Сатори


Сатори

В пятницу утром для меня настало пробуждение. А может быть, наоборот, я заснул. Я в этом не уверен… Люди вообще редко в чем-нибудь уверены, особенно в том, чего не могут подтвердить логическими выводами.
Первое, что помню – пятно… свет… Пятно света прячется от мира за апокалиптическим горизонтом, где сгустки обесцвеченного неба, по которому беспечно плывут укутанные в лохмотья туч ангелы, утопают в вязкой весенней почве. Стало немного грустно – наверное, это и есть оборотная сторона любого красочного воспоминания, когда чувствительность происходящего неизбежно устремляется в истекшее. Но в том нет ничего особенного. Когда находишься в состоянии пассивного созерцания течения собственных мыслей, все более и более убеждаешься в их абсурдности, ибо порою просто непостижимо, сколь мало в них смысла и сколь много бессмысленности, будто надувной шарик, в котором нам хочется видеть настоящий дирижабль или самолет. Вся та бессознательность, проявляющаяся в совершенно обыкновенных действиях, свершаемых повседневно, не кажется нам чем-то странным, даже не вызывает эмоций, за исключением, возможно, скуки. Но если вдуматься в то, что мы творим, казалось бы, ради некой необходимости, приходит понимание, что происходит это лишь из-за врожденной неспособности четко осознать их причину, а потому мы и прикрываемся ложной целью, стыдясь за их истинную бесцельность и собственную трусость.
Но на самом деле, не думаю, что люди часто проникаются подобной мыслью, но если и случается подобное, им хочется остановить реку бессознательных поступков или развернуть ее вспять вместе со временем, чтобы, как бы глупо не прозвучало, наполнить их смыслом. Может быть, потому и немногие могут вспомнить, например, свое детство, или что они ели вчера на завтрак – большинство поступков не стоят и мгновения памяти. Это нормально, и говорят, что не стоит углубляться в прошлое, но в будущем больше задумываться над теми целями, к которым мы стремимся. Не над теми, к которым стоит стремиться, но над теми, которые действительно для нас что-то значат, хотя, как говорил Цунэтомо Ямамото, нет ничего выше цели данного мгновения, ибо вся жизнь – последовательность мгновений, надо следовать текущей мысли, лишь позволяя ей время от времени меняться. Может быть, говорят правильно. По крайней мере, в том есть какая-то истина, но чтобы двигаться туда, должно понять, что же произошло до того, как это будущее наступило. Да и наступило ли оно?..

Стук в дверь – возбуждает неосознанное любопытство и желание подойти, невзирая на возможные последствия. И совершенно неважно, хочется ли мне кого-то видеть в данный момент и буду ли я в конечном итоге сожалеть, что открыл дверь.
– Konnichi wa! Здравствуйте! – произнесла с порога незнакомая девушка азиатской внешности, протягивая мне некий сверток. Легкая, похожая на бриз, исполненный восторженными лучами жизни с далекого острова, где каждое утро восходит Солнце. Позже я узнал, что ее зовут Сатори, Сатори Иэ-но Кай, она прилетела вчера с Окинавы.
– М-м… Добрый день.
Она поселилась рядом, а ее подарок – это называлось какэмоно, такой свиток с картиной, что вешается вертикально в альковах японских домов, – я спрятал в комод, не потому что он мне не понравился, просто я посчитал, что тот несовместим с декором квартиры.
Мы часто виделись на лестничной площадке, позже стала заходить в гости. Не знаю почему, но с ней было легко. Наверное, так свободно мне не было ни с кем, даже в одиночестве и то со временем я стал чувствовать себя более стесненным. Появилось чувство, будто мы знакомы с ней гораздо дольше, чем то было на самом деле. Однажды мы встретились, и она пожаловалась, что у нее в городе почти нет знакомых и ей надо где-то жить пока в ее квартире делают ремонт. Я отчего-то предложил остаться у меня.
Как-то утром она зашла на чашку кофе, который сама же и приготовила, пока я принимал душ.
– Вернешься как обычно?
Я утвердительно кивнул и выполнил обещание, и вечером в удивлении обнаружил квартиру необыкновенно блистающей. Кажется, такой чистоты не было с тех пор, как я здесь поселился. Вещи, обыкновенно раскиданные по полу, оказались аккуратно сложенными в шкафу, книги – на полках и ни одной пылинки во всем доме. А над кроватью я увидел свиток с Бессмертной горой, напоминающей лотос, и иероглифами – тот самый, о котором я уже и забыл.
– Сатори?
Она появилась из кухни.
– О, ты уже вернулся. Извини, я тут немного прибралась. Чай?
Она принесла свои синие фарфоровые чашечки и золотой чайник, поставила их на маленький японский столик на низких ножках, которого, насколько я помню, не было до моего ухода. Пригласила меня сесть на подушки и разлила кипяток по сосудам.
Я поднес чашку к губам и вдохнул потрясающий травляной аромат.
– Японский чай, – улыбнулась Сатори. Первоначально я удивлялся отсутствию всякого акцента в ее речи, но объяснила, что отец ее когда-то работал в японском посольстве в России и часто брал еще маленькой с собой в Москву.
– Неужели из Японии привезла?
– Нет, здесь в чайной лавке через две улицы продают.
– Надо же, сколько здесь живу, и не знал…
Горячий напиток обжег горло, и божественное умиротворение разлилось по сосудам и суставам струящимися лентами пламени китайских драконов. Как же отягощает усталость… Сатори рассказывала, что когда-то буддийский монах по имени Эйсай написал целый трактат о благотворном влиянии чаепития, в котором утверждал, что сей напиток может отгонять злых духов, а это, несомненно, ставило его выше сока плодов виноградных лоз. Позже он даже ввел религиозную чайную церемонию с боем барабанов и сжиганием благовоний.
Наверное, когда-то так было: гости в одеждах, ненавязчивых и скромных, с готовностью пересекают порог мира чайной комнаты, укрывшейся под сенью ветвей цветущей сакуры. В тишине они склоняют голову, отдавая почтение какэмоно или простому и прекрасному цветку на токонома*, и опускаются на циновки. Последним входит хозяин и ставит на мерное пламя серебряной чайник. В то же мгновение слуха гостей касается музыка, чарующая песнь воды и металла, звонкими мелодиями навевая видения о приглушенном облаками эхе падающего с горной вершины водопада, темных морских волнах, в неистовстве прибоя бьющихся о скалы, или проливном дожде в бамбуковых лесах.

