку. Ракушка описала винтообразную траекторию, зависла в некоторой близости от воды и начала покачиваться из стороны в сторону, как маятник у часов. “Тик-так. Тик –так. Я разговариваю так”.
— А какое у тебя настроение? – Лиза внимательно посмотрела на Гада. — На земле я бы сказала, что ты хандришь.
— Нет, Лиз, – это чувство мне не знакомо.
— А может быть, зря? Ты никогда не думал об этом?
Гад повернулся к своей подруги.
— С тобой что-то не так, правда ведь?
— С чего ты взял?
— Ты задаешь странные вопросы.
— Я собираюсь задать странные вопросы. Поэтому искала тебя.
— Хорошо, задавай, – приготовился слушать Гад.
Лиза сгребла в кучку несколько разноцветных ракушек и выложила на песке солнышко. Получилось здорово, ей даже показалось, что она уже видела где-то такое же. Да, точно, в меню “На краю света”.
— Не знаю, с чего начать, – произнесла она.
— Да ведь ты уже начала вроде.
— С чего начала?
— С того, что не знаешь, с чего начать.
— Ну тебя, Гад, вечно ты со своими замечаниями.
— Не сердись, — успокоил он ее. — Давай с самого главного. Что тебя волнует?
— Ты знаешь, что такое любовь? – спросила Лиза.
Гад улыбнулся.
— Действительно, очень странный вопрос. — Думаю, что знаю.
— Значит, ты кого-то любил?
— Любил. Я и сейчас люблю.
— Аааа, – Лизу слегка озадачило, что Гад так легко откликнулся на столь откровенную тему.
— Так вот почему ты все время пропадаешь, – догадалась она. — Ты встречаешься с любимым человеком?
— С любимыми.
— Не поняла тебя, – смутилась Лиза. – Их что, много?
— Я не знаю, много это или мало – засмеялся Гад. В разные времена по-разному. Но численность неуклонно растет. По последним данным перевалила за 6 миллиардов.
— Что это значит?
— Я людей люблю, Лиза. Всех.
— Что значит, всех?
— Ну, всех, старых, больших, маленьких, больных, глупых, привередливых… Людей люблю, я же сказал.
Лиза задумалась. Камень у воды перестал качаться и плюхнулся в реку.
— Но это невозможно, – возразила она. – Любовь ко всем сразу, это же абсурд.. За что ты собственно всех их любишь?
— Человека всегда есть за что любить. Вот за что ты любишь своего отца?
Лиза удивленно посмотрела на Гада.
— Я люблю его за то, что он меня вырастил. Подарил жизнь, всему научил и помогал.
— Нет, за это ты скорее ему благодарна. А за что ты его любишь?
Лиза молчала. Она уже поняла, что имел в виду Гад, и, как всегда, он был прав. Но сейчас это почему то ее рассердило. Лиза смотрела сквозь клубящийся туман, за которым прятался ее прошлый мир, где остались родители, и она уже знала, за что любит их, маму и папу, и знала, за что их любит по отдельности, отдельно маму, и отдельно папу, и ей почему-то не хотелось отвечать. Но она ответила, так, чтобы и он знал, ее виртуальный друг, и чтобы весь мир знал, этот ласковый настоящий и ее колючий прошлый, она всем им ответила:
— Я люблю отца за то, что он рассеянный, и очень добрый, за то, что любит привирать, а когда его поймают, говорит, что фантазирует, разговаривает с собакой, обнимает и шепчет ей на ухо “их общие секреты “. За то, что не может сидеть на месте, все время с чем-то возится, чинит, суетится и обижается, потому что все остальные так не хотят или не умеют. За то, что когда я заболела гриппом, а мама была в командировке, он не доверил меня бабушке, хотя у меня очень хорошая бабушка, а остался дома, и сидел рядом, вытирал испарину со лба, и пел песню “Сырая тяжесть сапога, Роса на карабине “ — густым низким голосом, совсем не правильно, но очень хорошо, а я держала его за большой палец, у меня все плыло перед глазами и кружилось, но я ничего не боялась, потому что у меня был папин палец и “Роса на карабине”.
Да, я очень его люблю, своего папу. Просто люблю, и все. Мне кажется, он такая же часть меня, как и я его. Родители – это пол жизни, Гад. Лиза помолчала.
— И я люблю, — сказал Гад. — Люблю людей также, как ты любишь своего отца.
— Послушай, но мой отец хороший человек, в конце концов!
— А если б был чуть хуже, не любила бы?
— Да нет, пожалуй, любила. Сложно судить. Но ты скажи, вот за что можно любить какого-нибудь подонка, преступника, на счету которого восемь трупов? — она даже обрадовалась, что нашла нужный ракурс, чтобы поставить Гада в тупик.
— Поверь, есть за что. Могу рассказать пару историй из детства того преступника. Про то, как спивающаяся мать три раза приносила его в детдом, но потом снова забирала. Жалко ведь… А дома бушевал отец, бил, запирал в подвале. Однажды подвесил за ноги, чтобы не орал. А он орал, захлебываясь собственным криком, пока не прибегали соседи. Он несколько раз уходил из дома, но каждый раз возвращался, и его находили утром, мокрого, голодного, свернувшегося на пороге калачиком. Его дом был потресканным, разрушенным, с грудами бутылок и немытой посуды, с отекшей от спиртного начесанной матерью, и кучей незнакомых людей, бродяг, прибиваемых к двери. К двери его дома, который он так хотел. Я не буду продолжать, Лиз. Ты ведь все понимаешь. А я… , я не только понимаю, я вижу это своими глазами. Это, и много другое. Каждого. Поэтому я люблю его, Лиз. И его родителей тоже. Только у них своя история. Я люблю людей безусловно.
Он взял в ладонь горсть песка и разжал пальцы. Ветер подхватил песчинки и желтым облаком понес к реке.
Ответ Гада вызвал Лизу из привычного равновесия, и она с усилием сжала ему руку.
— Но это же какой то тупик, Гад! – Где тогда выход? Что ему делать? – Ему, этому человеку, преступнику?
Он осторожно освободил свою ладонь: — Тихо, тихо, сейчас объясню. Ему нужно чинить часы.
— Что? Чинить часы?!
— Именно. Он не знает, что может потрясающе чинить часы.
— Что ты имеешь в виду?
— Он не знает, что может служить времени. У него золотые руки, великолепный глазомер, терпения хоть отбавляй. Его завораживает равномерное шуршание стрелок, как красивая музыка пленит музыканта, и лучшее время провождение – сидеть, склонившись, в тишине, при свете лампы, каждый раз открывая новые часы, как психиатр раскрывает душу, вглядываться в них и лечить хромое время, спрятанное в недрах хитроумного механизма.
— Так почему он не станет часовым мастером?!
— Он станет им, Лиз. Он станет лучшим часовым мастером. Ему никуда не деться от себя и от времени. Только это произойдет не сейчас. А сейчас он будет убивать людей, мстить своему детству, всему миру мстить, чудовищно от этого страдать, готовый выть звериным ревом от отчаяния и одиночества, укрывшись в своем полуразрушенном доме, похожем на берлогу дикого зверя, с единственным любимой игрушкой на стене, наследством от мамочки – старинными часами с боем.
— Боже мой, – прошептала Лиза.– Боже мой, Гад. — Как же ты все это терпишь? Если ты все знаешь про всех. Скажи, как?
— Я люблю людей, Лиз, – Гад коснулся ее плеча. – Не волнуйся за меня, мир многогранный, а я совсем другой. Я обладаю несметным богатством. Это высшая степень блаженства, понимаешь? Уметь любить.
Река преобразилась и приобрела шоколадный оттенок. Золотые нити пронизали ее повсюду, и, искрясь, устремились вдаль.
— Я бы так не смогла. Примириться со всем миром. Простить зло, даже полюбить его. Полюбить всех людей.
— Думаю, что смогла бы. Ты ведь меняешься, учишься смотреть на вещи по-другому. Сейчас, отсюда, это кажется не возможным. Но если пройти дальше вдоль реки, за поворотом все выглядит по-другому. Река из игривой, неоднозначной, может показаться ровной, притихшей. Или еще какой-нибудь. Так что все получится, – заверил ее Гад. – Ты же известный странник. — он помолчал немного, — На самом деле, уже многое получилось. Ты ведь смогла подружиться с Туей.
— С Туей? А что в этом странного? – не поняла Лиза. — Туя – очень интересный человек. И он близок мне по духу. В общем, я прекрасно с ним лажу.
— Верно. И все-таки вы не всегда находили взаимопонимание.
— Что-то не припомню такого.
— Конечно, дело давнее, да и плохое быстро забывается. А ссоры были жуткие, масштабные. С криками и бьющейся посудой. Со слезами, укорами, затяжными обидами, ненавистью, отчаяньем.
Лиза подозрительно взглянула на Гада.
— Туя твой бывший муж, Лиз. Андрей.
По реке пробежала седая рябь, кажется, подул ветер. Лиза никак не могла охватить услышанное. –
— Туя? … Но мы обсуждали с ним по почте такие вещи.. очень откровенные…. предельно честно… — Гад, разве это возможно? Это был Андрей?
— Именно.
— Не может быть… Я никогда его таким не знала… Он так изменился.
— Он всегда был таким.
— Но почему я не замечала этого раньше? Тогда, когда мы были вместе?
— Потому что не любила его по настоящему. Просто не умела любить. – Требовала, предъявляла условия, пыталась изменить. Но его не любила. Андрея, своего мужа, ты не знала и не принимала. Он раздражал тебя в мелочах, и ты не видела главного. Да и он, на самом деле.
Лиза замолкла, возвращаясь мыслями к их с Туей, то есть Андреем, виртуальной связи.
— Но ведь нас пересек ты, Гад, – вспомнила она. — Зачем? Почему ты свел нас тогда, в интернете?
— Потому что за этот год общения в интернете вы дали друг другу больше, чем за пять лет совместной жизни. Потому что вы по-прежнему нуждались в этом. Из вас ведь получились отличные друзья. А еще знаешь, Лиз. Вы все равно бы столкнулись. Вы все время ходили рядом, сами того не подозревая. На одни и те же сайты. В одни и те же кафе, с разницей в несколько минут, представляешь? Даже ваши дети родились в один день, 2 июля. Ваня и Катя, он только старше ее на три года.
— Невероятно.
— Все недосказанное – скажется, не отработанное – проявится снова. В том или ином виде. Вы просто не попрощались как следует.
— Послушай, — спохватилась вдруг Лиза. — Андрей ведь мне встречу назначал. Как раз накануне моего исчезновения. – Зачем?
— Хотел проститься. Его бизнес достиг международных масштабов, он уезжает из страны. И еще Андрей собирался сделать прощальный подарок.
— Интересно, какой?
— Хотел подарить тебе фонтан. Помнишь, это его безумное увлечение? Хобби, так сказать. Тебя еще страшно раздражало, когда он часами клеил свои макеты, ты же видела его будущее в банковской сфере. Но нынешний бизнес Андрея связан с фонтанами. Очень прибыльное дело, как оказалось, набирает обороты. Сейчас мода на облагораживание территорий, усадьбы, парки развлечений. Ну а какой парк без фонтана.
Гад развел руками, описывая траекторию водяного купола. Вода в реке неожиданно взбурлила и вырвалась вверх маленькой веселой струйкой.
— Вот именно! – подмигнул струйке Гад.
— Фонтан!
— Он написал мне в четверг, сообщил, что уезжает и хочет завещать фонтан тебе. И что назначил встречу, волнуется. Даже фотку прислал и видео ролик – фонтан очень красивый. Андрей сказал, что с него все и началось, пришел настоящий успех. Фонтан находится в Москве, в сквере, где-то на набережной, извини, я не очень хорошо знаком с городом. Он необузданный такой и очень изысканный при этом, и, знаешь, немного грустный. Он назвал его “Лиз”. Посвятил тебе, молодости, и вашей бурной жизни.
Короткие волны запорхали по реке, и воду залил глубокий фиолетовый цвет
— Куда он уезжает?
— В Италию. Получил соблазнительный заказ, глупо отказаться. Да и проект безумно интересный, как я понимаю.
— А как же семья, ребенок?
— Едут вместе с ним. Дочка Катя. Помнишь, малышка совсем, он называл ее Катенок. И та медсестра из процедурного.
— Что ты? – Лиза совсем позабыла об этой истории. Да и постоянное сопоставление – Туя-Андрей давалось с трудом. — Он все-таки нашел ее?
— Нашел. Хорошая девушка оказалась, думаю, у них все получится. Он уже сделал предложение.
— Надо же, сколько я всего пропустила, — сказала Лиза. Она снова принялась за ракушки и уже переделала солнышко в грибок. — Давай помолчим, – предложила она. Столько новостей, мне не переварить все сразу.
— Переваривай, – Гад поднялся с песка. – У тебя здесь на это целая вечность.
Почему то “вечность” защемила где-то в районе груди. Большая волна поднялась на дыбы, закинув строптивую гриву, и упала и на берег.
— Что–то странное сегодня с рекой, – произнесла Лиза. – Да и ветер… В долине бывают шторма?
— Нет, — ответил из-за спины Гад. — По крайней мере, просто так.

………………………………………………………………………………..
Сочи полоскал холодный дождь. Город был сырой, злой, окоченелый. Фанфары смолкли, и начались суровые будни. В курортный рай пришла зима. Нудная, однотонная, унылая. Макс с отвращением поежился. Он, конечно, не стремился отдыхать, но такого предательства от погоды никак не ожидал.
По-осеннему одетые люди дрожали под колючим дождем, прятались на остановках, прыгали через лужи. А он проплывал мимо них за окном такси и теперь задавался вопросом – Зачем он сюда пожаловал? Ведь здесь, в данный момент, он совершенно никому не нужен. Потому что зимой в городе Сочи ты как гость, явившийся на именины за два часа до начала торжества, теперь Макс это понимал. И остается лишь путаться под ногами, и раздражать не готовых хозяев, не успевших заправить салаты, не накрашенных и не приодетых. Ну зачем он приперся сюда, в самом деле? В самом конце декабря?
— Трынь, трынь, — зазвонил телефон, — Макс взглянул на незнакомый номер и решил не отвечать. — Трынь! Трынь! – продолжал тот донимать, и таксист заелозил на кресле. – Ну, ладно, — решил Макс, хрен с тобой, — Алло!
— Добрый день, — сказал голос. – Очень низкий, и какой-то блатной, как в песнях у Круга. – Вас беспокоит Ширинко Петр Кузьмич, Петр Корпорэйшн.
— Понятно, — откликнулся Макс, чтобы сразу обрубить дальнейшее детальное распинание. Я в курсе.
— По правде говоря, — сказал криминальный голос, и Макс отметил про себя, что голос ему определенно нравится, — я позвонил в офис, и мне сказали, что часть Лизиных проектов вы замкнули на себя.
— Ну да, верно, — согласился Макс, в очередной раз удивляясь умению Зои разводить стрелки. Все- таки она теперь менеджер, почему бы ей с головой не окунуться в работу. Хватит с него одного винного завода. – Но, понимаете, Петр, Кузьмич, — дело в том, что я сейчас в Сочи.
— Я тоже, – сказал Кузьмич.
— Что тоже?
— Тоже в Сочи. Думаю, поэтому мне и посоветовали обратиться к вам. – Давайте встретимся.
Макс слегка опешил он натиска Ширинко, он второпях вспоминал все, что знал о нем со слов Лизы, — шампунь, перхоть, бредовый ролик про баранов и этот представительный тон никак не вязался со сделанной раннее зарисовкой. Карикатурой, можно сказать.
— Да соглашайтесь, — снова проявился Кузьмич со своим далеко не идиотским голосом. – Не думаю, что у вас четко разлинована программа встреч. Я город хорошо знаю, все вам расскажу. – О делах поговорим совсем немного. Обещаю.
— Хорошо, встретимся, – отрезал Макс. И, правда, что ему здесь делать в такую погоду? — Сейчас пропишусь в гостинице, и в принципе, свободен.
— Отлично, в каком отеле остановились?
— Чайка.
— Чайка? – спотыкнулся голос., но быстро выправился. — Ясно. Заеду через час. Подходит?
— Договорились.

