И плакали в Париже ивы…..(новелла).

И плакали в Париже ивы…..

И в который раз, он проснулся от собственного крика. Не включая света, нащупал на тумбочке папиросы, прикурил, и не торопясь, без всякого удовольствия, вдыхал в себя, безвкусный в темноте, горячий табачный дым, роняя пепел себе на грудь. Наволочка под его головой, холодила влажными пятнами.
-.Опять во сне плакал – понял он, и на душе стало еще гаже. Сквозь паутину тонких, с бахромою штор, изредка проносились желтые блики фар полночных авто, наверное, такси. Не смотря на поздний час, большой, старинный, веселый город не спал. Где- то играла музыка, с соседнего бульвара раздавался испорченный женский смех. На том берегу Сены, в вязком речном тумане, задыхаясь, тонула трель свистка полисмена. Хотя из его окна, Эйфелева башня была и не видна, но присутствие ее ощущалась по всему. И по более бледному мраку за окном справа, и по тонкому, еле слышному через приоткрытое окно журчанию воздуха сквозь ее переплетения, и по неуловимому запаху железа.
Владимир ненавидел Париж. Ненавидел его хитросплетения узких улиц, звонкую оранжевость черепиц, истертую мостовую со следами многовековых нечистот на ней, и как ему казалось, показную веселость и беспечность Парижан.
-Ладно бы еще весна, когда город утопал в соцветиях каштанов и сирени, но лето в Париже, с его жарой и пылью на листьях деревьев, с приторно пахнувших, разомлевших на солнце роз, и горячим паром от поливаемых дворниками водой мостовых просто непереносимо.
Любой провинциальный городишко в России, Рязань та же, и то много приглядней, чем этот самый Париж.
А дворники? Да разве ж это дворники? Дворник в Москве, как правило, татарин- особа важная. Зимой и летом в валенках, при бляхе. Летом с метлой, а зимой с большой, фанерной, обитой жестью лопатой. Он знает всех жильцов в лицо, здоровается важно, согласно рангу. С кем – то просто пробормочет что-то по-своему, по-бусурмански, значит с того и так довольно, а кому – то и поклон отвесит, о здоровье справится, последние Московские новости расскажет. А здесь, что? Не дворники, так, одна насмешка…..
Владимир еще поворчал что – то неразборчиво, и вновь провалился в густую вязкую дрему. И вновь ему приснился тот цветущий май, пригород Варшавы, его родной полк, и первая, газовая атака германцев.
Словно в замедленных кадрах синематографа, широко раскрыв рот, с искаженным от ужаса лицом и слезящимися глазами, проплыл мимо Владимира его давешний противник в делах амурных подпоручик Володарский, красавец и кокаинист, вслед за ним, в кровь, раздирая кожу лиц, в подтеках желчной рвоты на расхристанных мундирах со звенящими на бегу Георгиями, появились и рядовые. Лошади, падающие на бегу без внешних следов поражения, и все это на фоне бесконечных, цветущих, вишневых садов.
-Газы! Газы!- кричал ползающий по молодой траве, ослепший пожилой полковник Мотовилов, и казалось, что вместе с криком, из его рта вырывалась окрашенная кровавой слюной и блевотиной, так и не понятая никем горемычная Русская душа.
– Бред, Бред, бред!- кричал и сам Владимир лежащий на скомканных, мокрых от холодного пота простынях в Париже и одновременно скользкой от росы травы под Варшавой. А тело его, уже не подчинялось отупевшему от ужаса разуму, и лишь молодые, моментально реагирующие на малейший импульс подсознательного приказа мозга мышцы, бросили его с головой в высокую, навозную кучу. Острая вонь прокисшей мочи животных попала в легкие, и там взорвалась нестерпимой, брезгливой болью.
-Наверх, наверх, наверх! – кричал в нем человек, созданный по образу и подобию.
– В низ, в низ, в низ! Рычало в нем озлобленное животное, желающие выжить любой ценой.
……. В полной тишине по полю, среди вповалку лежащих трупов людей и лошадей, полз почти ослепший, с сожженной кожей лица и обожженными ядом испражнений легкими, обессиленный, но все-таки живой человек, поручик Российской армии Владимир Бессонов. Полз неизвестно куда, лишь бы подальше от этого места, казалось насквозь пропахшего смертоносным газом и коровьим дерьмом.
А уже через четверть часа, первая весенняя гроза, прибила к земле, растворив в своих струях последние остатки шевелившегося понизу газового облака, смыла с ползущего остатки навозной жижи и лоскуты сожженной кожи лица….
– Господин Вольдемар! Господин Вольдемар! Вы Дома? Откройте. Это я Серж. Мы с вами вчера созванивались. Господин Вольдемар…..
Бессонов поднялся, накинул просторный велюровый халат, и отчетливо матерясь, подошел к двери.