* Декоративная ниша в японском доме. Используется для размещения украшений: свитка живописи или вазы с цветами.

Как быстро восточный колорит проник и пропитал мою жизнь, вторгся в мысли и почти поработил волю.
Так мы пребываем в гармонии с великими ритмами Вселенной, готовимся ступить на путь постижения ее таинств, и нам не хочется вспоминать, что все мы скованы судьбой и лишь созерцаем иллюзии…
– Ты задумался, – прерывает задумчивость Сатори. – О чем?
– Просто… – Сам не знаю, что на меня вдруг нашло. – Погода сегодня… странная.
Девушка смотрит в окно. Что-то нашептывает по-японски. Я уже примерился, почти выучил язык.
– Kumotte.
– Облачно… согласен. Немного мрачно. Кажется, будто Солнце больше не выйдет. Третий день прячется… Вот так пройдет еще полгода под тенью, растения перестанут вырабатывать кислород и все мы задохнемся в этом мрачном мире… без света и тепла… Тебе так не кажется?
– Chittomo! Что за глупость?
– Настроение такое… Иногда просто кажется, что время летит быстрее, чем ему должно.
– Тебе надо отдохнуть, – уверенно говорит Сатори, поднимаясь.
Я флегматично наблюдаю, как она убирает чашки. Не думаю, что в подобном действии она заключала некий смысл помимо зримого на поверхности, но стоило лишь посмотреть с какой грацией и легкостью она выполняет повседневную работу, и можно причислить к искусству все, о чем обыкновенному человеку ни разу в жизни не пришла бы мысль так подумать. Если думать подобным образом, то станет нестерпимо обидно, ибо все то, что в жизни могло иметь какой-то смысл, прошло украдкой, скрываясь в тенях за покрытыми паутиной углами.
На моем лице тусклый свет лампы и я понимаю, что черты, точно дымные силуэты в театре масок, расплываются, растворяются в нем. Наверное, я выгляжу подавленным. Впрочем, все люди выглядят подавленными в то или иное время. Но в «Сокрытом в листве» Цунэтомо Ямамото, кодексе самурая, написано: «если у человека ясное, незамутненное расположение духа, его черты будут жи¬выми».
– Согласен… – шепчу, глядя в бесцветное окно. Последнее время, меня все более застает дурное расположение…