Ширинко Петр Кузьмич был плотен и лыс, как чупа-чупс (причем тут шампунь, да еще от перхоти?). Но отвращения не вызывал, а оказался приятен на вид, что совсем не совпадало с воображаемым образом Макса, в которой все еще красовался туповатый обрюзглый мордоворот, с проступающей отчеканенной отметкой “новый русский”. Причем низкого полета, из разряда “быдло”.
Конечно, совсем без понтов здесь не обошлось, — Макс внимательно смотрел, с каким особенным вкусом Кузьмич достал из пачки и прикурил сигарету, глаза блеснули, он втянул дым, очень сытно, от души, как умеют это делать видавшие виды уголовники, знающие цену жизни, сигарете и настоящей свободе. Макс и раньше встречал таких типов. И замечал, что по большому счету, если немного капнуть, никакой серьезной уголовщины за их плечами не обнаруживалось, ну, — два года условных, — да, — мелкое хулиганство, — возможно, а, зачастую, и просто детская комната милиции. Зачастую таким ребятам просто нравился образ прожженных мужиков в татуировках, а тюремная тоска задевала внутри гулкие струны нереализованной романтики, видимо, из детства. Интересно, с Кузьмичом та же история?
Они сидели на набережной, в кафе с народным названием “Простоквашино” и пили пиво. Кузьмич отчаянно затянулся, сунул руку в барсетку и извлек сложенный вчетверо листок.
— Вот – протянул он Максу. — Чтобы сразу покончить с делами. — К вопросу о моей рекламной кампании. – Я все мучил ее, Лизу, роликами, тестингами, и другими глупыми программами по продвижению продукта. На самом деле, не надо всего этого, ладно? – Надо вот так.
— Ну вот, понеслось… — подумал Макс и взял в руки листок. — Что это? – спросил он.
— Факс, – ответил Кузьмич и, в ответ на потухший взгляд Макса добавил. – Вы не волнуйтесь, это не надолго. — Прислали из Москвы. Какая-то Зоя, новый менеджер. Я понимаю, на новую Зою обрушилось много новых забот, повышение, — короче, ясно, бардак, не до меня. Но она так ничего, кстати. Въехала, разобралась, и даже подыскала материальчик – он у вас в руках.
Макс развернул листок.
— Зоя нашла этот текст в Лизиных файлах, посвященных моему проекту, – продолжал комментировать Кузьмич. — Набросок рекламной статьи. Я прочитал сегодня с утра и понял, что мне подходит. — Беру, в общем. Покупаю. – Макс, не веря своим ушам, уставился на клиента.
— Мне нравится такой подход, — пояснил Кузьмич, — размытый, и даже поэтический. Наверное, с годами, мы становимся сентиментальными, – он криво улыбнулся. — Добавь в конце про шампунь что-нибудь. И давай запускай. Можно печатать. Спектр публикаций мы с Лизой утверждали, у новой Зои все есть.
Макс развернул лист и прочитал:
————————————————————————————————————
Скоро наступит Новый Год. Запах елки и мандаринов разольется в пространстве и вытиснет все существующие запахи. Долгожданный снег закружит над головами, будет виться, щипаться, лезть за воротники и нырять в сугробы. Люди станут деловито стряхивать его с ботинок и одежды в подъездах, автобусах и у порогов своих теплых домов.
Предпраздничная лихорадка, сильнейший неопознанный вирус, распространяющийся с невероятной скоростью, в одночасье захватит воздушное пространство улиц и магазинов. Люди покинут дома, чтобы влиться во всеобщую суету, бегать, что-то искать, с наслаждением вдыхать, жаждя заразиться, и заражать других этой сладкой, загадочной болезнью – предвкушением праздника.
Только будут в толпе те, которых обойдет эта хворь стороной. Антитела одиночества, как не старайся, защитят от всеобщего вируса, заставив бестолково бродить теми же улицами, магазинами, лишь вглядываясь в озабоченные лица счастливо разболевшихся людей, ловить искорки радости в чужих глазах, глотать, так и не сумев проглотить горький ком, застрявший в горле, и подогревать внутри единственную микстуру, способную принести временное облегчение, – надежду, что, может быть. в следующем году все будет по другому…
——————————————————————————————————-
Макс отложил листок.
— Странный текст, – сказал он. – Не рекламный совсем. Трогательный. — Я не уверен, что… — но Кузьмич прервал:
— Я уверен. Я хочу, чтобы этот странный текст, написанный Лизой, говорящий про одиночество в Новый Год, рекламировал мой шампунь от перхоти. Возможно, это против правил. Но я так хочу, правда. Он очень твердо посмотрел на Макса и тот понял, что Кузьмич не отступит.
— Хорошо. – Макс задумался. Скорее всего, Лиза написала его просто так, для себя. Но, в конце концов, можно найти какую-нибудь связку. Перхоть и одиночество. Человек с перхотью – одиночество, — Макс еще раз пробежался глазами по последней строчке …… надежду, что, может быть, в следующем году все будет по другому… — Ага!
.. Точно по-другому! – приписал он. Потому что теперь у тебя есть шампунь от перхоти Кузьмич. Средство от одиночества! Он оторвал ручку, почесал затылок и в самом низу приписал жирными буквами – КУЙ СЧАСТЬЕ ВМЕСТЕ С КУЗЬМИЧОМ!
— Вот так! – сказал Макс и повернул к нему бумагу. – Нравится?
Кузьмич зашевелил губами.
— Необычный поворот, – ухмыльнувшись, резюмировал он. — Конечно, ты слегка подразмылил романтику, но знаешь… Подходит! – он еще раз пробежал текст глазами. — Годится! Даже здорово получилось. Стало быть, я забираю? — он аккуратно свернул листок и уложил в барсетку. — Отправлю завтра по факсу в Москву, пусть работают.
— Давай, — кивнул Макс и отхлебнул пиво.
— Надо же, как ты лихо, – продолжал восторгаться Кузьмич. – Классно вы с ней сработались. С Лизой. Понимаете друг друга с полуслова.
Взгляд у Макса стал стеклянным, и Кузьмич поспешил сменить тему.
— Люблю этот город, — он провел взглядом по линии горизонта. Родился здесь, на Мамайке. Каждую щель знаю. Хотя бизнес основной в Москве.
Макс кисло посмотрел на мокнущее серое море, наверное, он еще долго не сможет возродить к нему теплых чувств, оно предало его, оно забрало Лизу. Такое не прощается.
Кузьмич, будто прочитав мысли, коротко вздохнул: – Не знаю, рассказывала ли Лиза обо мне, — если нет, — согласен, — не достоин, — он склонил свою космическую голову и бережно провел по лысине рукой — если да, — не думаю услышать лестных отзывов, я вел себя как негодяй.
Макс вопросительно поднял брови.
— Нет, не в смысле, обидел ее чем-то, — объяснил Кузьмич, … просто… — он затушил бычок, его рука чуть дрогнула … — Мне очень нравилась Лиза. – Я никогда не встречал таких девушек. Как это сказать, … — совершенных, чистых что ли, не порочных… — не знаю, нет слов, .. короче, классная она баба, вот что. – Кузьмич замолчал и отпил пива.
— Я вел себя отвратительно. Боже мой, страшно вспомнить.. – взгляд его опустел, и Макс понял, что он вспоминает это …самое страшное…
Подошла официантка, Кузьмич уперся глазами в ее фартук, и вернулся в Простоквашино. – Принеси ка нам еще по пиву, красавица, – попросил он, и Макс заметил, как понравилось девушке это его обращение, и сам Кузьмич, и его мафиозный голос. “Вот таких от него срубает наповал – подумал Макс. Вот, его целевая аудитория. Сто процентов успеха”.
— А Лиза, — продолжил Кузьмич. Короче, она из другого созвездия. Я это понимал, и все не знал, как с ней. Ну, вообще, разговаривать, на каком языке. — И разговаривал, как негодяй, подонок, короче. Чтобы приземлить ее, наверное. Понимал, что такую звезду мне не достать. – Звонил постоянно, как пацан, ей богу… — он криво усмехнулся. – с какой – то ерундой, идеями дурацкими… — Эх, В сердцах махнул Кузьмич. – Ладно, что теперь… — Ты, наверное, думаешь, я с приветом, – неожиданно предположил он.
— Думаю, что нет, – Макс пил пиво, смотрел на море, наблюдал за Кузьмичом и вдруг понял, что он его любит. В хорошем смысле, в человеческом. За голос, за его образ, и за то, что он вот так взял и открылся с пол оборота, ему, постороннему человеку, выдал все, как на духу, выставил перед ним неприкрытую правду, которая так долго дрожала за углом его черно-белой натуры. И за это Макс его полюбил, таким, какой он нарисовался сейчас в Простоквашино, со всеми потрохами, целиком, от лысины до носок. И тогда Макс признался в ответ:
— Я тоже любил Лизу. Я и сейчас ее люблю.
Кузьмич замолчал. И Макс тоже. Принесли пиво, и они стали его пить. А потом принесли еще. Было здорово. И Макс уже немного простил море, потому что появилась белая яхта ярким изумительным пятном, и глаз было не оторвать.

С винным заводиком все получилось просто. Ребята, им управляющие, оказались молодыми загорелыми бизнесменами, горячими, нетерпеливыми и голодными в смысле бизнеса. Они жаждали развития, движения, роста. Они болели за свое дело, и были отличной командой. Макс сразу понял, что у этих парней все получится, годик, другой, они завоюют столицу. Да и продукт – главный гвоздь программы, оказался супер! – высший пилотаж виноделия. Его хотелось пить, хвалить и продавать.
Они увезли Макса в горы, развлекали, стелили поляны лучших кавказских яств и поили молодым вином. Красным, могучим, душистым. И отпоили…. Несказанное гостеприимство, горный воздух. Здесь не было дождя, и даже солнце светило по-другому. На время Макс забыл, что где-то у подножья враждебное море. Козел больше не приходил, и он тихонечко понадеялся, что пошел на поправку. Даже почти здоров. Нужно еще немного подождать, пережить, отпустить Лизу.
Макс стоял на балконе отеля – горного отшельника, вкроенного в живописное ущелье, и наблюдал за облаком, похожем на медузу. Он думал, как лучше рекламировать вино, какой станет этикетка, ролик, стенды в магазинах. И понял, что для успешной компании, он должен продавать этот воздух, горы и это облако, которые пропитали, напоили и наполнили его собой.
Макс поднял бокал и сделал глоток. Виват! Он запустит лучшую рекламную компанию. Он даст продукту жизнь, которая ему не снилась. В честь Лизы. В честь ее последнего проекта. А потом … Он как-то неловко сжал бокал, вино плеснулось внутри, и несколько красных капель упали на перила. Макс вытер их ладонью, поставил бокал.
— Я не знаю, что будет потом, – сказала он горе напротив. — Может, ты знаешь? Просто слишком горда, чтобы говорить. Но я буду жить, тысячу лет, и даже больше, расти, крепчать, и когда-нибудь стану таким же высоким, как ты. И таким же мудрым. Тогда и поговорим.
Он допил вино, вернулся в номер, взял чемодан, спустился к выходу, где его поджидало такси.
— Ну что, дарагой, едим к морю? – весело подмигнул таксист.
— К морю, — очень серьезно ответил Макс. — К самому черному из всех морей.

Он так и не нашел Лизин след. Ни сигнала, ни весточки. Ничего нового, что могло хоть немного прояснить ситуацию. Макс с тоской глянул на окрашенный солнцем багряный горизонт и попытался представить, что он скажет Ванечке. В ответ на его нетерпеливое – Ну как, дядя Максик?
— Хреновый, Ваня, из меня Иван Царевич, – сказал Макс. — Не нашел я твою маму.
И Ваня замолчал. В воображении Макса воображаемый Ваня замолчал, а Макс на пляже отеля Чайка чуть не завыл от бессилия.
Нет, он не сможет. Он даже не станет звонить. Макс схватил камень и швырнул в воду.
— Сможешь, – гулко провалился камень.
— Ладно, — согласился Макс и поднялся на ноги. – Мне пора уходить, Лиз. Давай прощаться.
— Прощай, – прошептало море.
— Я хотел тебе рассказать, но ты ведь сама все поняла, правда? Мне так показалось. – В общем, пора. Если не земля пухом, то пусть море тебе станет колыбелью. – Он нагнулся и поднял с берега блестящий коричневый камушек с золотыми искринками и положил в карман — Возьму с собой. Сладких снов, прелестная моя русалочка.
Он поднялся от воды и пошел по набережной. До отбытия в аэропорт оставалось пол часа, придется поболтаться. Удивительно, но не смотря на глубокий закат сезона, вялая торговля, хоть и в усеченном виде, все еще существовала на местном Бродвее. Полуседая цыганка с армянским лицом без особого энтузиазма предложила Максу погадать по руке. Он без энтузиазма отказался.
Из пустого кафе раздавалась живая музыка – изумительный джаз, и Макс остановился. Зазвучал мужской голос, дремучий, как темный лес, непроглядный, завораживающий. Он был неуправляем и вызывающе контрастен с оркестром, ревел и наседал на саксофон, подминал под себя фортепьяно, и эта неравная борьба захватывала, чертовски притягивала. У Макса даже мурашки пробежали по коже, и он замер, не в силах пошевелиться, пока черный маг не растворился в воздухе вместе со своей дьявольской музыкой. Наступила тишина, странная, недоуменная, и безнадежно пустая, Макс жаждал продолжения, но голос пропал, а инструменты оглохли, и, наверное, это было к лучшему, пришло время возвращаться в реальность. Макс вздрогнул, все – таки жестокий нынче холод для города Сочи, двинулся дальше и тут же снова врос в асфальт, потому что увидел Лизу.
Он увидел ее на картине уличного художника. В горле стало сухо, как в пустыне, сердце провалилось в черный котлован, взгляд застыл на холсте. Лиза сидела, кутаясь в сиреневый свитер, а перед ней волновалось море. Она смотрела далеко, на море, и даже дальше, за рамку, в бесконечность, на что-то, Максу недосягаемое. На картине гулял ветер, он перебирал ее длинные спутанные волосы. Лиза казалась хрупкой и безгранично одинокой.
— Девочка моя, – сказал Макс беззвучно, одними губами. — До чего же ты тут замерзла.
— Вы что-то спросили? – Макс оторвался от холста и непонимающе повернулся на голос.
На него смотрел долговязый мужчина, в серой грубовязанной жилетке. Его гладкие, с деликатной проседью волосы, были собраны сзади в пучок, за ухом торчал карандаш. Он вылез из-под мольберта, другие картины, видимо его руки, произрастали рядом в ровной цветастой аллее.
— Извините, просто вы так смотрели на картину… Я подумал… — долговязый встретился с Максом глазами, — Извините, — только и сказал он. – с вами все в порядке?
— Нет, – ответил Макс. – Откуда вы знаете эту девушку?
— Я не знаю ее, – художник, будто еще раз убеждаясь в этом, взглянул на картину. — Нет, совсем не знаю.
Макс молча зомбировал его взглядом.
— Я… Я встретил ее у моря. Под грибком, на лежаке… То есть, как это? – он смущенно уставился на Макса. — Она сидела на лежаке с ноутбуком, а я рисовал море. Недалеко. – Макс увидел по глазам, что мужчина удалился в тот день, в то место, и понял, что он, художник, сейчас видит Лизу, а Макс не видит…
— И что потом?
Художник вернулся и честно признался
— Она понравилась мне, та девушка. По настоящему тронула. Она казалась такой изящной и отчужденной. Как одинокая чайка. Или как то так. Она обладала неземной красотой в тот момент, это точно, не человеческой, особенной, какой-то внутренней, другой природы. Хотя и сама девушка очень красивая, – он взглянул на холст. – Тогда я бросил свое море и стал ее рисовать.
— А потом?
— Потом она ушла. Я поднял глаза от холста, а ее уже не было. Слава богу, успел запечатлеть кое-что, набросать то, что почувствовал. Это самое главное в картине. Вы чувствуете? – осторожно спросил он.
— Сполна, – Макс подошел к картине и медленно провел рукой у холста, очень близко к поверхности.
— Я еще долго ее вспоминал. На самом деле, портреты, люди — не мой конек. Да и море, честно говоря. Вот – он повел рукой вокруг себя – натюрморты люблю, фрукты, яркие, сочные. Персики, грозди винограда. И апельсины. У апельсинов вообще своя карма, уникальная.
Теперь Макс и сам заметил, насколько Лизин морской пейзаж выпадал из всеобщей тематики. Он оказался заточенным в царстве фруктов, как призрачный туннель в солнечном замке. По соседству с ее странным портретом зрел огромный желтый апельсин, сильный, интенсивный, налитой.
— Тот день был необычный, – продолжал долговязый творец. — Меня прямо потянуло на море, поволокло. В тот день по этому побережью прошел ураган. Вы, наверное, читали в газетах. Девушку я встретил за час. И сам ушел с моря спустя минут двадцать. В общем, немного разминулись… со смертью.
— Я знаю эту девушку, – сказал Макс. — Ее зовут Лиза, она не вернулась домой до сих пор. После того урагана. И, видимо, уже не вернется.
— Как? – тихо произнес художник. – Не может быть… — он достал из-за уха карандаш, покрутил в руке и переложил за другое ухо.
Макс молча ждал, пока мужчина все поймет, оправится и решит, наконец, как реагировать. Посторонним людям всегда это трудно дается.
— Я ведь думал об этом, — изменившимся голосом сказал художник. — Думал, что она тоже спаслась. Радовался. Даже две свечки поставил на следующий день. За себя и за нее, значит, за Лизу. Выходит, она вернулась чуть позже, не совсем ушла, что ли.. – Ох, ты черт. Да что ж такое.
— Знаешь, что? – сказал Макс. Ты ведь продашь мне эту картину?
— Отдам, – не раздумывая, сказал мужчина, поднял картину и протянул Максу. – Мне теперь больно на нее смотреть. Забирай, – он очень разволновался, Макс чувствовал это. Двигался резко, суетился. – Лучше мне апельсины рисовать, честное слово. Всегда я это понимал. Эх ты, блин.
— Никогда не видел таких аппетитных апельсинов – сказал Макс.
— Правда? – недоверчиво спросил художник.
— Правда. Очень круто! – Макс легонько похлопал его по плечу. – Желаю процветания! – он простился и пошел дальше. – Спасибо, дружище! За Лизу, огромное спасибо.

Теперь он все время смотрел на картину. Он смотрел на нее по пути в отель, в лифте, в номере, уже сидя “на чемоданах”; в зале ожидания, и в самолете, хоть и попросил упаковать, все равно смотрел через дырочку в толстой бумаге, которую тут же проделал сам. Он смотрел на нее в Московском такси, и дома, где сразу развернул, и поставил на стол, прислонив к стене. И теперь он сидел верхом на стуле, обхватив его спинку руками, и смотрел. Как дурак. Он уже понял, что пропал с этой картиной, она завладела им. Повязан с ней навечно, как Джон с пальмой. Лет двадцать спустя, он, наверное, передаст ее Ване, не сейчас, потом, когда Ваня станет взрослым и сможет взять на себя это бремя. А до этих времен картина останется с ним. Все. Теперь ему не спастись от Лизы, никуда от нее не деться.
Макс поднялся, сходил на кухню, сделал себе чай, вернулся в комнату и снова уселся на стул. Он никогда всерьез не увлекался искусством, но на хорошие вещи у него было прирожденное чутье, и сейчас Макс четко осознавал, что перед ним шедевр. Картина обладала редкой особенностью, очевидным даром – проводила живой поток энергии. Вызывала чувства, и лишала спокойствия. Картину хотелось рассматривать, к ней хотелось возвращаться. “Чайка” – вспомнил Макс определение автора. Он закрыл глаза, чтобы дать восприятию отдохнуть, и вернулся к картине спустя минуту. “Чайка” – моментально проплыло в голове. – Да, согласен. — В ней много смятения, и тревоги и еще стремления, холодной грусти, морской, мятежной. И еще… Макс поежился, потому что снова уловил отдаленное эхо приближения молчаливой гигантской волны. Полотно впитало пришествие бури. Бури и Лизиного конца. Макс опустил голову на спинку стула — Господи, как ему это пережить?
“Джон”, – затрясся телефон на столе. Макс воспрял и поднял трубку. – Макс! – возбужденно выкрикнул в трубку начальник? Где ты, мой соколык? На земле, иль в облаках?
— Дома, на стуле, – отчитался Макс, поймав себя на том, что в ответ на жизнерадостный Джонов клич, настроение пошло на подъем, уверено, как стрелка на спидометре. “Спасибо, что у меня такой классный начальник!” – воздал он мимоходом хвалу и ответил плещущей энергией трубке – Рад слышать тебя!
— Скорей! – продолжал орать Джон. – Лети суда, птэнчик! Я нашел ее, слышишь?
— Кого нашел? – сердце шевельнулось в груди. – Лизу?
— Да нет, – голос Джона удивленно присел. — Бедный мой малчик. Чэм ты там занымаешься? – тяжко вздохнул он и сказал уже более приземлено. – Давай, прилетай сейчас же. Хватит ошеваться незнамо гдэ! Если не выйдешь на работу, попадешь в сумасшедший дом!
— Ладно, ладно, еду, – убедил его Макс. Так кого ты нашел?
— Гения! – снова подпрыгнул Джон. Помнишь, рассказ в интернете? Я хотел нанять его быстренько, чтоб он мог работать на нас?
— Макс напрягся изо всех сил. Что-то было подобное, но так давно.., в другой жизни, еще с Лизой. – Ну? – откликнулся он.
Джон огорченно завис. Он вспомнил, как сложно ему в первое время довались все эти русские недосказанности, оттеночные междометия, “угугушки”, как называл их Джон, которые вроде и звучат, как ответ, но могут означать что угодно на самом деле.
— Что, Ну? Ты помнишь? – задал он уточняющий вопрос.
— Ну, помню вроде. Да, кажется, помню.
— Понятно, — понял Джон, что Макс ничего не помнит. — Короче, жду. Это приказ. Выполняйте, солдат Макс!
— Yes, sir! – вытянулся Макс. — Буду через час!