Расторопный и услужливый консьерж, Серж Ролан, быстро тараторя, сообщил, что поиски свои он закончил, как ему, кажется, очень удачно. Девушка и впрямь очень похожа на предоставленный месье Бессоновым фотоснимок, и к тому же она хороша как домохозяйка, по крайней мере, так говорят о ней многочисленные рекомендации.
– Хорошо, хорошо – проворчал вымотанный ночными кошмарами Владимир, по привычке пряча нижнюю часть своего изуродованного лица в воротник халата.
-Пусть завтра к восьми утра и подходит. Я буду ждать. А рекомендации мне не нужны, я вам полностью доверяю.
Бессонов вложил щедрые чаевые в карман куртки портье и, переходя на русский проговорил, быть может и не вполне справедливо, закрывая за собой дверь.
– Консьерж, а туда же, еле-еле брезгливость скрывает. Улыбочки свои строит. Даааа господа, это вам не Россия.
Вот уже почти год, как Бессонов жил в этой квартире. Не многолюдный переулок, замощенный полу стертой брусчаткой, чем-то напоминал ему родной Арбат, а не многочисленные соседи по дому, казалось, вообще не обращали внимания на молодого человека с прекрасной выправкой, и красно- бугристым лицом.
Но единственным местом в Париже, где Бессонов чувствовал себя действительно хорошо, был спуск к Сене в двух кварталах от его дома. Гранит берегов там заканчивался, и три широких, вечно влажных ступени, вели к самой воде, свинцово – серой, сквозь которую с трудом виднелось колыхание шелковистых водорослей.
Неизвестно каким ветром, занесло сюда, эти три семечка ивы, но тем ни менее занесло, и они, как ни странно проросли в забитой пылью и грязью щели между плитами серого гранита пологих ступеней. Три причудливо изогнутые ивы, в рост человека, опустили тонкие плети своих веток, унизанных узкими листьями почти до самой воды. И когда, в непогоду, Сена с недовольным гулом бросала свои волны на набережную, и капли их, этих расплющенных о безжалостный гранит волн, попадали на ивовые листья, создавалось, нереальное по своей правдоподобности ощущение, что деревья плачут.
Три русских деревца, плакали на берегу французской реки.
Владимир очень любил приходить сюда. Особенно осенью, в непогоду, когда холодный дождь клеил на мостовую плоские, мокрые листья солнечного спектра, и они одуряющее пахли Родиной, далекой и чужой, залитой кровью и уставшей от бесконечных воззваний и лозунгов.
В калошах, с зонтиком, с мольбертом, приходил он к этим трем ивам, и писал, писал до одури, до полного душевного опустошения. Но не эти, причесанные пейзажи Европы, а деревушки, забытые Богом, полустанки, утопающие в молочном тумане, пустынные Московские дворики. Писал быстро, удачно, по памяти….
Она пришла ровно в восемь. Пакет с принесенными ей рекомендательными письмами, Владимир, не читая, бросил в камин и сев в кресло напротив стал молча ее разглядывать.
Консьерж был прав. Она необычайно походила на ту, единственную женщину, ради которой он мог бы остаться там, в России, если бы она только этого пожелала.
Такой же высокий лоб, тонкий, иконописный нос и слегка удлиненные глаза, зеленоватые, похожие на спелый крыжовник. И такая же матовая смуглость кожи.
– Боже – подумал он – Да разве ж может природа создать такое? Два одинаковых лица. Две одинаковых фигурки. Разве, что та, оставшаяся в Первопрестольной, пожалуй, несколько повыше….
– Как вас зовут, мадам, мадемуазель? – спросил Охрипшим голосом Бессонов.
– Мадемуазель Хелен, месье – ответила она, так же в упор, разглядывая его обезображенное лицо.
Его бросило в краску.
– Как, и она Елена? Да за чем же мне такое? За что? Простое совпадение, или Господь дает еще один шанс?
– Мадемуазель Хелен. Я художник. Мне иногда требуется модель для работы. Кроме всего прочего, необходимо поддерживать в доме порядок, и готовить кое какую еду. Хотя в последнем, я не привередлив. Жить вам придется здесь, в соседней от мастерской комнате. Если вас устроит подобные условия, назовите стоимость ваших услуг, и я уверен, что мы поладим – Бессонов неожиданно робко и с надеждой улыбнулся.
– Я уверенна месье, что мы поладим – ответила она, и поставила в угол за дверь, небольшую плетеную коробку со своими вещами.
Постепенно весь быт в квартире Бессонова переменился. Чистота и уют в каждом углу, преобразил, словно осветил его жилище. Хелен быстро научилась угадывать его желания по одному лишь еле заметному движению пальцев Владимира. В вазах постоянно светились свежесрезанные цветы, чаще розы. Из крохотной кухоньки, с самого утра струились запахи свежее сваренного кофе и горячей сдобы.
Все чаще и чаще, Владимир ловил себя на том, что называл свою гувернантку Елена, или моя дорогая Елена.