……………………………………………………………………………….
Сегодня Зоя не вышла на работу. Сослалась на головную боль. Голова же была ясна как мартовское небо, просто не было сил работать. Сил и желания. Никакого. С ней такое случилось впервые. Пять лет подряд она упрямо пробиралась сквозь кадровые структуры, преодолевала карьерные барьеры, приобретала знания, посещала тренинги, терпела, под кого то подстраивалась, с кем-то спала, вписывалась в коллективы, и вот наконец добралась. Ее нынешняя позиция была ореолом мечты, она перевыполнила план по развитию на три года вперед. Но эйфории не было, новая должность не приносила радость.
Зоя сидела в кофейне, болтала ложкой в чашке и ногой под столом, и безразлично разглядывала проходящих по улице замерзших прохожих. Кофейня была прекрасным местом, где можно согреться и найти приют. Теплой проталиной в бесконечной суровой зиме. Принесли Капучино и совершенно бессовестное по количеству сливок пирожное. Зоя плотоядно облизнулась и вонзила в него жемчужные зубки. Сегодня она позволит себе все. Сегодня она расслабляется.
Возможно, это усталость. Столько событий за последнее время. Возможно, этот маленький выходной посреди пятиглавой рабочей недели, огнедышащей и кровожадной, возродит ее, как глоток живой воды. И тогда она снова осилит дракона. Зоя наклонилась к чашке с кофе и втянула невидимый дымок. Пахло корицей и роскошью. Пахло благополучием. Это напомнило детство, беспечные, счастливые времена, их огромную сталинскую квартиру. Тогда было тепло в любое время года, а у Зои в кроватке из немецкого каталога, было уютно, как в гнездышке. В гостиной сияла белизной скатерть, ее меняли каждый день, парил дух элитного капучино, и за столом был папа, всегда подтянутый и безукоризненно одетый, как Рет Батлер из “Унесенных ветром”.
Рета Батлера скоропостижно упекли в тюрьму. По заслугам, как поняла позже Зоя. Ее холеный папочка был известнейшим в те времена аферистом. Разрабатывал финансовые схемы, вплетался в экономику страны и тянул соки из плодородной почвы. Гениального паразита обнаружили. Их имущество конфисковали. Все, даже детскую кроватку. Они переехали в хрущовку, и мама вернулась к своему прежнему ремеслу — работе медсестрой.
Мама не смогла смириться, простить и принять. Она старалась не подавать виду, — обладая яркой красотой полуармянских истоков, — это удавалось, но Зоя знала, что с тех пор в груди у мамы живет бешеная кошка. Мама ненавидела работу, — запах больничных палат, и все, что с ними связано, — перевязки, капельницы, микстуры, и дай волю, вцепилась бы когтями в тронутые страданием глаза самой безобидной старушки. Но она тщательно скрывала неприязнь, была терпелива и любезна. И ждала ночи.
Ночные дежурства Зоина мама организовала с особым пристрастием. Перед “обработанным” днем самым смазливым пациентом она сбрасывала белый халат и превращалась в черную кошку. Вот где она давала волю темной натуре, расправляла спину, выпускала коготки и позволяла выплеснуть страсть. Обалдевшие от ее стонов и мурлыканья больные скоропостижно шли на поправку. А Зоина мама продолжала жить.
За мамой ухаживали. Достойные кавалеры, мужчины высоких чинов делали предложения. Она всем отказывала, потому что по-прежнему любила отца. Больше всех на свете, больше дочери, Зоя всегда это знала.
Отец вышел из тюрьмы другим. Притупившимся, уставшим. Мир переменился, молодость прошла. Глаза уже не горели авантюризмом, да и в душе огонь угас. Папа не вернулся в семью, потому что оторвался от них как кленовый лист, сброшенный на землю. Он не мог себе позволить, чтобы его девочки видели его таким, помятым, подмокшим, без прежнего шика и лоска. Он был очень гордым, упавшим на землю кленовым листом.
Мама состарилась и превратилась в измученную, утратившую веру женщину. Она больше не ждала мужа. Зоя папу ждала. Наверное, потому что была моложе, у нее еще оставались силы и наивное детское упрямство. Да и потому что просто привыкла ждать. Она ждала отца даже сейчас, двадцать лет спустя, склонившись над чашкой итальянского капучино. Сейчас особенно, потому что ей было плохо, и причину этого “плохо” она объяснить не могла. Тогда, в детстве, когда ее настигал необъяснимый страх, приходил папа, страх тут же поднимался и выходил из комнаты. Это было прекрасное наследие папочки, вынесенное из детства, которое она до сих пор трепетно прижимала к сердцу – чувство защищенности.
После пирожного стало еще тяжелее. На душе и в желудке одновременно. Может быть, она зря рассталась с Игорем? В какой то степени, он был отдушиной, а теперь она совсем одна. Но обратно пути нет. Коняшкин никогда не простит ей пропажу десяти тысяч. Да и не поверит, что они пропали. Куда они подевались, в самом деле? Он никогда не простит, что она провалила их блестящий план. И, пожалуй, будет прав. Слушайся она побольше, все было бы по-другому.
Они задумали это в постели, — на взорванную сексом голову часто падают звездные идеи о сотворении мира. И они решили сотворить мир. Свой мир, мир для себя. Ничего сверхъестественного.
Лиза мешала обоим. Коняшкину — перекрывала кран с потоком заказов, Зое – тем, что прочно занимала место, на которое она претендовала сама. Она мешала им просто потому, что была, — нормальной, открытой, не подкупной. Красивой и интересной. Успешной во всех сферах жизни. Это бросало вызов всему их роду, злило и раздражало, как раздражает водителя-экстримала внезапно возникший на дороге домой лежачий полицейский. Решение было принято, дальше все пошло как по маслу. Рынок рекламы – грязный рынок. Момент выбора той или иной компании для сотрудничества – нечистоплотный момент. Многие великие менеджеры не смогли устоять перед соблазном. Зое и Коняшкину оставалось лишь придумать, как доказать это начальству.
И они придумали. Сначала Коняшкин замаячил в офисе, просто, чтобы помутить воду, напомнить Джону о себе и расплывчато намекнуть о восстановившихся деловых отношениях с Лизой. Потом в самой глубине сейфа у Лизы появился конверт с деньгами. Конверт был с “секретом”, при рассмотрении бумаги на просвет на нем проявлялись отличительные знаки -атрибуты компании ЮТМ, Коняшкин специально заказал несколько чудо-конвертов у своих друзей-полиграфистов, использующих нестандартные методы печати.
Ключ от сейфа Зоя “позаимствовала” у Макса. Он был на редкость безалаберным в вопросе вещей и ключей. А Зоя была на редкость внимательна ко всяким деталям.
Она была уверенна, что ее подруга не обнаружит посылку раньше времени. Она никогда не пользовалась сейфом, разве что во время редких переговоров, потому что держала в нем элитные напитки. Основная же документация хранилась в сейфах у Джона и Макса.
Конечно, это была лишь маленькая часть плана, чтобы произвести визуальный эффект. Для расширенных доказательств Коняшкин приготовил целую папочку документов с липовыми счетами, накладными, результатами тендера. Кое-какие бумажки прикупил у других компаний, целое исследование провел и вывел стройную версию.
Разоблачение они с Коняшкиным наметили в Лизино отсутствие, во время командировки, чтобы никто не мешал. Разгоряченный Коняшкин врывается в офис, поднимает шум, вызывает Джона и обвиняет Лизу в вымогательстве и откатах. Как же Зоя забавлялась тогда, в постели, когда ее дружок принялся все это репетировать. — Она ведь берет деньги, это известно всему свету, – обречено констатировал Коняшкин – Только мы работать так не привыкли. – Мы за чистые отношения, – с горьким возмущением он красноречиво разводил руками — Да, его выдворили год назад из почетного списка партнеров, потому что он не такой, он не согласился работать на таких условиях. Но, в конце концов, почему из-за коррупции, он должен лишать себя интересной работы! С серьезной, известной компанией. – здесь Коняшкин делал умышленную паузу … , дав немой сцене стать еще немей, и многозначительно оглядывал застывших Лизиных коллег, а в реальности – от души веселящуюся Зою. – Да, я пошел на это. Чтобы показать, чего на самом деле стоит ваш ценный сотрудник. — Не верите? – предполагал он, — откройте сейф, деньги были переданы накануне. Возможно, они еще там. Нужно порядком обнаглеть, чтобы брать взятки прямо на рабочем месте. В заключении он предъявлял свой последний козырь, тугую папочку с документами.
Больше ничего не требовалось. Даже если бы Джон не поверил, и Лизу не уволили сразу, ее репутацию повело бы в крен. Отношения в коллективе пострадали. Лизе по любому пришлось бы уйти. Просто потому что так проще. К тому же, ни один директор, на самом деле, не оставит в штате сотрудника, на которого легла такая тень. Люди не поймут.
И все-таки Зоя сомневалась. Джон слишком хорошо относился к Лизе. Кто знает, что он выкинет в данной ситуации. Зоя все взвешивала, обдумывала снова, и приходила к выводу, — шанс на победу велик. Джон примет разумное для всех решение. Тихо уведет Лизу в сторону, переведет в другой филиал, или просто поможет с поиском работы. На ее место подыщут другого человека. Зою, например. А Зоя искусно подыграет. Примет недоуменно соболезнующую позицию, полностью встанет на сторону Лизы, будет поддерживать ее до конца. Чтобы Джон зауважал. И чтобы Лиза дала хорошие рекомендации. Да и вообще, чтобы все получилось красиво.
Любовь к красоте Зоя впитала в детстве. В том красивом доме, где красивый папа за красивой белоснежной скатертью пил великолепный капучино из красивой чашки. А вот их с Коняшкиным общее детище, их безупречный план получился не красивым. Уродливым и страшным. Потому что погубил Лизу.
Конечно, она не винила себя в этом. Так бывает, сегодня ты припарковал машину на обочине, завтра кто-нибудь не впишется в поворот, и твоя машина станет для него вратами в загробный мир. Зоя просто припарковала машину. А Лиза влетела в нее на огромной скорости. Потому что была не внимательна, расстроена, сбита с толку. Еще по какой-то причине. По причине того, что вообще все всегда воспринимала слишком серьезно. Но Зоя то здесь причем?
Было только одно, за что Зоя по настоящему корила себя. То письмо, которое она отправила ей на домашний мейл, предвосхищая события. Тогда Зоя с трудом сдерживала неприязнь к Лизе. И не сдержалась. Чуть-чуть, совсем слегка, в качестве вознаграждения за свое терпение, она отправила это послание, чтобы нагнать тревоги, пощекотать нервы. Лиза была тонкой натурой, чувствительной, как перышко в воздухе. Эта приманка должна была хорошо подтравить ей жизнь. Тогда. А сейчас… За эту выходку Зоя действительно винила себя.
От этих мыслей ей стало дурно. Зоя прикурила сигарету. Мужчина за соседним столиком, давно посылающий в ее края провокационные взгляды, тоже нервно закурил. Он совсем потерял спокойствие, теперь его кофейный час был всецело посвящен наблюдению за чертовски привлекательной особой. Изящным жестом она подносила к плотным губам длинную сигарету, и резко втягивала дым, отчего ее налитая грудь, собранная в глубокий вырез кофты, соблазнительно приподнималась навстречу ему. Эта женщина источала сексуальность. Дитя природы, которых не много, самочка, от которой любой здравомыслящий мужик теряет здравые мысли. Забывает о чашке кофе, жене, двух мальчишках-близняцах, больной маме и кредите в банке. Он долго маялся, — крест всех мужиков, потом решился и подсел за ее столик.
— Не стоит, – сразу сказала она и смахнула пепел с сигареты.
— Да я просто, — замямлил мужчина, — что вы вот так сразу.
Она посмотрела на него холодно и пристально, и ему почудилось, будто, змея, следуя магии этого взгляда, заползла к нему в самую душу, просочилась сквозь преграды, обогнула стены, выстроенные, приобретенные в течение жизни. Он остался перед ней беззащитен, и только хлопал глазами, как идиот.
— Знаешь, какого быть красивой бабой? – с тихой яростью спросила она.
— Нет, — растерянно, но честно признался мужчина.
— Когда каждый ублюдок представляет тебя раздетой, норовит полапать твою грудь, залезть под юбку, и отиметь во всех направлениях? Знаешь, какого постоянно, ежедневно, и везде ощущать на себе похоть ваших взглядов, нести грех ваших мыслей? И знаешь, в какой-то момент это может сильно достать! – ее глаза метнули молнии, он чуть не подпрыгнул на стуле, ведь змея, была еще в нем и не давала освободиться.
— И никому нет дела до меня! До меня — не в постели!, до меня – не раком!, до меня — без моих сисек!, до меня — настоящей, человеческой – понимаешь? – хрипло прошептала она и выдохнула сигаретный дым.
Он молчал, затаив дыхание, как раб под каблуком хозяйки, и ждал.
На смену гнева пришла милость, так же неожиданно, как появляется солнце вслед сердитой грозе.
Она вдруг перестала быть стервой, лицо дрогнуло, глаза заблестели. И стала еще красивее, только противоположной, какой-то невинной, отмоленной красотой.
— До меня такой, какая я есть, какая я была с детства, — сказала она, — когда меня любили родители просто как, прочной и непорочной любовью. – девушка поднялась, перевесила через руку пальто и прежде, чем уйти, наклонилась и мягким, как топленое молоко, голосом произнесла – Ты не держи зла, ладно? Так получилось.
Мужик зла не держал. Он был в шоке. И это было круче, чем секс. Потому что секс уже был, а такого никогда не было. На сеанс сексуального гипноза с элементами откровения и унижения он попал в первый раз. Теперь сеанс закончился, змея выскользнула, и он провалился в кресло, тяжело, как мешок, и тупо смотрел в окно.
За окном гуляла Зима в толстом тулупе и вязаных рукавицах. Она заглянула в окно кофейни и увидела не по-детски удивленного мужика в вельветовом пиджаке. Вид у мужика был невероятно нелепым и крайне дурацким, просто очень-очень смешным. Зима расхохоталась во всю ширь своей натуры, и на Москву обрушился сильнейший снегопад.

Зоя шла по улице, низко наклонив голову. Навстречу неслась оголтелая метель, пытаясь побольней уколоть в шею и хлестнуть по щеке. Что случилось с зимой? Обидел ее кто? Зоя не обижала, так почему та нападает столь яростно, будто она увела у нее мужа. Или любимого.
Стало еще невыносимее. Основная часть плана – ее личная высота, оказалась не покоренной. На это Зоя не рассчитывала. Илья после случившегося не разу не позвонил. Она ждала, — неделю, другую, третью, давая ему прийти в себя. Тишина… Она была уверенна — в ней он будет искать утешенье. Тишина. Потом решилась позвонить сама. То, что Зоя услышала в трубке, было крушением ее империи. Голос Ильи стал неузнаваем. Как будто связки выжгли кислотой. Он говорил тихо, и странно низко. Делал огромные паузы. Ни намека на желание, ни тени интриги. Пустыня. Отстраненный, равнодушный голос.
— Привет, — явно не сразу поняв, с кем разговаривает — ответил он, — Зоя?
— Да, Илья, это я. Хотела спросить, как ты. Мне очень жаль…
Илья молчал, и Зоя растерялась. Неужели это он, ее любовник, тот уверенный, спонтанный, способный на смелые поступки человек? Мужчина ее мечты?
— Ты… как ты вообще? Почему не звонишь? Хочешь, я приеду?
Он свято хранил молчание, и Зоя заподозрила дефекты связи.
— Илья, — громко позвала она. — Ты слышишь меня!?
— Слышу, – пещерным голосом отозвался он. — Я знаю, что ты Зоя, понимаю, зачем звонишь и хорошо тебя слышу. — в трубке опять повисло молчание, и Зоя отметила, что эта манера общения начинает ее жутко раздражать. – Нам не о чем разговаривать. Ни слова больше.
— Ни слова больше?! – голос Зои в негодовании вспорхнул. — Да я то тут при чем, Илья?! Ты ведь понимаешь, что это – ситуация, примитивное стечение обстоятельств. Так получилось и все тут! Ты что, всю жизнь меня будешь корить?!
— Нет, — со смертельным спокойствием сказал он. — Всю жизнь, я буду корить себя. Ты же будешь вызывать во мне боль. Всегда. Потому что мой кошмар начался с одного страшного сна. И в этом сне была ты.
Зоя открыла рот от удивления, но слов не нашла.
— Я живу в аду, Зоя, – еле слышно произнес Илья. — Не думаю, что тебе захочется разделить эту участь. И не думаю, что ты способна разделить. Я не виню тебя, правда. Но прежнего Ильи больше нет. Ты разговаривала с другим человеком, – и он положил трубку.
Лиза победила и здесь. Канув в вечность, она осталась на высоте, даже поднялась еще выше. Она не отдавала Илью. Ее призрак был живее живой Зои.

Метель закончилась внезапно, как и началась, из-за туч выкатилось солнце и в круглое пенсне уставилось на заваленную снегом землю – “ Ничего себе, наделала делов ее буйная подруга”.
Зоя сильно замерзла, но домой, в четыре стены, возвращаться не хотела, подозревая, что там будет совсем плохо. Вдалеке загремел трамвай, Зоя ускорила шаг, и успела дойти до остановки как раз когда тот, шипя, распахнул перед пассажирами двери.
Она села к окну, стянула с окоченелых рук перчатки. Пальцы упорно игнорировали команду выудить из кошелька деньги и только когда над Зоей грозно нависла красномордая кондукторша, сдались и расстались с положенным червонцем.
— Вот, возьмите, – сказала Зоя, с удивлением наблюдая за ловкими кондукторскими пальцами, наполовину торчащими из отрезанных вязанных перчаток. “Как она ими шевелит целый день на таком морозе?”
— Давай, дочка, — сразу подобрела тетка, завладела червонцем и умыкнула его в сумку наперевес, как у почтальона Печкина. — И катайсь, сколь хошь.
Почему то Зое теткино напутствие пришлось по душе и ей тоже захотелось сказать что-нибудь в ответ, что-нибудь приветливое, но кондукторша, изящно вильнув необъятным задом, уже прокладывала путь к следующим кандидатам на пожертвование городской козне. – Ребятки, я к вам, – предупредила она сидящих сзади студентов, — денежки готовьте.
Зоя посмотрела в окно. Это была одна из самых древних улиц города, здания проседали от старости и первые этажи уже приходились на уровень колен. Закопанные по воротнички подоконников дома провожали ее темными взглядами окон. Стучал трамвай, а седым домам мерещился звон бубенцов на удалой московской тройке. Когда-то, сто лет назад, ретивые гнедые проносили этой улицей молодых, с ветром, свистом и развевающейся белой фатой. Зоина прабабушка Дарья возвращалась после венчанья с поручиком Нагиным. Всю дорогу они смеялись, запрокинув головы, смеялись в небо и целовались, не замечая мороза. Падал снег, на ресницы и алые губы влюбленных, благословлял на долгую счастливую жизнь. Они были великолепной парой, красивейшим союзом тех времен.
Егора Нагина расстреляли большевики спустя пять лет. Дарья осталась одна. В жестокой ополоумевшей стране она пыталась сохранить самое дорогое – сына Арсения. Сын вырос выдающимся ученым своего времени, и за это его расстрелял Сталин, тоже спустя несколько лет после его свадьбы. От этого брака и был рожден Зоин отец. Отец не стал патриотом. Что-то сместилось на этом уровне генетического древа, надломилось, не срослось, и могучий ствол приклонило к земле. Отец Зои был также одарен, как и его предки, но не отдал и грош таланта на благо страны, а превратился в блистательного вора национального масштаба. Так великий род поглотила тьма.
За окном трамвая сгущались сумерки, а Зоино сердце сжимала тоска, и хотелось выть, как волчице, потерявшей свою стаю. Трамвай угрюмо затарахтел и плавно повернул вправо. Низенькие дома сменились современными зданиями. Она узнала эту улицу, потому что была здесь однажды, в тот день, когда познакомилась в кафе с одним милым молоденьким мальчиком. Зоя поднялась и вышла из трамвая на ближайшей остановке.
В прихожей горел приглушенный свет, когда он открыл дверь, и, прищурившись, пытался разглядеть, кто стоит на полутемной лестничной площадке. Зоя шагнула через порог и сразу оказалась очень близко, к его черной тонкой рубашке, и крепкой белой шеи в распахнутом вороте, и тонкому аромату мужского одеколона. Кажется, он узнал, но замер и стоял, не шелохнувшись, будто к горлу приставили нож. Его шею сдавило напряжение, Зоя увидела это, и отчаянное мужество, с которым она явилась сюда, рассыпалось вдребезги на мелкие куски. Что, собственно, она хотела, — оказаться кстати? Человеку, о котором не знала ни слова, ни кадра из его жизни, за пределами краткометражной ленты, которую прокрутила одним восхитительным днем. Нет, она не настолько подлая, чтобы ломать налаженную жизнь и этому славному мальчику. И не дожидаясь, когда из комнаты устами его жены, девушки, мало ли кого, вылетит вопрос, Зоя развернулась и двинулась к выходу.
Он схватил ее крепко, как если б она была добычей, ускользающей из сетей, и чуть не свалил с ног. Плененная Зоя остановилась, он развернул ее к себе, обхватил голову руками и впился неистовым взглядом. Зоино лицо дышало морозом, а он был таким теплым и благополучным, из ее черных глаз катились слезы, и горло передергивала боль, а он пожирал ее глазами, с голодным недоумением, потрясенный и очень строгий одновременно. Она уткнулась ему в грудь, в красивую, тонкую рубашку с офигительным мужским запахом, и ревела навзрыд, содрогаясь всем телом, и жаловалась сквозь всхлипы, пытаясь все объяснить, но он не понимал ни слова и лишь крепче прижимал к себе. Он раздел ее, уложил в постель и накрыл толстым одеялом. Последние блики холода растаяли в Зоином теле, и обволакивающее тепло забрало ее в свой ореол. Она быстро успокоилась и заснула, как вымотанный до изнеможенья ребенок, вернувшийся домой.
Зоя проснулась ночью, приподнялась на постели и никак не могла понять, где находится. Камин, в нем тлел огонь, рояль, картина в толстой рамке, старинный комод, два чудаковатых стула, — предметы интерьера почтенно взирали на нее со всех сторон. Очень тихонечко, на цыпочках, к ней вернулись воспоминания, — кафе, трамвай, город и дом этого человека. Незнакомого, приютившего ее из жалости этой ночью. Но больше у нее никого и нет. Была любовь – она упала с обрыва и разбилась о камни, друг – навсегда ушел, подругу она убила. Зоя в ужасе распахнула глаза. Первый раз эта мысль явилась обнаженной, в своем реальном обличие. Все, что происходило в ее жизни, она сделала сама. Это ее вина и ее крест. Это грех. Она упала на постель, уткнулась в подушку, и предоставила себя целиком жестокой ржавой боли, не сдерживая громких рыданий.
Он тихо зашел в комнату, но она почувствовала его присутствие и всхлип застрял в горле. Он не стал подходить, а сел за рояль, поднял крышку и утопил клавиши. Живой, чуть сдавленный звук выпорхнул из инструмента и расправил крылья, набирая высоту и обретая свободу. Лишенная такта и границ музыка с невинной ненасытностью поглощала подаренный ей мир, создавала новое пространство, преображала предметы. Зоя перестала плакать, повернулась и сидела на постели, обхватив руками колени.
Рояль был строгим, в черном фраке. У рояля был сосредоточенный вид и бездонная душа. Тот человек, к которому она пришла, сидел за роялем прямо, без рубашки, в пол оборота к ней, но он ее не замечал, он беседовал с роялем на понятном только им двоим древнейшем языке, по-взрослому, и по-мужски, и в то же время бережно, умело касаясь гладких клавиш. Музыка была сильной и неоднозначной, но не жесткой, и не упрямой, а с легкой поволокой грусти, иногда, она опускалась на колени и бессильно склоняла голову, и говорила очень нежно, лепетала, выражаясь просто и ненадуманно, потом вставала на ноги, расправляла спину, и поднимала бунт, сломя голову неслась навстречу смерти, и, окунувшись в пекло битвы, снова возвращалась к миру, спокойная и притихшая в своей прекрасной усталости.
Он внезапно прервал диалог, опустив руки на колени, и Зое показалось это несправедливым по отношению к музыке, которая все еще дышала в комнате. Он подошел к Зое и присел с краю. У нее был крайне измученный вид, как у партизанки, которую пытали неделю, и которая вот-вот сломается и предаст родину. Волосы растрепанны, и взбиты сзади, под глазами глубокая синева, веки опухли от слез, а черты заострились. Он провел рукой по ее волосам.
— Ты похожа на падшего ангела, – сказал он. — В тебе много мрака, но свет и тьма всегда ходят рядом.
Она наклонила голову и прильнула к его руке. – Я не хочу больше мрака. Я боюсь темноты. Всегда боялась, с детства.
Он прижал Зою к себе, и теперь шептал на ухо: — Ты больше ее не увидишь. Я знаю одну дорожку, – он целовал ее в шею, — она проходит по светлому лесу среди васильков, над ней кружат птицы, ее освещает солнце. — Я буду держать тебя за руку, и ты никуда не потеряешься, – он уложил ее на постель, и, продолжал покрывать поцелуями, — потому что, кем бы ты не была, и чтобы не натворила, я тебя не отпущу.
Она никогда не знала такого непорочного секса. Зоя лежала в темноте и слушала музыку своего тела. Как будто ее искупали в зеркальном ручье и отвели на исповедь в храм. Эта мысль появилась, как мираж, и тут же показалась нестерпимо крамольной, потому что секс и храм в ее восприятии всегда были разными полюсами, друг другу противоположными. Она поспешно прогнала ее, но мысль об очищенье всплыла снова. Зоя прошла чуть дальше, пытаясь отыскать связующее звено, и заменила секс любовью, как называют это люди иногда, а храм, … в нем место есть любви. Тогда ей все стало понятно. Зоя обрадовалась такому объяснению, облегченно вздохнула и погрузилась в сон.

…………………………………………………………………
Она оказалась способной ученицей. Денис стоял на вершине горы и любовался, как Нина огибает снежные холмы. Изящно и очень женственно. Немного неуверенно, но это пройдет. “Из нее будет толк. Потом на доску ее поставлю” – решил он. — “Есть в ней сумасшедшинка, что и нужно сноубордистам. Или изюминка, так вроде говорят про женщин”.
Он подождал Нину у подъемника и предложил перекусить.
— А что, — удивилась она, — уже накатался?
— Есть немного. Знаешь сколько времени?
— Не знаю, и знать не хочу.
— Хорошо, тогда я скажу, сколько ты провела на горе, – Денис посмотрел на часы – Четыре часа в полете, могла бы до Мадрида долететь. А ты все вверх-вниз, вверх-вниз, – он очень смешно показал глазами траекторию ее движения и, громко гаркнул, – Мужик твой жрать хочет!
Пара, стоящая рядом, оглянулась.
— Ладно, ладно, дорогой, как скажешь, – подыгрывая Дену, затараторила Нина. – Куда пойдем?
— Вон в ту бревенчатую хибару! – грозно сказал он. — Быстро!
В бревенчатой хибаре витал аромат глинтвейна и горячего хлеба (лепешек, как выяснилось позже) Здесь был особый настрой, румяные люди в вязаных свитерах с воротами давали отдохнуть утомленному телу, что же до духа – с ним был порядок. В отличие от питейных заведений Москвы, этот бар был заряжен спортивной молодостью, не зависимо от возраста посетителей.
Им принесли вина и дымящиеся хачапури. Увидев все это на столе, Нина сразу осознала, насколько голодна. Она мгновенно уплела свою порцию и, глядя на Дениса, теперь пыталась оценить, осилит ли следующую.
— Обжора, — сказал Денис в ответ на ее ненасытный взгляд.
— Заслуженная — вон сколько сил потратила. Ладно, ты прав, пора остановиться. Кофе закажу. Ты будешь?
— Буду, – невнятно прожевал он. — Мне со сливками.
Нина махнула официанту, но не попала под траекторию движения его взгляда. Официант был занят веселой компанией в углу, которая хохотала как немцы в барах, громко, дружно и очень заразительно.
— Пойду сама принесу, — решила Нина и направилась к стойке.
Денис перестал жевать и посмотрел ей вслед. Нине шел лыжный комбинезон и этот белый свитер. Она стояла у стойки, длинненькая, стройненькая, необыкновенно стильная, так гармонично сочетающаяся с этим горно-кофейным интерьером. Бармен выдал ей поднос, и теперь она двигалась в обратном направлении с двумя черными чашками на нем.
— Вот, пожалуйста, – придвинула она к Денису его заказ. – Я справилась с заданием.
— Ты сама его придумала, — уточнил Денис.
— Да как вам угодно, – взялась она за свою чашку.
У нее было прекрасное настроение. В глазах играли огоньки, как снежинки на солнце, мороз еще оставил след румянца на щеках, а согревающая обстановка озаряла теплом свежее личико.
— Я хочу сделать предложение, – сказал Денис.
— Мы снова летим в Париж? Куда на этот раз ты меня зовешь?
— Замуж.
Нина, склоненная над чашкой кофе, подняла голову и изумленно посмотрела на него.
— Выходи за меня замуж, Нина.
Он увидел, как румянец отступил от ее щек, а у Дениса внутри все сжалось, и стало страшно, как никогда в жизни.
Нина молчала, очень долго, и ему показалось, что за это время можно было бы долететь в Рио Де Женейро, и стало еще страшнее, совсем не по себе.
— Нет, — сказала Нина. — Я не могу. Пока не могу.
Он не стал больше ничего спрашивать. Солнечный зимний день померк и превратился в хмурую осень. Весь остаток вечера он старался, чтобы она не заметила его состояния, внутренне боролся с собой, но настроение оставалось тяжело больным, проявляя полное отсутствие иммунитета. Шутки кривыми, улыбки тусклыми. И вообще на Нину он старался не смотреть. Она сделала ему больно, очень больно.
Они вернулись поздно, самое время лечь спать. И надо бы, ведь следующий день был исторически мрачен и строг к людям, потому что был понедельником. Но Денис знал, что заснуть не получится. Тем не менее, он сослался на усталость, принял душ, и выразительно зевнув, откланялся.
— Даже чай пить не будешь? — насторожилась Нина.
— Завтра попью, — пообещал Денис, чмокнул ее в щеку и удалился в комнату. Он разделся, выключил свет и лег в постель.
“Она не выйдет за меня замуж. Она не выйдет за меня замуж”, – колокольным звоном гремела в голове мысль. “Не выйдет. Не выйдет”, – эхом отдавало в ушах.
— Но кроме нее мне никто не нужен, — прошептал Денис и закрыл глаза. – Только она.
Нина осторожно открыла дверь и вошла в комнату. Присела рядом.
— Скажи, Ден, — а что случилось тогда, в ту ночь? – она первый раз задала этот вопрос, но Денис знал, что рано или поздно это случится. – В ночь, когда мы расстались со Стасом.
— Что именно тебя интересует?
— Чем закончилось, я знаю. Меня интересует все, что было до этого.
— Ты правда ничего не помнишь? — осторожно спросил он.
— Ничего. Только когда гости приходили.
— Ну хорошо. Для меня все началось с того, что я поцеловал тебя в щеку и подарил подарок. Но это был уже разгар вечера, я сильно задержался. Потом все интенсивно пили, играли в какую-то игру, ассоциации, или что-то в этом духе.
— Ты тоже играл?
— Нет, я не фанат таких игр. Я пошел курить на кухню, и там встретил тебя и Стаса. Вы ругались.
— Ругались? — переспросила Нина. За все время их общения они ни разу не поссорились со Стасом.
— Да, ты была в слезах. А Стас на тебя ругался.
— А дальше что?
— Не знаю, я ушел в другую комнату. Зачем влезать в ваши отношения? Честно говоря, я совсем собрался уходить, но потом разразился настоящий скандал. Ты кричала, так громко, будто у тебя начались схватки. Тут уже выбежали все.
Денис прервал свое повествование, пытаясь разглядеть в темноте выражение ее лица, но что-либо понять было трудно. “Конечно, она все еще любит Стаса”, — подумал он.
— А почему мы ссорились? Ты не знаешь, Ден?
Денис вздохнул. То, о чем они говорили сейчас, было для него настоящей пыткой. Да и вообще, этот день, измотавший его больше, чем кругосветное путешествие. “Все очень серьезно, на самом деле”, — вспомнил он слова отца, когда сильно заболела мама. Это было другое, известное его выражение. – “Все очень серьезно”. Отец навсегда ушел, а Денис так и не понял, как же все на самом деле. Очень просто или очень серьезно. Наверное, всегда по-разному.
— Вы поссорились, потому что ты напилась в тот день. Мне, постороннему человеку, это было не совсем очевидно, особенно в начале. Но Стас тебя лучше знал, и, видимо, имел свое мнение на этот счет. Он кричал, что его это не устраивает, и что пьяная баба ему рядом не нужна.
— А я?
— Сначала ты просто ревела, пока тебя не прорвало. В общем, ты его послала. Публично. И очень далеко.
— Он ушел?
— Да, он ушел. Оставшиеся постарались тебя успокоить. Но ты и их послала. Туда же.
— И они ушли?
Денис мрачновато улыбнулся.
— Да, они тоже ушли.
— А ты?
— А я остался.
— Почему?
— Ты попросила меня об этом.
— Попросила?
— Да, именно. Подошла, взяла за руку, посмотрела в глаза, очень трезво, кстати, вдумчиво, и попросила остаться. При всех. Все заулыбались, ну, как обычно улыбаются в подобных случаях. Их вообще, по-моему, забавляла эта ситуация. Согласись, не каждый сейшн проходит по такой насыщенной программе. А я остался. Потому что уже тогда любил тебя, Нина, — он перевел дыхание. — Очень сильно любил.
Нина затаилась на какое-то время, и Денис в очередной раз пожалел, что в комнате так темно.
— И ты что, ничего не имеешь против пьяных женщин?
— Нет, — уверенно сказал он. — Во-первых, я подозревал, что ты не запойная пьяница. Во-вторых, у тебя был день рожденья. И почему то я ни на минуту об этом не забывал . Я пришел тебя поздравить, Нина.
— Поздравил? — с легкой иронией спросила она.
— Ты меня поздравила. Видит бог, в тот день инициатива исходила от тебя. Я имею в виду то, чем все закончилось. Я понимал, что это не кстати, что ты сто раз пожалеешь о случившемся, но я же живой человек. И я ж мужчина.
Больше Нина ничего не спросила. А он так и не понял, что она думает обо всем об этом. И насколько сильно все еще любит Стаса. И есть ли у него шанс? Но после разговора, он почувствовал себя лучше. Может быть, потому что разговор наконец то состоялся. Или потому, что, сладко зевнув, она залезла под одеяло, и уже привычно пристраивала свою кучерявую голову у него на плече.
— Давай спать, — предложила она.
— Даже чай пить не будешь?
— Завтра попью, — ответила Нина и почти мгновенно погрузилась в сон.