По обычаю, после обеда, Бессонов набрасывал на себя просторную блузу, и проходил в мастерскую. Хелен оказалась прекрасной, понятливой моделью, понимающей художника с полу слова, и стойко переносящей порой очень тяжелые и неудобные позы, предложенные ей Владимиром. Во время его работы, они обычно разговаривали, хотя со стороны и казалось, что говорил только он один. Тем более что в таких случаях, Бессонов говорил только на Русском языке. Но ее молчание, по-видимому, вполне устраивало художника, он и не желал большего.
– ….А уже в девятнадцатом, когда мое лицо полностью зарубцевалось, и прошли эти выматывающие приступы кашля, я тайком пробрался в Москву…. Моя невеста, Елена, она очень на вас похожа…. Я хотел ей все рассказать, объясниться…. Мне уже передали, что она вышла замуж, за какого-то там красного снабженца, но я не верил, думал что этого не может быть, просто не имеет права быть. Мне казалось, что мы так любили друг – друга, тогда, перед Германской.
Но все, к сожалению, оказалось правдой. Я ее, конечно, понимаю, брак с большевиком – лучшая индульгенция за происхождение, но…. Но как она смогла мне сказать такое?
– Я вас не знаю. Поручик Бессонов, которого впрочем, я почти и не знала погиб во время газовой атаки. Уходите.
– Вот слова, которые она мне бросила, презрительно улыбаясь. Хотя по глазам ее, я понял, что она меня, конечно же, признала…. А ведь мы с ней были обручены. А впрочем, чего я мог от нее ожидать? К ней приходит некто, нелегал, да еще с такой рожей. И все равно обидно…. Вы меня понимаете, Елена? Хотя, что вы можете понять? Я и сам себя- то не понимаю.
…День за днем, Бессонов работал со своей молчаливой натурщицей. Работы его с удовольствием расходились по художественным салонам и галереям Парижа. Их покупали, покоренные робкой наивностью и душой исполнения, и грациозностью самой модели.
Хелен сама, сбросила с себя одежду, и впервые Владимир принялся за обнаженные формы.
А уже через месяц, в самый разгар осенних дождей, они оказались в одной постели.
Пропуская сквозь пальцы ее волнистые волосы, и целуя нежную кожу своей натурщицы, Владимир уже подчас и не осознавал, с кем он сейчас находится – со своей ли Парижской гувернанткой, или же с невестой своей Московской, далекой, чужой, но тем ни менее очень любимой Еленой.
Иногда, под вечер, когда над городом опускались лиловые сумерки, и его лицо не бросалось в глаза редким прохожим своими багровыми шрамами, он брал Хелен под руку, и приводил ее к своим ивам. Молча стояли они, смотрели как волны из серо- свинцовых, превращались в бездонно- черные, с качающимися на их поверхностях разбитыми желтками редких в этом месте фонарей.
В начале зимы, Хелен отпросилась на неделю к своей заболевшей родственнице, в Орли и оставшийся в тишине полного одиночества, от которого Владимир уже так отвык, он вдруг с полной очевидностью осознал, что без нее, без своей Елены уже не может совершенно обходиться. Господь подарил ему еще один шанс. Еще одну любовь.
Копаясь под вечер в столе, в поисках чистых листов картона, Бессонов совершенно случайно обронил какой-то голубой, надушенный конвертик, надписанный легким, летящим почерком Хелен.
Всю ночь, Владимир проворочался в постели, несколько раз брал в руки конверт, и вновь откладывал его. Прикуривал папиросу, что бы тут же погасить ее в переполненной пепельнице. Отчего – то этот, голубенький, надушенный конвертик пугал Бессонова. Неизвестность вообще страшит, а Владимир возомнивший, что знает о своей Елене все, что только можно, почувствовал интуитивно, что есть в их отношениях что-то ему еще не известное.
Часы за окном пробили пять, и Владимир решился….
-….Дорогой Людовик. Прошу тебя еще немного терпения. Урод, похоже, влюбился в меня без памяти. Помогло сходство с его Московской пассией. Еще совсем чуть-чуть, и он предложит мне свою руку и сердце. А там и брачный контракт с наследством не заставит себя ждать. Он совсем ослеп от своей любви ко мне, газет не читает, и похоже, что и не знает, что дядя его, умирая, отписал ему все свои сбережения и имущество. А это уже миллионы. Как только вернусь из Орли, я почему – то уверена, сразу же стану госпожой Бессоновой, а там, Бог даст и молодой, богатой вдовой. Целую тебя, мой ненаглядный Людовик, и прошу не ревновать меня к этой Русской образине. Подойди к зеркалу, и ты поймешь, что ревность твоя просто смешна. Вся твоя Хелен.
Париж.8 декабря 1922год.
Дрожащий рассвет осветил город, покрытый мокрым, липким тонким снегом. Осветил по- зимнему серые дома, промокшие тенты уличных кафе, гранитную набережную Сены. Осветил и три поникшие, озябшие ивы, уже с оборванной местами, бурой листвой, и тонкую цепочку наполненных водой темных следов на промокшем снегу, спускающихся прямо к реке.
В новелле использовались достоверные факты. Все имена естественно изменены.

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.