Когда они проснулись, на улице было подозрительно светло.
— Ты разве не поставил будильник? — воскликнула Нина, и вскочила с постели. Боже мой, девять часов!
— Я думал, ты поставила, — протер глаза Денис.
— Ден, он меня убьет, я же должна быть на встрече через сорок минут.
Нина бегала по комнате, то и дело выхватывая из шкафов какие-то вещи.
— Кто это он? — сурово спросил Денис.
— Начальник. Тебе то хорошо, ты, сам на себя работаешь. А я работаю на вредных маньячных мужиков в костюмах и галстуках. Которые жаждут проэксплуотировать каждую минуту моей жизни. В свою пользу.
— Перетопчутся мужики твои, — не весело произнес Денис. — Скажи, что у них появился конкурент. В джинсах и свитере. Придется подвинуться. Хотя бы на час с утра.
— Тогда конкуренту в свитере придется подвинутся и на час вечером. После работы. — Нина впопыхах откупоривала колготки.
— Вечер тоже не уступлю, — Денис потянулся и встал с постели. — Да прекрати ты суетиться так, подумаешь, опоздала. Он поймал Нину за локти, и поднял ее к лампе, на вытянутых руках. От перепада высоты, она присмирела и попросилась обратно на пол.
— Давай отвезу тебя, — предложил он. — А то будешь сейчас колупаться, и к обеду не доедешь.
— Ура, — обрадовалась Нина. — Здорово.
Через пол часа они были умыты, одеты, наспех покормлены, и очень даже готовы к выходу. Нина открыла дверь и замерла на пороге. Из соседней квартиры выносили вещи. Два мужика в рабочей одежде деловито выволакивали дряхленьких комод.
— Вы кто? — преградила им путь Нина.
Один мужик, изо рта которого торчала сигарета, взглянул на Нину параллельным до всего взглядом и пережевывая, переправил бычок в другой угол рта.
— А вам чо? — нагловато спросил он.
Из-за Нининой спины, как гора, поднялся Денис, и мужик слегка приземлился.
— Заказ выполняем, мебель вывозим, — скрипучим голосом пояснил он.
Нина, не надеясь услышать детальных объяснений, просочилась между комодом и стеной и нырнула в квартиру.
— ААфф! — тут же взвизгнул Шнурок, которому наступили на хвост.
— ААА! — закричала Нина.
Денис оперативно выдворил комод с мужиками на лестничную площадку и тоже внедрился в квартиру.
— Привет, Шнурок, а где козлик с девочкой?
— Мы здесь! — раздался Ксенин голосок, она выбежала из комнаты, пролетела по коридору и воткнулась в Нинины колени. За девочкой выбежал козел, и Денис немного отступил, испугавшись, что этот кандидат нацелился на него.
Козел резво проскакал по коридору и занял место рядом с Ниной.
— Что у вас происходит? — спросила она.
— Мы переезжаем, — услышали они шершавый голос с противоположной стороны коридора, и все обернулись на него.
В дверях кухни стояла женщина. Она была сухенькая, сгорбленная, в мятой кофте, и такой же юбке. Лицо женщины покрывали многочисленные морщины, и вообще вся она походила на скомканную бумажку, как показалось Нине.
— Здравствуйте, — поприветствовала она ее, и погладила Ксеню по голове. И куда же переезжает моя дорогая подружка?
— Подружка, в детдом, — неожиданно и просто объявила бумажная женщина, и Ксеня вжалась в Нинины колени.
Нину полоснуло по ушам, и она отступила к стене, а Денису показалось, что его ударили в солнечное сплетение.
— Куда? — автоматически переспросила Нина.
— Извините, а вы, собственно, кто? — набрав воздуха в легкие, спросил Денис.
— Меня зовут Наташа, я Ксенина тетя, — объяснила помятая. — Ее матери, — она указала пальцем на девочку, — я приходилась двоюродной сестрой. — Сами из Краснодарской области, живем там в доме, я, трое детей, и муж — отчиталась она. Еще одну душу нам не потянуть, сами понимаете. Да к тому же живность эта… и козел, — она пренебрежительно взглянула на Панкрата. — Откуда он взялся? Тетя Клава мне ничего не писала. Собаку помню, а вот козла…
Денис глянул на Панкрата, и ему померещилось, что животное смотрит на тетку с воспаленной до красноты людской ненавистью.
— Скажите, а кому переходит квартира и имущество? — продолжал задавать вопросы Денис.
— Вы знаете, — воспламенилась бумажная женщина. — Мне кажется, это наши семейные дела. Вы, простите, сами кто будете?
— Мы будем этой девочке хорошими соседями и друзьями. Надеюсь, что в будущем тоже. — он говорил на удивление спокойно, что поразило Нину, которая никак не могла оправиться от шокирующего известия. Бабушку даже схоронить не успели, похороны были назначены на завтра, а сегодня появилась жеванная тетка и уже выносит из квартиры вещи. Да еще делает такие страшные заявления.
Тогда, два дня назад, когда Ксеня появилась на пороге их квартиры с козликом и осталась на ночь, Денис сделал все, как полагается. Вызвал медиков, разыскал подруг. Две сердобольные бабульки из их дома и местный сантехник Петрович сразу перебрались в квартиру и взяли на себя хлопоты по организации похорон и поиску родственников. Они очень любили Ксенину бабушку, это было заметно, и хотели проводить ее как можно душевнее. Нина с Денисом тоже были вовлечены в процесс, а завтра собирались посвятить этому целый день.
Ксеня даже не обмолвилась, что с родней у нее настолько плохо. Неужели, это явление — единственная находка.
— Здесь, с малышкой, оставались две замечательные бабушки, — голос Дениса вернул ее из раздумий. — Они куда-то отошли?
— Их помощь больше не нужна, — сообщила Ксенина тетя. — Теперь, когда родственники приехали. Справимся.
— Справимся, — повторил за ней Денис. Он знал, что из всего «справимся» осталось только сесть в автобус и проехать по организованному маршруту. Все хлопоты были позади.
— Вы знаете, — он наклонился к девочке, мягко отцепил ее от Нининых коленок и взял на руки. Мы обязательно завтра подойдем, как и договаривались. – А пока желаю удачи.
Он убрал Ксенины волосы с уха и прошептал — Не волнуйся, все будет хорошо. Ты же сильненькая, как твоя бабушка. Увидимся.
— Отвечаешь за нее рогами, — сказал он Панкрату, поставил на место Ксеню и потянул Нину к двери. — Пойдем, пойдем.
Нина, как зомби, вышла на площадку, следуя за Денисом, и только тут ее прорвало.
— Какой детдом, Ден!? Что эта за черствая мерзкая тетка?! Это что, родня такая?!
Денис закрыл ей рот ладонью и впихнул в подъехавший лифт: — Тиши, тише, не шуми.
Но Нина терпеть не могла.
— Да о чем ты говоришь, черт возьми? Ты что, считаешь это нормальным?
Денис молча вышел из подъезда и направился к машине.
— Да как ты можешь быть таким хладнокровным? — Нина еле поспевала за ним.
— Садись в машину, — приказал Денис и открыл перед ней дверь.
Они со свистом тронулись и через несколько минут уже втерлись в основной поток на шоссе. Нина отвернувшись, молча смотрела в окно.
— А теперь я скажу тебе, дорогая? — обратился к ней Денис. — Я не считаю это нормальным, как любой нормальный человек. Более того, я готов был придушить эту дуру только за то, что она позволила объявить это при ребенке, и, видимо, уже не в первый раз, своим гнусным шершавым голосом. Ребенку, только что потерявшему самого близкого человека.
Денис резко выкрутил руль, так, что они чуть не подправили бампер катившегося впереди Фокуса, и Нина, наконец, заметила, насколько он взбешен.
— Не надо так, Ден, — испугалась она.
Он, кажется, согласился, что не владеет собой, потому что резко припарковал машину у обочины.
— Просто не было смысла сотрясать воздух эмоциями, понимаешь? — он повернулся к Нине. — Во-первых, чтобы совсем не испугать Ксеню. И, во-вторых, потому что этот монстр в женском обличие еще нужен мне живым для выяснения кучи деталей. Поверь, я не оставлю это просто так.
Денис выдохнул, посмотрел на Нину. – Ты очень красивая сегодня. – сказал он, немножко успокоившись, и снова тронулся в путь.
Через тридцать минут он высадил Нину у офиса, привычно чмокнул в щечку и пожелал хорошего дня. — Заеду вечером. И держись подальше от маньяков в галстуках, – назидательно посоветовал он.

Маньяки в галстуках расселись по коням, едва Нина переступила порог офиса, и покинули стан, ускакав в поля на охоту за клиентами. Настроение у маньяков было боевое, задорное, поэтому Нинино опоздание осталось незамеченным.
Погода в стане царила безмятежная, тишь да гладь, золотая осень. Нинин клиент крепко задерживался и она, не найдя, какой бы рабочей мыслью занять голову, загрузила интернет.
Интернет кишил рекламой, то и дело, на глаза наплывали назойливые баннеры, предлагающие все — от виагры до холодильников. Нине стало грустно. После отпуска, да и вообще последних событий в ее жизни, она никак не могла вернуться в колею, влиться в привычный поток рабочих будней.
Еще месяц назад она с воодушевлением бралась за самые трудновоплотимые проекты, это было вызовом самой себе, делом чести. Интересно, захватывающе, азартно. Наверное, поэтому все получалось. Теперь Нина пространственно перебирала бумаги, перекладывала с одного края стола на другой, и все не могла решить, с чего бы начать. И зачем?
Любые сделки с Недвижимостью — вылез из Интернета мигающий баннер. Дешево, Быстро и качественно.
Это понимание пришло во время ее самозаточения. Картинкой сверху, как вид из космоса. Вся эта суета и беготня, где маленькой шестеренкой она усердно крутилась, предназначалась лишь для одного — тотального обогащения. Она вкладывала душу, ум, талант, — для того, чтобы ее гребанная компания загребла еще больше денег. Нет, ей не жалко было денег для своей компании, ей жалко было весь мир, который почему то из всех доступных путей развития, избрал этот — материальный, бездуховный путь. Лишенный сердца, с ампутированным на одно полушарие мозгом, заточенный на одну главенствующую мысль. Деньги. Деньги. Деньги.
Шопинг в стиле Секси — вырвался из интернета рекламный столбик и эротично задрожал
Она вспомнила Ксеню и деревянный голос – “В Детдом”. Ее маленькую, рядом с козликом, сегодня, когда они уходили, оставив наедине с закостенелой бабой, ее кровной тетушкой.
Зазвонил телефон. Звенящим голосом секретарь сообщила, что ее ждут на ресепшн. Клиент приехал на встречу. Хороший клиент, богатенький. Почти готовый. Сейчас она радушно примет его, проведет по офису, напоит кофе, покажет производство и склад, и тогда он, наверняка, поставит последнюю подпись на контракте в 400 000 долларов.

— Панкрат, — шепотом произнесла Лиза. — Ты спишь?
В комнате было темно, и Лиза не могла понять, спит он или нет.
— Уже не сплю, — ворчливо ответил он. — Не шуми, пожалуйста, Ксенечку разбудишь.
— Не разбужу, она же меня не видит. И не слышит. Только ты.
— Но я то с тобой разговариваю. Девочка может услышать меня и проснуться.
— Тогда ты говори тише.
— Ладно, давай отойдем сюда, за шкаф, — предложил он.
— Давай.
Они переместились за шкаф, разделяющий комнату на две части. Из окна падал тусклый свет и Лиза наконец то рассмотрела Панкрата.
— Ты пришла, чтобы меня сдать? — сердито предположил он.
— Нет, что ты! — обрадовалась Лиза, потому что теперь поняла причину его недовольства. — Я никому не расскажу, где ты.
— Правда не расскажешь? — в голосе козла появилась надежда.
— Ни за что!
Панкрат разом взбодрился, подтянулся и в знак приветствия легонько боднул Лизу.
— Я знал, что ты хорошая. Жаль, что мы не часто пересекались в долине.
— Потому что ты все время где-то пропадал. А потом совсем сгинул.
— Ну да, сбежал. Они меня ищут, да?
— Ищут, и удивляются, что еще нигде не засветился.
— В этот раз веду себя хорошо. Я вообще повзрослел очень. Ты не находишь?
— Сложно судить, я же не знала тебя ребенком. То есть козленком.
— Я говорю о другом взрослении.
— Ааа, — теперь поняла Лиза. — Теперь я тебя поняла.
— Ты ведь не просто так пришла ко мне? — спросил Панкрат
— Я пришла, — Лиза запнулась. — Ну, в общем, да, есть вопрос. Как ты ушел, Панкрат? Есть выход из долины? Он существует? Где?
— Где… — усмехнулся козел. Кто бы знал..
— Но ты же вышел! Как у тебя получилось?
Панкрат вздохнул.
— Не знаю. Честно, не знаю. Я просто споткнулся о камень.
Лизе показалось, что она ослышалась.
— Споткнулся о камень?
— А ты что ищешь дверь с табличкой Выход?
— Нет, ну не знаю… По правде говоря, когда Лиза думала о выходе, то представляла большие врата, или своды пещеры в дымке тумана. Ну, что-то более согласное с общим долинным стилем.
— Знаешь, — сказал Панкрат. — Я долго искал выход. Лез в каждую щель. Бился рогами о скалы. Даже в озеро однажды провалился. Но пока я искал, предполагал, раздумывал, воображал себе, выход не открывался. А потом я взял и вышел. Вышел тогда, когда принял решение. Не подумал о решении, а принял его. Тогда у выхода, как бы, уже не было выхода, шанса меня не выпускать. Не открыться он не мог.
— Панкрат с сомнением посмотрел на Лизу. — Ты, наверное, совсем не понимаешь меня.
— Как-то расплывчато, — призналась она.
— И еще я думаю, — сказал Панкрат. — Что выход у каждого свой. Я не к тому, что у козлов — один, а у людей — другой. Я к тому, что тебе не стоит искать камень, о который я споткнулся. Потому что это мой камень. А твой камень другой. Возможно, и не камень вовсе.
Ксеня заворочалась в кроватке. Панкрат беспокойно выскочил из-за шкафа, подбежал к девочке и положил голову ей на живот. Малышка потрогала густую шерсть, вздохнула, пробурчала что-то непереводимое и притихла. Панкрат опять предстал перед Лизой.
У него был растерянный вид, шерсть стояла дыбом. И что-то изменилось в лице, то есть в козлиной морде. Совсем недавно Лиза еще хотела спросить, зачем он пришел сюда, что искал в этом противоречивом мире, но вопрос почему то отпал.
— Ты стал похож на человека, – сказала она. — Я имею в виду, что за человеком я не вижу козла. Никак не могу разглядеть. Спокойной ночи, Панкрат. Здесь, на земле полагается высыпаться.

………………………………………………………………..
Они собирались на похороны молча. Нина не могла сосредоточиться. В ее гардеробе не было черной одежды, слава богу, случай еще не представился. Поэтому она бестолково ворошила в шкафу белые, салатовые и розовые кофточки, которые были хитами нынешнего сезона.
Они с Денисом опаздывали, и Нина почувствовала, что если не определится в течение десяти минут, то даже его эластичные нервы могут не выдержать напряжения. И он будет прав, это ведь не день рожденья, на который можно прийти позже. Почему она не приготовилась вчера, было уйма времени? Денис вернулся за полночь, Нина уже засыпала. Он заглянул в спальню — “Не поднимайся, я сам покушаю,” — и снова пропал. “И это он еще говорит о маньяках в костюмах и галстуках, которые задерживают ее на работе” – вяло подумала Нина, так и не найдя в себе силы выбраться из сонных пут.
Ночью Нина просыпалась несколько раз, даже вставала и уходила на кухню, чтобы не разбудить Дена. Читала, пила чай, в общем спала отвратительно.
— Нин, — осторожно сказал Денис. Она очнулась и вытаращилась на вещь, которую держала в руках. — Ты в третий раз берешь этот свитер.
— Он же не черный.
— Ну, темный, какая разница.
— Темно-коричневый.
— Одевай, подойдет. Тебе помочь?
— Нет, что ты. Я сама, — она встрепенулась и стащила с себя майку. – А штаны какие одеть?
— Одень темно-синие джинсы. – Денис поднялся, вытащил из шкафа штаны и протянул Нине. Вот эти.
— Хорошо, – согласилась Нина и начала их одевать.
Они уже были у двери, но Нина все равно продолжала тормозить, как сани на асфальте. Теперь не могла подобрать ботинки.
— Нин, ты хорошо спала? – поинтересовался Денис.
Она подняла голову, посмотрела на него, кажется, впервые за это утро.
— Ты знаешь, Ден. Я не могу.
— Что не можешь, идти на похороны? Не бойся, я с тобой.
— Я не об этом.
Рассеянность прошла, ее взгляд вдруг стал осмысленным и твердым. — Я не могу принять то, что Ксеня отправится в детдом. Я не допущу этого. Понял? – последнее она сказала с таким вызовом, как будто Денис и был тем бессердечным типом, который хотел ее туда упечь.
— Не понял, – также твердо сказал он.
— Я удочерю ее, Ден.
— Ну, это я как раз понял, – ответил он. — Я не понял, почему ты приняла такое решение. На каком основании?
Нина непонимающе посмотрела на него.
— На основании того, что тебе ее жалко? Что ты сейчас находишься под гнетом последних событий? Или тебя шокировала окаменелость ее тетушки?
У Нины слова застряли в горле. – Послушай, да это же жестокость – выдавила она.
— Это не жестокость, Нина. Это правда жизни, – он застегнул молнию на куртке. — Я хочу понять, сколько в твоем решении эмоций, а сколько здравого смысла. Ты понимаешь, насколько серьезно твое заявление? Тебе 25, и это решение перевернет всю жизнь. Представляешь на сколько? Вряд ли. Ты хочешь детей? Ты хочешь взрослых детей? А взрослых и чужих? — Нина во все глаза смотрела на Дениса. — Ты любишь Ксеню? Гарантируешь, что справишься, не передумаешь и не ранишь ее, в конце концов, еще больней? Это огромная ответственность, Нина — добавил он.
Нина не выдержала этого шквала, уткнулась Денису в плечо, и закрыла уши руками. Он прав, — говорил разум. Конечно, прав. Огромная ответственность. Ребенок.
— Знаешь, — Денис очень нежно обнял ее. — Я ведь сам об этом думаю постоянно. Морочился всю ночь. Тоже не спал. Он поднял ее личико и поцеловал в губы.
— И еще я не перестаю удивляться. Какая же ты хорошая. — Ладно, пора. Пойдем.

Нина впервые присутствовала на похоронах от начала до конца. Когда хоронили ее собственную бабушку, Нину на кладбище не взяли. Ей было двенадцать, она оставалась дома, помогала накрывать на стол. Помощи от Нины, конечно, было мало, она крутилась под ногами у взрослых и ждала возвращения делегации.
Все происходящее тогда показалось ей диким ритуалом. Тетки на кухни в черных одеждах время от времени отрывались от салатов и начинали поднывать, причитать, охать, что сильно раздражало Нину, потому что ей казалось, что они это делают специально. Не естественно, не искренне. Может быть, Нина была еще маленькой, чтобы полностью понять смысл?
На кладбище она поехала позже, на девятый день. Ей показали тропинку к оградке с бабушкиной фотографией на мраморе. Так и получилось — бабушка, — а потом сразу тропинка. Что-то важное выпало по дороге. Связующее звено. Возможно, поэтому, Нина так долго не могла поверить, что бабушки уже нет. Продолжала разговаривать с ней про себя, набирала телефонный номер. Прошли годы, пока Нина, наконец, смирилась с утратой.
Ксению тоже хотели оставить дома. Но она категорично заявила, что поедет со всеми. Девочка держалась молодцом. Она не цеплялась за юбки взрослых, не отворачивалась и не прятала слез. Даже не держала кого-либо за руку, как поступают обычно дети, оказавшиеся в чуждой для них обстановке. Лишь один кавалер неотступно сопровождал ее, — черный козел с умными глазами. Многие непосвященные сначала открыто таращились на экстравагантную парочку, но козел выглядел так достойно, и даже подчеркнуто сдержанно, и как то вдумчиво, и уместно на этой церемонии, совсем не как козел, что пришедшие начинали посматривать в его сторону с не меньшем уважением, чем в сторону близких друзей. В общем, приняли “за своего”.
Нине нравились эти похороны. Возможно, сама эта мысль была крамольной, но похороны получились душевные. Простые, домашние, сердечные проводы. Может, от того, что друзья у Ксениной бабушки оказались мудрыми, довольными жизнью бабульками, явно не из той гвардии, которая осаждает лавочки у подъездов и чешет злые языки о прохожих. Или потому, что за старостью лет, они научились относиться к смерти с проникновенным почтением. И проще отпускали людей. Они не выли в голос и не устраивали душераздирающий сцен. У могилы тихо плакала пожилая женщина в кружевной вуали, перекрестился дед, старушка с глазами ангела бормотала что-то себе под нос. А Нина стояла и любовалась этими людьми. Ей показалось, что в них присутствует какая-то внутренняя мудрость, философия, как будто они до всего уже догадались. Или знали с самого начала.
Краснодарская тетка почти не мешала, чего сильно опасалась Нина. Она попыталась встрять в самом начале, еще в автобусе, прошуршав что-то о тете Клаве, как лет двадцать назад они ловили рыбу, а потом варили уху, но ее восторженные воспоминания уперлись в слепую тишину (здесь уже все знали, куда она пристроила Клавину внучку), и тетка осела на дно.
Дома, за столом все немного расслабились. Отогрелись, отвлеклись. Вспоминали бабушку, ее легкий характер. Ели малосольные грибочки – их запасов хватит еще на три зимы– в них баба Клава была экспертом. Где-то погрустили, где-то посмеялись. Денис налил Нине стопочку, предусмотрительно приложив к ней хрустящий огурец. Она зажмурилась и выпила залпом. За добрую соседку, славную солнечную старушку, которую видела пару раз, и которую по настоящему узнала после смерти, через этих людей.
Она взглянула на Ксеню. Та сидела на маленьком стульчике, около пианино, сложив руки крестиком на коленях, тихо, как мышка. Рядом черной тенью лежал козел. Нина все смотрела на Ксеню. Смотрела и смотрела. Долго смотрела. И как-то очень просто, она вдруг поняла, что эта девочка на красном стульчике – ее, Нинина дочь. Дочка. И ни один здравый довод, ни сможет ее в этом переубедить.
Тогда Нина встала, пробралась к ней сквозь рой гудящих старичков, присела рядом, и взяла за маленькую руку :
— Ты поедешь ко мне жить? Насовсем? – спросила она.
— Поеду, — ответила девочка. — Очень хочу.
Козел поднялся, и Нине показалось, что он все понял. Но это нисколько не удивило ее.
Нина обняла Ксеню, девочка тут же сцепила руки колечком вокруг ее шеи и воткнулась в плечо, просто и доверчиво, будто ждала этого сто лет.
— Мы никому пока не скажем об этом, ладно? – прошептала ей на ухо Нина. — Нам нужно время, и нужно уладить множество глупых дел. Подождешь немного?
Не выбираясь из плеча, девочка молча кивнула.
Нине почудилось, что кто-то смотрит ей в спину. Она оглянулась и встретилась глазами с Деном. Пересекая комнату с шумящими старичками, его взгляд шел навстречу ей. Но что он выражал, она так и не поняла.

………………………………………………………………………..
Теперь Лиза не ходила по долине, а летала. Будто Панкрат ввел ей инъекцию счастья. Она поверила, что выход есть. И если намерение ее не угаснет, рано или поздно она отыщет его. А намерение становилось все непоколебимей.
В долине наступило лето, яркое и разнузданное, так ей почему то казалось. Это было неожиданно, и поэтому прекрасно, ведь Лиза была уверенна, что долина не способна на перемены. Розовая умиротворенность отошла на задний план, и на этом фоне созревали новые цвета. Наливался зеленый, становился сильней и сочней. Багровел красный, сдерживая порыв отчаянно воспылать. Вода в озерах сгущалась в пышную синеву. Туман приобрел оттенок топленого молока, в нем чудилось движение, пробивались звуки.
Гад встретился, когда Лизе показалось, что у нее выросли крылья. Она крутилась волчком, пытаясь в этом убедиться. Или разувериться. Крыльев вроде не было, но ощущение, что они есть, неуклонно преследовало ее. Она собиралась забраться на холм, чтобы еще раз слететь к подножью. Прыгнуть, а потом понять, что она летит. И тут появился Гад.
— Гад, посмотри ка, — сразу взяла она его в оборот. — Там, сзади, у меня есть крылья?
— Тебе, кажется, что выросли крылья?
— Да, а что, не заметно?
— Не всякие крылья можно разглядеть, Лиз.
— А мои можно?
Гад усмехнулся. — Какой же ты все-таки ребенок. Я так тебе объясню. Если ты летаешь, у тебя есть крылья. Не сомневайся. — Как дела?
— Хорошо, — засветилась Лиза. — Да и лето пришло, так здорово, я по нему соскучилась.
— Лето? — как-то неуверенно произнес Гад.
— А ты не знаешь, почему в долине нет запахов? Они что, не проходят сюда?
— Еще недавно за твоей спиной не было крыльев. И тебя это не удивляло.
— Верно, — согласилась она и ей показалось, что Гад смотрит на нее как-то подозрительно
— Что? – спросила Лиза. Что не так?
— Знаешь, — не торопясь, ответил Гад. — Я знал не многих, кто утверждал, что в долине лето.
Лиза ничего не поняла.
— Ты хочешь сказать, что лето еще не пришло?
Гад опять замялся.
— Я не могу отрицать, что лето пришло. Пришло, безусловно. Но лето пришло только к тебе.
— А к тебе?
— Ко мне нет.
— И какое у тебя время года?
— Осень, пожалуй. Если переводить на человеческий язык. Тихая, золотая, шепчущая славные мелодии на грядущий сон.
— Лиза недоуменно оглянулась. В ее глазах долина рождала бурные соцветия.
— Гад, долина что, для каждого своя?
— Точно.
— Ты видишь ее по-другому?
— Верно.
— Вот это да! — только и сказала она.
— Долина, — твое отражение, Лиз. — Нет, конечно, долина есть, более или менее одинаковая для всех. Этот холм — он кивнул в сторону холма, для меня тоже существует. И озеро радости. Но я вижу их немного по-другому. По своему. И каждый из нас может раскрасить и холм, и озеро в свои цвета. Придать другие черты, даже динамику.
— Потрясающе, — сказала Лиза. — Жалко, что в моем мире так было нельзя.
— Нельзя? — улыбнулся Гад. — Твой мир устроен по такому же принципу. Просто там это не так быстро и не так очевидно. Но в целом, мир — откуда ты пришла, — был твоим отражением, Лиз.
Она удивленно взглянула на него.
— Ты хочешь сказать, Гад, что мой хромой брак — тоже мое отражение? И Илья не виноват?
— Да. Потому что хромала ты. Илья — лишь человек, через которого ты это поняла.
— И все мои болезни, невзгоды — я?
— Ты. Твоя работа — ты. Твой ребенок, твоя квартира, друзья — ты. На самом деле, в твоем мире было масса драгоценных вещей, красивых людей. Ты много чего достигла, милая. Ты обладала несметным сокровищем. Но вглядывалась лишь в самые тусклые камни. Зацикливалась на своих слабых сторонах. И не только своих, а слабых сторонах других людей, считая их виновниками твоих несчастий. Упускала одну величайшую возможность. — Строить новый мир. Менять его очертания. Созидать и творить.
— В это так сложно поверить, — засомневалась Лиза. — Неужели такое возможно? Это полностью уничтожает общепринятую модель.
— Вот именно, — обрадовался Гад. — Ты сказала ключевое слово – модель. Модель – лишь чье-то виденье, представление, истолкование. Модель – как осколок льда, попавший в глаз Каю в Снежной Королеве, помнишь такую мудрую сказку? Вонзившаяся льдинка исказила ему реальность, так, что он возненавидел мир, даже забыл Герду! – с ироничным возмущением произнес Гад. — Ваша распространенная модель въелась в головы большинства людей и передается из поколения в поколение. Пронизала вас насквозь. Все уродства мира – по этой причине. Вы верите не в тех богов.
— Но что же нам делать? – воскликнула Лиза — Если другого не дано!
— Дано, Лиз. Так же как осколок льда, в глаз может попасть искра любви, правда ведь? Вот в глазах у Герды огонь не угасал, она на мир смотрела по-другому, хоть он был далеко не любезен с ней, ты помнишь?
Лиза не помнила. Но Гад так здорово рассказывал, что ей захотелось перечитать сказку. Или посмотреть мультик еще раз.
— Мир станет красивее, если внутри живет любовь, – его глаза заблестели, — Венера Батичелли не была красавицей. В нее просто влюбился художник. И нарисовал так, что в нее влюбился весь мир. Понимаешь?
Он снова вернулся к Лизе. – Не расстраивайся, – сказал он. — Долина – более совершенный мир. Здесь мягче климат, и все дается проще. Здесь проще учиться, легче постигать. К тому же, долина – мощный фильтр. Она отметает все, что несет в себе резкую боль.
— Да, я замечала что-то подобное, – согласилась Лиза. Полутона.
— Полутона, – ему понравилось это определение. Грусть – хорошее чувство?
— Хорошее. Светлое такое.
— А тоска?
— Нууу, … — Лиза задумалась. — Ааа. Поняла. Возбуждение и воодушевление. Тревога и волнение. Есть разница.
— Умница, — похвалил ее Гад. — Фильтр на чистоту. Долина великий преобразователь плохого – в хорошее. Как и твоя земля, на самом деле. Только у земли задача не из простых.
— Послушай, но тогда мое лето, что это значит? — на мгновенье Лиза уловила такой же вопрос в его взгляде — Ты говорил, что у кого-то уже наступал этот сезон.
— Да, лето приходило в долину. – ответил Гад. — К Панкрату.

Грамозека-Джон заключил Макса в железные объятья и долго сосредоточенно тряс. Мой дрюг! Как я рад! Как я рад, Максимужка!
— Я тоже соскучился, – искренне признался Макс.
— Как командировка? Отдохнул? Попил вина, помочил ножки в море?
— Так точно.
Джон оторвал Макса от себя и жадно изучил глазами. “Как мать родная”, – подумал Макс – “Сейчас расцелует меня, наверное”.
— Ух, затравленный у тебя взгляд! Дикий, – заключил Джон. – Ладно, человечий детеныш, пора возвращаться к людям, — он запустил растопыренные пальцы в Максовы волосы и добродушно их взъерошил. – Ну, пойдем, пойдем ко мне в кабинет.
Макс, борясь с желанием пойти причесаться, проследовал за ним. Он многое мог простить Джону. И многое мог простить только Джону. За эту его искреннюю радость, прямоту, темперамент, непосредственность, и душу шириной с экватор.
Джон уселся в свое кресло — Ирына, чаю!!! – прокричал он в открытую дверь.
Макс присел рядом со столом босса и аккуратно поинтересовался — Ну что у вас новенького?
— У нас новенького, – поправил Джон. – Давай ка, погружайся в дэла. Я как однорукий инвалид без тебя, на самом дэле.
— Хорошо, – кивнул Макс. — Я и сам соскучился по работе. Рассказывай.
— Мы проиграли тендер на запуск отряда новинок у Крафта, но выиграли у Нестле.
— Впарили им тоже самое? – ухмыльнулся Макс
— Да нет, просто они нам поверили. Было место, было время, и прышло понимание. Их менеджер проекта светится, горит и рвется к звездам. Обожаю таких девчонок. В общем, нам с ней по пути. Предоставим ей лучший батискаф. Думаю, затмим Крафт, проблем не будет.
— Ясно, — порадовался Макс. – Что еще?
— Еще, — Джон почесал затылок. – Ну да, Зоя уволилась.
— Сама? – не поверил Макс.
— Представляешь?
— Нет. Что, правда, сама?
— Правда. Сказала, что нашла себя в другом, – Джон хитро улыбнулся. — Ты его не знаешь?
— Кого?
— Другого. Того, в ком она себя нашла.
— Нет, — теперь понял Макс и рассмеялся. – Ну что ж, в добрый путь. Честно говоря, я никогда не понимал ее до конца. Так это все новости?
— Нет. — Джон набрал воздуха за щеки и резко выдохнул: – Уухх! Самое интересное! Я же нашел того человека. – он радостно потер ладони — Весь интернет перерыл, вышел на провайдеров, подключил хакеров! И нашел !.
— Так, и что? – не понял Макс.
— Как что? Будем на работу его брать! Я же не мог без тебя!?
— Какую работу?
— К нам, ролики пысать! Слоганы, сценарии. Мы сделаем из него первого копирайтера! А потом и арт директора, все может быть! – Джон выкатил восторженные глаза. Как два биллиардных шара, они смели неуверенный взгляд Макса. – Понял?
— Понял, – сдался Макс.
Он давно понял, что в таких вопросах Джону можно доверять. Когда всех коробит от безумности его намерений, когда палец тянется к голове, чтобы покрутить им у виска, когда никто не понимает, не принимает — вот тогда нужно посмотреть во вращающиеся как на раскаленной сковороде глаза босса и согласиться со всем, что он говорит. Полностью довериться. Потому что сумасшедший Джон одержим своим делом. Потому что не важно, что им движет — дух или бес, черный маг или гений. Но он, этот чародей, взирающий сейчас из темной глубины сознания расширенными глазами Джона, обладает собачьим чутьем, и звериной интуицией в зонах бизнес ориентирования.
Много лет назад, этот дар помог сколотить чокнутому иностранцу свою компанию, маленькую тогда еще, хлипкую, как домик дядюшки Тыквы из Чеполино. Позволил выстоять, укрепиться и сделать пристройки. Подобрать блестящую команду. И вот теперь Джон собирается влить в коллектив новой крови, вот так вот, почти в слепую, вырвав из интернета очередного духа, показавшегося ему своим, близким, понятным и полезным для их общего дела.
Вошла Ира с двумя чашками дымящегося чая. Джон любил именно такой чай, горячий, обжигающий. Из-за этой его привычки, Ира в свое время нарекла его Джоном-Драконом.
— Ну, зови! — кокетливо подмигнув, попросил ее Джон.- Кандидата нашего!
— Он что, уже здесь? – искренне удивился Макс.
— Конечно! А что, далеко ходить то не надо, – Джон загадочно ухмыльнулся. – Я сделаю супер предложение.
Макс решил подождать и сфокусировался на своем чае, настойчиво топя в нем кусок лимона. Да, Джон был мастером на сюрпризы.
Через несколько минут на пороге кабинета нарисовалась Света, их дизайнер.
— Привет, Джон. О, Макс и ты тут! — поприветствовала она начальников. — Что-то случилось?
— Нет пока, но вот-вот… – неопределенно ответил Джон и придвинул к ней стул. – Присаживайся.
На какое-то время воцарилась тишина. Макс смотрел на Джона и на Свету. Света смотрела на Джона и Макса. Джон улыбался, как Тиширский кот. Он выдержал паузу, запустил руку в ящик стола и вытащил из него бумаги.
— Это рассказ, – пояснил он. – Извлечен мной, Джоной Брайвером из паутины интернета месяц назад.
Его рука снова удалилась под стол и вернулась с новым трофеем – еще одной стопкой бумаг.
— Это результат моего поыска, – он с гордостью взглянул на бумаги, напоминающие шифровку Штирлица. — И, понимаешь в чем дело? Я ушел в далекие края, за трыдевять земель, в трыдесятое царство — и что!? – его голос, как фейерверк, взмыл вверх, и разразился торжественными нотами. Джон вскочил на ноги. – Моя звезда всегда была рядом, у меня дома, под печкой!
Макс, чувствуя себя глуповато, уставился на Свету. В отличие от него Света казалась более сведуща в данном вопросе. Было видно, что она уже понимает, о чем идет речь, но как-то скованна и растерянна. Джон снова сел на место.
— Почему ты не призналась?! – одновременно сурово и снисходительно потребовал он объяснения. — Я ведь обегал весь офис, стучался в каждую дверь! Распечатка с рассказом всю неделю встречалась в офисе чаще, чем белая бумага для печати!!! Только не ври мне! – по-царски пригрозил он.
Смущенная Света взглянула на Макса, ища в нем поддержки. Макс же, к которому теперь начали пробиваться лучи истины, прищурив один глаз, переваривал про себя удивительное открытие. “Вот она, новая кровь. Кто бы мог подумать!”
— А почему ты молчишь? – пытливо переспросил Джон вдруг изменившимся, обыденным голосом. Вполне миролюбивым, так что все облегченно вздохнули. — Почему не призналась тогда, что ты и являешься автором рассказа?
— А зачем? – только и сказала Света.
— Что значит, зачем? – Вот зачем, дорогуля, я столько времени потратил, чтобы найти и сделать это предложение?
— Какое предложение?
— Руки и сердца! – ухмыльнулся Джон. – Ха-ха! Да нет, — он ободряюще похлопал ее по запястью. – Ну, расслабься, расслабься уже, все хорошо! Очень. — Денег и славы! Вот что я хочу тебе предложить.
— В смысле?
Джон понял, что пора действовать. С этими русскими всегда так, — вопросов больше, чем ответов. Он поднялся на ноги, оперся руками на стол, и заговорил чинно, на публику, будто перед ним был стадион фанатов.
— Я, Джон Брайвер, президент компании Студио Ру, главный член совета директоров и владелец контрольного пакета акций, предлагаю тебе, Светлана Разина, перейти на позицию менеджера по разработкам рекламных концепций и возглавить отдел копирайтеров нашей компании, с повышением заработной платы в тры раза! – он громко выдохнул и опустил свой взгляд под трибуну, на притихших в первом ряду Свету и Макса.
— Ну как? – гордо спросил он.
Света испуганно смотрела на Джона. Макс понимал, как ей сложно. За все время работы здесь Светлане вряд ли посчастливилось оказаться в этом кабинете больше двух, трех раз, она вообще не часто вступала с начальством в контакт. По степени же эмоционального накала встречу с Джоном можно было отнести к встречи с летающей тарелкой. Непосвященным было трудно. Джон настолько шокировал действием, что эффект от всех остальных средств передачи информации, типа слов, происходило с задержкой в несколько минут. Макс вспомнил, как однажды на встрече с клиентом, Джон встал на четвереньки и начал ползать по кабинету, громко лая и виляя задом. Тогда он отстаивал концепцию рекламной компании МТС и пытался донести слушателям, что такое контраст, и как его полезно использовать в рекламе. Кстати, в тот раз они выиграли тендер.
— Я не согласна, – донеслось до Макса и ему показалось, что он упал с дерева. Он изумленно посмотрел на Свету. Джон сел.
— Я не согласна, — немного нервничая, повторила Света и на этот раз сама дотронулась до руки Джона. Даже прикрыла его ладонь своей. Наверное, чтоб он снова не вскочил.
— Понимаете, — Света обвела взглядом обоих. – Ты только не волнуйся, Джон, – она с сожалением взглянула на его по-детски растерянное лицо. — Я ведь не хочу всего этого. Не надо.
— Как не надо? – Макс взял инициативу в свои руки. – Ты точно поняла, что предложил Джон?
— Да, прекрасно, – ее голос звучал увереннее.
— Ну и в чем дело, Свет?
— Дело в том, что я не хочу быть начальником, руководить людьми. Не хочу разрабатывать концепции. Вот и все.
— Тогда что же ты хочешь? – недоуменно спросил Джон.
— Хочу создавать дизайны, продолжать делать то, чем занимаюсь сейчас. Я рисовать люблю. И еще писать книги. Джон, ты же знаешь, — она ласково погладила начальника по руке – Мне нравится мое место, я чувствую себя так комфортно. Правда.
— Бред какой-то, — тихо пробубнил Джон.
— Это не бред, — спокойно отпарировала Света. — Что лучше, быть плохим начальником, или прекрасным дизайнером?
— Начальником лучше – отозвался Джон. — Хотя, если плохим,… — он выглядел уставшим, даже больным. Бедный Джон совершенно не умел скрывать эмоций. Как он вообще смог стать главой компании?
— Ну что ж, молодец! – вступился за Свету Макс. – Не ожидал от тебя. Кремень! Мне одно не понятно. У тебя очевидный талант. Почему бы не подзаработать на нем денег?
— Да я все понимаю, Макс. И я не против подзаработать денег, но только другим способом. Я просто не хочу свой талант посвятить рекламе. Талант – великий дар. Но еще больший дар – умение им распоряжаться, – Света легонько хлопнула по руке увядающего на глазах Джона, он даже вздрогнул от неожиданности, — Вот представь, что тебе досталось наследство от бабушки. Огромный капитал. Ты можешь его пропить, прокутить, построить дом, закопать, поездить по свету, поделить пополам и часть подарить городскому музею, или ничего не делить, а все положить в банк. Наследство может сделать тебя другим человеком, и может погубить. Вот и я, как с наследством, делаю со своим талантом, то, что хочу. Распоряжаюсь им так, так и так. А не этак, как предлагает Джон, или кто-то другой.
Джон обиженно поджал губу. Света очаровательно улыбнулась.
— На самом деле, спасибо вам за предложение. Очень приятно. Только вы тоже поймите меня, ребята.
Они вместе помолчали.
— Я, может быть, пойду тогда? — осторожно попросила она и поднялась с места.
— Иди, иди, — подмигнул ей Макс. – Книжку дашь почитать?
— Конечно, первая часть уже увидела свет, между прочим.
— Я зайду к тебе, покажешь.
Света ушла. Джон положил голову на стол, как на плаху и повернул ее к Максу.
— Я ничего не понимаю в людях, – сказала говорящая голова. — А ты?
— Тоже ничего, – согласился Макс.
Джон закрыл глаза, и Макс понял, что на этом заседание можно считать закрытым. Ему захотелось погладить Джона по голове или поцеловать в темечко, но он не стал. “До чего же у меня классный босс”, – подумал Макс и вышел из кабинета.

Ей почудился шум, когда она стояла на холме, посреди великолепной долины, похожей на страну эльфов. Мир вокруг переливался немыслимыми красками, был подвижен и нетерпелив, лето в долине пришло в разгар. Лиза, как королева бала, наблюдала за этим изобилием и старалась разгадать, куда двигаться дальше. И тогда она услышала шум.
Пожалуй, в нем не было ничего странного, шум был ровен и еле уловим, она даже проигнорировала его сперва. Но что-то в нем вызвало далекую ассоциацию, затерянную, как поляна в лесу. Что-то в природе этого звука, знакомое только ей, неповторимое и особенное.
Она постаралась уловить, откуда исходит звук, и спустилась с холма. Шум тут же пропал и Лиза поспешила вернуться на место. Тогда она спустилась с противоположного склона. Здесь шум был, даже усилился, и Лиза двинулась навстречу ему.
Долина продолжать наряжаться в карнавальные цвета. Туман под ее ногами бурлил весенними переливами. Два шикарных золотых облака обогнали Лизу, оставляя за собой шлейф из искрящийся брызг. Горизонт взрывался зарницами, желтые звезды падали дождем и таяли в пурпурной дымке.
Шум нарастал, но Лиза не могла вспомнить, где раньше могла слышать его. Она продвигалась дальше, вперед, куда стекались краски, в самое сердце долины. Ветер усилился и приобрел изумрудный оттенок. В его порыве она ощутила присутствие влаги, запах жизни. Ревущий восторг охватил ее целиком. Шум. Конечно, она узнала его. Так шумит море, набегая на берег, таким голосом разговаривает прибой.
— Море, – произнесла Лиза. — Я нашла. Здесь, в долине, я нашла тебя.
Облака рассыпались в яркое множество конфетти. Туман под ногами распался на разноцветные пятна, похожие на проталины. Лиза бежала по ним, на усиливающийся прибой, за летящим ветром. Ее переполняло счастье, она оторвалась от холма и взмыла вверх. Долина пронеслась под ней, сокрушая калейдоскопом цветов. Как чайка, она теперь всеми силами стремилась к морю, потому что чувствовала — там ее дом. Навстречу хлынул воздух, чистейший, морской. Боже, как она соскучилась по его волнующему аромату, самому прекрасному из всех ароматов мира.
И тогда перед ней раскинулось море. Она замерла, пораженная его величием, и тихонько спустилась вниз. Море было для нее входом в долину, оно же стало и выходом. Как она не догадалась раньше?
Лиза шла ему навстречу, медленно ступая по влажному песку, благодарная за проснувшееся ощущение быть и осязать.
У самой кромки воды она остановилась. Цвета вокруг притупились, пропала их яркость и острота, они приобретали естественную красоту и несли в себе привычное спокойствие. Тихо колыхались синие волны, украшенные белыми венками пены. Блаженный закат ронял на воду розовые лучи. Лиза почувствовала небывалую легкость, свободу и волю к жизни.
Она смотрела на море, а море смотрело на нее. Они были равны. Они были частью друг друга. Она доверяла ему, как себе. Она хотела туда. Она шла домой. Она возжелала жизнь.
Лиза ступила в воду и двинулась навстречу горизонту.

Макс ковырялся в кастрюле с пельменями, пытаясь добыть себе еды. В воде мутного цвета плавали ошметки теста. Большой дырявой ложкой, он вылавливал их и складывал в одну тарелку, а поднятые со дна комочки мяса – в другую.
Макс очень любил пельмени и хотел устроить сегодня праздничный ужин, просто так, для себя, чтобы ознаменовать открытие новой рабочей эстакады. Но каждый раз с пельменями происходила одна и та же печальная история, — Макс забывал их вовремя помешать, и они рассаживались на стенки и дно кастрюли, прилипнув, как моллюски к причалу. На этот раз Макса отвлек телефонный звонок, он заболтался с приятелем и напрочь забыл о своих поварских обязательствах. Он нащупал на дне последнего утопленника, усадил его в спасательную ложку и вытащил на сушу. Было обидно, что идея о праздничном ужине провалилась. В дверь позвонили, и он рассержено швырнул ложку. — Достали! – выругался Макс. Пока он шел к двери, на джинсах обнаружилось жирное пятно, на ходу он кулаком ударил по стене. – Черт!
Макс резко открыл дверь. На пороге стояла Лиза. Макс закрыл дверь. Нагнулся, схватился рукой за сердце и резко выдохнул. Легче не стало. Он молниеносно вспомнил свое недавнее видение. Ну вот, а теперь она. В виске пульсировал нерв, и еще одна мысль – “это не горячка, я серьезно болен”.
Он разогнулся и набрал воздух в легкие. Навалилась усталость и обреченная тоска. Ну вот и все. Сорвало-таки башню окончательно. Не устоял. Еще один звонок пригвоздил его к стене. Дверь открыть он больше не решался, но дверь открылась сама, и в коридор вошла Лиза. Она молча прислонилась к противоположной стене, и теперь стояла напротив Макса.
Его сердце сжимала боль. Лиза была такой красивой. Самой обычной, но необыкновенно красивой, потому что казалась совсем живой. Он смотрел на нее, не отрываясь, он так соскучился, он даже не представлял насколько. Теперь он был согласен болеть дальше, совсем сойти с ума, лишь бы подольше оставаться с ней.
Ее ресницы дрогнули, и глаза оживились. Улыбка тронула губы.
“Ничего себе,” — подумал Макс. – “Разве они так могут?”
— Макс, это я. Ты не волнуйся, ладно? – она оценивающее посмотрела на него. — Я выжила, спаслась, понимаешь? Я вернулась.
Но к Максу еще не вернулась способность говорить, и он продолжал стоять, неподвижно упираясь в стену и радуясь тому, что эта стена есть. В противном случае, его спину давно бы подпирал пол.
Он немного стал привыкать к девушке напротив, явившейся с того света.
Макс заметил, что она дышит, и слегка шевелит головой. И что на щеках ее играет румянец, все верно, на улице ведь такой мороз. Она медленно подняла руку и заправила за ухо спадающую прядь волос. В тот же миг он узнал ее. Это был Лизин жест, точно.
— Ты? – хрипло сказал он.
— Я, – улыбнулась она и перешла на его сторону коридора.
Он дотронулся до ее плеча, осторожно, будто боялся, что она растает, как Снегурочка. Лиза не растаяла. Он ощутил ее дыхание и разглядел снежинки на ее ресницах. Он провел рукой по ее волосам, и все тот час вернулось, встало на свои места, все стало понятно, и он, наконец, поверил, но не было сил закричать, даже прошептать ее имя, он прижал ее к себе, и молча гладил одеревеневшими пальцами ее шелковые русые волосы.
В тот день в его дом ввалилось счастье. Не предупредив, просто ввалилось, распахнув все двери и окна, ворвалось вместе со светом, солнцем и праздником, пронеслось по комнатам, плюхнулось в кресло и деловито сообщило: — Ну вот, прибыло. Заносите чемоданы.
И длинный шлейф из начищенный улыбчивых швейцаров наводнили дом, заполонив его чемоданами и сундуками, набитыми до отказа множеством сокровищ, чудес, радостей и всяческих побед. Щедрой рукой счастье выгружало все это, приговаривая: — Вот и это примерьте. Так… Хорошо, Вам это очень к лицу. И это тоже. Нравится? Берите, не стесняйтесь.
Ошарашенный Макс стоял растерянно, пытаясь примерить взглядом эту груду прекрасных вещей, которые неизменно приходят в жизнь сразу за приходом самой главной удачи, не смея осознать, что все это теперь его, что кошмары, одиночество позади и что можно расслабиться, вздохнуть воздуха с волшебным ароматом спокойствия, счастья и Лизиных волос.

Они проговорили всю ночь. Лиза рассказала необыкновенную историю своего спасения, про какого то чудотворца, обнаружившего ее на берегу, и про то, как он лечил ее шаманскими методами, и спас жизнь. В лучших традиция голливудского кино. Макс верил каждому ее слову.
Она сказала, что тот шаман показал ей новый мир и научил жить по-другому. Макс ничего толком не понял, но заметил, что она действительно сильно изменилась.
Лиза сварила еще одну пачку пельменей, и они устроили праздничный ужин. Она сказала, что никто еще не знает о ее возвращении, и что она специально вернулась к Максу, потому что у Макса – молодые железные нервы. И еще потому, что она хорошо к нему относится, и считает его другом. И еще почему то. Макс снова прижал ее к себе, а она положила голову ему на плечо. Первый раз в жизни.
Лиза призналась, что никогда не пробовала таких вкусных пельменей, и они сварили еще одну пачку.
Она сказала, что необходимо разработать самый безобидный план ее воскресения для родственников. Чтобы уберечь их от шока. Особенно родителей. Макс пообещал, что поможет и все сделает как надо.
Она объявила, что к мужу больше не вернется. Он снова обнял ее.
Лиза предложила выйти на улицу и купить сыра Альтернами, потому что страшно по ним соскучилась. По улицам и по сыру. Макс натянул на нее свой зимний свитер, обмотал шарфом, и они вышли из дома.
Он рассказал ей про Кузьмича, и про то, какой он классный парень. И еще про друзей с винзавода. Он не был уверен, что она слышат его, потому что Лиза постоянно прыгала или кружилась, и ловила снежные хлопья.
Они вернулись домой, порезали сыр, открыли бутылку вина и зажгли свечи. Макс поведал ей все, что случилось в ее отсутствие, рассказал про гениальную Свету, и показал ей картину художника. Лиза заплакала, потому что вспомнила себя другой. И сказала, что больше такого не будет.
Она заснула в кресле, пока он вылавливал очередную пачку пельменей, которые к его удивлению не прилипли и даже не потеряли форму.
Макс накрыл ее пледом, придвинул другое кресло и заснул здесь же, рядом, взяв за руку, чтобы больше ее не унес никакой ураган.
Они проспали половину следующего дня, и, проснувшись, пожарили пельмени, сваренные накануне.
Лиза сказала, что безумно соскучилась по родителям и сыну, и попросила к ним отвезти. Как-нибудь аккуратно. Макс ответил, что знает как. И что начать надо с Вани, который никому не поверил, и все время ждал свою маму. И еще ждал звонка от Макса, которому доверял.
Он набрал номер и попросил к телефону Ванечку. Это был самый счастливый звонок в его жизни. Они поговорили, как мужчина с мужчиной. Лиза все это время нетерпеливо прыгала по близости на одной ноге и закрывала себе рот ладонью.
Они быстро собрались и вышли на улицу.
Новый день ослепил светом глаза, они улыбнулись друг другу и шагнули ему навстречу.

………………………………………………………………………………………………
Денис и Нина шли по таявшему тротуару, между ними болталась Ксеня, то и дело прося покачать. Они брали ее за руки, разбегались, и Ксеня с писком взлетала над асфальтом. Солнце пекло необычно ярко для этого периода.
До Нового года оставалось несколько дней, но зима, выбесившись накануне, не приберегла и чуток снега для праздничной Москвы. Народ недоумевал, встречать Новый Год без снега в России было также грустно, как день Благодаренья без индейки в Америке. Каждый вечер, во время сводки погоды вся средняя полоса просила у комментатора мороза и снега. Комментатор делал вид, что ничего не понимает, нагло улыбался и обещал оттепель и солнце. Люди перед телевизорами хором плевались, ругалась и кляли Гидромецентр на чем свет стоит. Как обычно.
Ксеня теперь жила с ними. Денис полностью взял на себя оформление, и за это Нина была ему бесконечно благодарна, потому что сама она, уткнувшись в несметное количество препятствий, связанных с усыновлением, не была уверенна, что дошла бы до финиша, сохранив и десять процентов своих нервов. “Утвердить кандидатуру для полета в космос легче, чем усыновить ребенка в России,” — думала Нина, когда смотрела на кипу справок, выписок и документов, собираемых Денисом. Бумажек становилось больше, папка становились туже, и, казалось, нет этому конца и края.
За последнее время Нина многое узнала про детей. Выяснила, что у них есть режим, и его лучше соблюдать, потому что, пропустив даже такую мелочь, как дневной сон, при наступлении сумерек дети превращаются в вампиров. Даже страшнее. Поняла, что детей нужно кормить, и не только чипсами и пиццой, а чем-нибудь посущественней, иначе у них болят животы и портится настроение. Детей надо одевать, выгуливать, показывать врачам, укладывать спать и придумывать им сказки, потому что все остальные они знают наизусть. С каждым днем к списку “надо”, прибавлялся один, а то и два пункта.
На новом пополнении списка “постоянно играть” Нина не выдержала, и сильно разнервничалась. Они даже поссорились с Ксеней и разошлись по разным комнатам. Нина покурила на кухне, взяла себя в руки и отправилась к двери Ксениного штаба, чтобы подсмотреть за ней в щелочку. Ксеня сидела на полу, раскачиваясь из стороны в сторону, как индийский йог, и успокаивала своего деревянного Буратино, гладя по лысой голове – “ладно, ладно” — приговаривала она. – “будет тебе, ну все”. Горячая волна поднялась внутри Нины и внесла ее в комнату. Она схватила на руки обоих йогов, перетащила на диван и целовала их попеременно в макушку, то Ксенечку, то ее лысого друга.
В тот момент Нина начала понимать, что есть еще одно важное “надо”, благодаря которому все остальные переходят из череды обязательств в одну бесконечную радость. Детей надо любить. Ключ к разгадке был у Нины в руке, и с каждым днем она сжимала его все сильнее.
Они с Денисом расписались. Сначала он схитрил, заявив, что наличие полноценной семьи крайне благотворно скажется на течении процесса удочерения, и настоятельно порекомендовал создать новую ячейку общества. Нина залезла в интернет и все выяснила. С одинаковым шансом ребенка могли взять как полноценные семьи, так и одинокие родители.
Замуж выйти она все-таки согласилась. По многим причинам. Потому что давно прикипела к Дену и чувствовала в нем опору, потому что он классно относился к Ксении и умел вкусно готовить, потому что глядя на него, она так часто видела свое отражение, и еще почему то… в чем она себе до конца не хотела признаваться. Пока. И еще потому что ее женская интуиция говорила “да”. – “Да?” – переспрашивала Нина. – “Точно,” – снова кивала та. – “Ты уверенна?” – “Не сомневайся. “ Нина сомневалась, но мысли постоянно заворачивали к Дену. “Бестужева Нина”, — как бы невзначай примеряла она его фамилию. – “Вроде ничего.” — “Здорово” – подключалась интуиция. — “Лигарина Нина”, – укладывала она на другую чашу весов свою фамилию. – “Тоже хорошо”. — “А Бестужева лучше,” – говорила интуиция.
Нина решилась ночью. Она проснулась и долго ворочалась, задавая уже привычные вопросы своей внутренней собеседнице. Но интуиция беспробудно спала. Или делала вид. В общем, ответов больше не поступало. И вот когда сомнения в Нининой голове разбухли до невероятных размеров и заняли площадь большую, чем дворец Советов, Нина тронула Дена за плечо. – “Угу”, – промычал он. – “Ден, ты спишь?” – задала она самый глупый вопрос, адресованный спящему человеку,. – “Угу”, – снова промычал он. – “Ден, ты еще хочешь взять меня в жены?” – “Угу”, — подтвердил Денис. – “Так давай завтра распишемся?” – “Ммм…”, – сказал он невнятно и повернулся на другой бок. Она так и не поняла, согласен он или нет. Может передумал?
Утром Денис проснулся, как ни в чем не бывало, оделся, побрился и позвонил в загс.
— Девушка, расписать сможете сегодня? – услышала Нина.
В трубке прозвучало убедительное нет, и Денис тут же позвонил по другому номеру.
В дверях появилась босоногая Ксеня в пижаме и что-то защебетала своим воробьиным голоском. Денис потрепал ее по волосам, и ушел в другую комнату. Он вернулся на кухню, когда Ксеня и Нина хрустели тостами.
— Ну что, девочки, – провозгласил он. — Объявляю нас одной семьей! Осталось уладить формальности. Сегодня на Нине женюсь, а через неделю уже тебя пропишем, Ксень. А еще через неделю повезу вас в Египет, на праздник солнца и любви.
— Ураа!! – вскочила Ксеня и запрыгала, как чертенок на пружине. Вид у нее был такой счастливый, что Нина тоже вскочила и начала прыгать, подражая девочке. – Ура!! – закричал и Ден, и схватил их обоих на руки. Ура! — еще долго слышали дружный возглас соседи.
Панкрат пропал сразу после поминок. Это было невероятно, потому что его действительно нигде не было. Нина с Денисом развернули масштабные поиски. Заглядывали под диваны, проверяли шкафы, спрашивали соседей. Они не могли поверить, что огромный черный козел мог бесследно испариться. Из городской квартиры, в разгар зимы.
— Куда он делся? – пытали они Ксенечку, отчаявшись найти бедное животное.
— Улетел, – беспечно улыбалась она. — В жаркие страны.
— Ксень, давай серьезно. – терпеливо объяснял Денис. — Ты ведь понимаешь, оказавшись на улице, в одиночестве, с ним может случиться беда.
— Нет, — не верила Ксеня. – С ним все в порядке. Я знаю.
Дальше этого “я знаю” поиски не продвинулись. В конце концов, им пришлось смириться с первым детским секретом, в который упорно не посвящали взрослых. “Ладно,” — решил, наконец, Денис. – “ Главное, что ребенок не переживает. Все-таки это ее козел. Хотя все его очень любили”.
Нина так и не поняла, как Денис разобрался с Ксениной теткой. Сам он не кололся, как она не старалась. Но Нина догадывалась, что вопрос был улажен деньгами. Тетка вернула комод на место, на мебель больше не покушалась, и последний раз мельком заглянула к ним накрашенная, отглаженная, пошепталась с Денисом в комнате и укатила в свой Краснодар. Денис сказал, что навсегда. Он также сказал, что квартира будет ждать Ксениного совершеннолетия, пока она не вступит в собственность. Еще он сообщил, что в грядущем году их ждет большой переезд. Строительство дома, в котором он давно выкупил свою квартиру подходило к концу. Похоже, ее муж был полон сюрпризов.
Смеялось солнце, Денис с Ниной шли по таявшему тротуару, и их общий ребенок болтался как вермишель, держа их за руки. Еще пол года назад Нина проходила по этой улице со Стасом, и все было по другому. Даже солнце светило не так. Кто бы мог подумать…
Она подумала и сразу забыла об этом, потому что Ксеня прыгнула в лужу и забрызгала штанину до колен.
Но такая неприятность не сильно расстроила их, они уже были научены, и давно держали в багажнике сменную одежду, Ксенины джинсы и колготки. И даже трусы. Они были ко всему готовы, на самом деле.

Вот уже несколько минут Стас смотрел себе в глаза. Обычно он не долго задерживался у зеркала, но сейчас, поймав свой собственный пустой взгляд, он остановился на нем и долго пристально изучал. Как изменился он за последнее время, охладел, опустел и стал старше. Веселый беззаботный Стас, прикольный, отвязный, “видавший многое”, легкий на подъем, любимец девочек и фортуны. Так он сам о себе думал, и это зеркало еще помнит его таким.
Стас криво улыбнулся: — Ну, что, дружище, добро пожаловать в жизнь, – сказал он вслух. — Говорят, она бывает и такой. На этот раз зацепило. Нина, Нина…
При мысли о ней внутри по привычке что-то резануло, правда, холодное оружие на этот раз заметно пообтупилось, и боль показалась не такой пронзающей. Великая аксиома времени очередной раз доказывала свою справедливость. — Время лечит – произнес он, — придется тебе и в это поверить — время вылечит.
Он снял со щеки ресницу и положил на палец. “Нужно загадать желание, как в детстве. Закрыть глаза, набрать воздуха, дунуть, и, если получится, желание сбудется”.
Стас закрыл глаза. “Все, что я хочу, чтобы Нина вернулась”, – моментально пронеслось в голове . “Ты же знаешь, что это невозможно”, – подсказал кто-то. – “И ты же знаешь, что это не правильно”.
Стас посмотрел на ресницу. Что за детские игры? Почему то сегодня верилось, что если удастся смахнуть ее с пальца, желание обязательно сбудется. Он зажмурил глаза, набрал побольше воздуха в легкие и изо всех сил дунул.
“Пусть у Нины все будет хорошо. Пусть она будет счастлива”.

Гад прислонился к перилам крыльца и задумчиво наблюдал, как мужичок в дерюжной тужурке с удовольствием затягивается папироской. Мужичок улыбнулся ему с доброй хитрецой.
— Она ушла?
— Да, она ушла, – вздохнул Гад. — Это невероятно, она ушла из долины.
— Я предупреждал тебя, все может получиться не так, как ты предполагал.
— Но почему, ведь там так хорошо! Там легко, нет слез, нет проблем и боли.
— Ты прав, – согласился мужичок. — Но там ты получаешь все. А здесь это все надо получить.
— Там так красиво. Она сама говорила. Груды облаков, как в горах.
— В горах еще пахнет горами. Палит солнце. Свистит ветер. Парят птицы. И ты готов все отдать, чтобы тоже иметь крылья и устремиться за ними.
— Но у нее были крылья!. Она могла летать!
— Да, в долине это возможно. Именно поэтому и не так важно. Не ужели ты еще не понял? – мужичок затушил бычок в банку из-под гуталина. — Говорят, люди не умеют ценить того, что имеют. Конечно. Потому что не умеют иметь. Они умеют искать, стремиться, ошибаться, чтобы потом опять искать. — Они говорят, что для счастья нужна стабильность. В переводе на их язык — машина, квартира, работа, муж, ребенок. И со знаком хороший. Я видел много людей, обладающих этим, но они были несчастны.
— Что же им нужно?
— Для счастья нужна мечта, Гад. Мечта, как батарейка дает энергию. Освещает путь и наполняет его смыслом. Мечта одолевает уныние, преображает серость. Это великая сила! Мечта, как деликатес, придает жизни особый вкус и приносит истинное наслажденье. Самое интересное, что мечту ведь тоже надо найти. Не всем она дается просто так.
— Тогда почему Лиза согласилась прийти в долину?
— Она думала, то, что ты предложил, и есть ее мечта. Но это не так. Мечта у нее другая. Она поняла это и вернулась. Заметь, у нее получилось вернуться! Ты многих знал, кому это удалось?
— Знал одного товарища, – с легкой иронией заметил Гад.
— Ну, это отдельная история.
— Верно, но.. Но ведь рано или поздно она окажется в долине? – Гад снова вернулся к Лизе.
— Да, когда-нибудь, но не сейчас. Когда придет время. Тогда ты будешь уже другим. – Да и ей многое предстоит пережить. И ты же знаешь, что долина – не конечный пункт назначения. – мужичок спустился со ступеньки, достал из-под крыльца кочергу и по-хозяйски счистил с сапога прилипшую грязь.
— Она даже не попрощалась со мной, – грустно заметил Гад.
— Это единственное, о чем она сожалеет, на самом деле. А ты напиши ей. Она ведь и сама собирается.
— Ты думаешь? – неуверенно спросил Гад.
— Знаю, — мужик весело ему подмигнул. – Ну, бывай, я пошел. Мне еще масло в машине поменять надо. И к соседке заглянуть, Варваре, у нее дверь с петель сорвало.
Он извлек из-под батареи замусоленную тряпочку и отошел от крыльца.
Гад еще долго стоял и наблюдал, как он, чуть прихрамывая, несколько раз пересек двор, что-то озабоченно бормоча себе под нос. К нему подошла собака, и он потрепал ее по густой шерсти.
Гад смотрел на него и наполнялся радостью, что происходило каждый раз после встречи с этим щуплым мужичком, на фоне перепаханных грядок с морковкой и кустов смородины. В кирзовых сапогах, аккуратно латаной рубахе и в кепке, под которой было спрятано столько света, что хватило бы, чтобы их солнце показалось в сравнение с ним мерцающей свечой.
Мужичок зашел в сарай, погремел там чем-то, появился с ящиком инструментов в руках, и побрел к своей старенькой Ниве, в капоте которой и скрылся от глаз Гада.

Неделю спустя Лиза написала Гаду.
— Я хочу попрощаться. И поблагодарить за то, что ты столько сделал для меня. Прости, что я так скоропостижно исчезла.
— Но почему, Лиз? Почему ты решила уйти?
— Я соскучилась по солнышку – просто ответила она. — Знаешь, я согласна с Панкратом. Когда ты знаешь, что хочешь, все становится так просто! Хочешь яблоко – ступай в сад. Пришел в сад, отыщи яблоню. Обнаружил яблоню, протяни руку и сорви. Или подожди, может не сезон. Но если ты действительно хочешь яблоко, так, что чувствуешь его сок у себя во рту, рано или поздно — лето наступит, яблоко созреет, и ты получишь его. Мне кажется, я знаю, какое яблоко хочу. И больше не пойду искать его в сосновый лес. — Вот, что я пока поняла, Гад, с твоей помощью и с помощью долины. Я знаю, это лишь крупица вселенского знания, но для меня, это очень много. Спасибо. Поклонись, пожалуйста, розовым облакам, передай привет сиреневому ветру. И пообещай, что не будешь на меня сердиться.
— Ты же замечала, в долине сложно сердиться, — сказал Гад. — Полутона. Помнишь? Но, даже принимая это во внимание, я скучаю по тебе, Лиз. Скучаю – чистое чувство, – заметил он.
— Я тоже скучаю – ответила Лиза. По тебе и по долине. — Расскажи мне что-нибудь о вашей жизни. Я храню ее, как дивный сон.
— Могу рассказать, но я ведь вижу ее своими глазами.
— Ну а Панкрат, он вернулся? Твоими глазами?
— Вернулся. Но ты же знаешь его. Теперь это ненасытное существо решило, что не реализуется здесь целиком. Нет выхода его неутолимой козлиной энергии с человеческим размахом. Он твердо решил бороться за свое место под солнцем. Ну а если он что-то решит… Сказать до кого он добрался? Если бы ты еще знала как. Долгая история, но, в общем, как обычно, напролом, но с использованием его фирменных козлиных хитростей. Изъявил свою просьбу. Вел себя безобразно, дерзко я бы даже сказал. Но что-то мне подсказывает, что у него получится. Ты же знаешь, просящему дано будет. Так что я не удивлюсь, если однажды где-то на самом краешке земли появится племя этих чудовищ, возглавляемых черным вождем Панкратом.
— Я очень надеюсь на это. – улыбнулась между строк Лиза. – Спасибо, Гад.
— До свиданья, Лиз. Будь умницей и ничего больше не бойся.
— До свиданья.
— И помни. Что бы не случилось, все во имя любви. Что бы ты не делала, это ради любви, чему бы ты не училась, ты учишься любви. Ты же все это знаешь сама. Как не труден твой путь, он усеян цветами. Как не петляет дорога, она ведет в розовую долину. Когда ты перешагнешь через все камни, и соберешь все цветы, мы снова встретимся.
Больше они не писали друг другу.

Дизайнер Света допечатала абзац, поднялась в самый верх файла и вписала название. Если меня с вами нет. Книга 2.
За спиной стоял Джон.
— Дописала?
— Так точно, босс.
— Это продолжение первой книги? Я только ее закончил. Дашь почитать новую?.
— Дам.
— Автограф тоже дашь?
— Конечно, ты же соучастник, – улыбнулась Света, и света в комнате стало больше.
— Скажи, — поинтересовался Джон, — почему ты всегда так хорошо выглядишь?
— Я принимаю постоянный допинг, Джон. — Мне нравится моя работа. И я нашла дело, которое люблю.
— Меня тоже колбасьит от того, что я делаю, – Джон радостно хлопнул ее по плечу.
— Я знаю, – поддержала его Света.
— Значит я счастливый человек! Ха-ха! – он запрокинул голову и заржал во все горло. — Вот так вот!

Рейс Сочи – Москва совершил посадку в аэропорту Шереметьево – Экипаж самолета прощается с вами. Счастливого пути.
Лиза возвращалась из командировки. Дела с винзаводом продвигались бешенными темпами, выход продукта на рынок обещал стать событием года. Джон не мог нарадоваться этому проекту.
Она не стала брать такси, а села в полупустой аэропортовский автобус. За окном была ночь, плясали фонари, а в теплом просторном салоне играла потрясающая музыка.
Лиза долго гадала, где могла слышать ее раньше, и вдруг поняла. Тогда, преодолевая коридор между долиной и землей, она прочитала этот мотив на оборванном листе с нотами, кружившем вместе с ней и снежинками, а потом соскользнувшем на балкон.
Она попыталась представить, как эта музыка могла найти дорогу к людям. Возможно, листок обнаружил старый композитор, на балкон которому он слетел той ночью, и тот, плененный мелодией, разыскал молодого автора, и дал произведению жизнь.
Или автор был стар, одинок и не признан. И может быть, даже, давно покинул мир, но этот листок, как обрывок души, выскользнул из небытия и неизвестности, пробился сквозь толщу пространств и пришел к людям. Теперь она могла в это поверить.
Но, на самом то деле, все было не так, и не этак. Совсем по-другому. И она вряд ли точно предскажет его судьбу.
Лиза попрощалась со своими фантазиями, чтобы насладиться прекрасной музыкой, и закрыла глаза.
Музыка порхала стайкой бабочек над ромашковым полем, кружилась весенним ветром в утренних грезах, плела невесомое кружево из солнечных нитей, пробежалась босиком по розовой долине, взмыла ввысь и, обрушившись с высоты, разлеталась белоснежными птицами в вечном стремлении к свободе. А потом она скатилась звездой, замерла в сердце, и разлилась теплыми слезами на ее щеках. Музыка была совершенной и единственно верной на тот момент.
Если вы захотите, то обязательно услышите ее тоже.