Ночью мне снился странный сон. Будто я в театре, стою на сцене. Я играю главную роль в спектакле. Появляется ощущение банальности – даже сны мои не оригинальны. Каждому третьему снится такой сон, каждый пятый использует подобный образ, чтобы что-то выразить. Только зрителей нет, как часто бывает в кошмарах, места пустуют, будто премьеру внезапно перенесли на другой день. Но я чувствую, что они смотрят – словно холодные пустые зеркала наблюдают за окружающей ирреальностью моего кошмара. Но направлены они не из зрительного зала – я ощущаю их у себя за спиной. Мне страшно, хоть я и знаю, что превосходно сыграл свою роль и поэтому вышел на сцену, чтобы поклониться. Кланяюсь… В жалкой апологической попытке приспособиться – кланяюсь…
Но аплодисментов нет. Как оглушительно давит молчание… Мизансцена скалится пустыми картонными стеклами декоративных небоскребов. Наверное, не случайно их назвали «скребущими небеса» – это напоминает мне притчу о Вавилонской башне: люди хотели возвеличить себя над Богом, со всей присущей человеку наглостью взобравшись на облака без Его дозволения. И всем известно, чем обернулось их деяние. Теперь же сложно пройти по улицу, не наткнувшись на частокол из подобных башен. В библейской притче заложен глубокий смысл, на мой взгляд, как нельзя более подходящий нынешнему времени: окружая себя каменными стенами и стремясь быстрее вознестись к небу, люди разучиваются говорить друг с другом и, запираясь в своих башнях, обрекают себя на одиночество. Они скребутся в небо острыми шпилями телевизионных антенн, надеясь проделать в нем брешь и ворваться в рай. Но это разобщенный и вымирающий вид, к тому же люди крайне эгоистичны, и в то время как одни возводят крышу, другие выбивают блоки из фундамента. Все они – всего лишь крысы в подвалах старого театра, призраки сыгранной оперы, они грызут картонные декорации. Те уже накренились и вот-вот обвалятся на меня всей тяжестью могильной плиты… Но я, как хороший артист, должен остаться, с достоинством отвесить поклон залу. И вот… они падают. Я чувствую, что умираю, придавленный городом вавилонских башен…
И просыпаюсь. Наступает короткий промежуток времени между поднятием век и осознанием того, что блаженное состояние забвения покинуло тебя окончательно. В это мгновение хмурая реальность изгоняет феерическое ощущение консонанса внутреннего и внешнего бытия, пространства и времени в одном отдельном участке синоптической виолончели. Ее музыка прерывается приходом понимания того, что возвращение невозможно. Впрочем, подобное чувство потери настолько привычно и неотделимо от мировосприятия, что грусть длится совсем недолго – всего лишь несколько секунд, а потом мы об этом забываем. И жалеем – если, конечно успеваем, – лишь перед смертью, когда на долю мгновения мы обретаем ту истину, благодаря которой вся сущность вещей предстает настолько четкой и логичной, что разница между сном и явью просто перестает существовать…
– Ohayo: gozaimasu! – слышу женский голос.
Неужели мой сон все же сбылся? Продираю веки, с усилием разводя грань между восприятием реальности своего сознания, и в мыслях облегченно вздыхаю:
– Доброе утро, Сатори.
Улыбнувшись, они приглашает меня на завтрак. Есть почему-то совершенно не хотелось, а при виде сырой рыбы последние остатки голода и вовсе пропали. Но расстраивать Сатори не хотелось, поэтому я все же выпил кофе. Настроение на удивление улучшилось.
– Вернешься в шесть? – спросила она.
– Вернусь… — «А стоит ли?»…
Чем занимается Сатори, я не знал, я не знал, почему она приходит и уходит, не знал, почему она находится здесь, а оттого чувствовал себя беспомощным. Все что я знал, это то, что в мое отсутствие она могла замечательно последить за домом. Собственно, она со всем могла справиться лучше меня, но зачем же тогда было существовать мне? Этот вопрос мучил меня лишь до тех пор, пока я не оказался на улице и не увидел в прорехах неба лучи рассеянного солнечного света, изгнавшие дурные мысли и вновь ввергнувшие меня в обыденность повседневного городского ритма…

А вечером горизонт снова заполонили тучи, обещая на этот раз разразиться серьезной грозою. Так всегда бывает – мир должен обновиться, чтобы на следующий день принять все то новое зло, что уготовил ему человек. Дома меня вновь ожидала идеальная чистота, порядок и, конечно же, ее виновник – Сатори. Раньше я всегда считал, что мне их не хватает, теперь почти что с ностальгией вспоминаю былой хаос. Не могу сказать, чем вызвано это чувство – я не какой-нибудь неряха и против женщины в доме никаких предубеждений никогда не имел, но с тех пор, как Сатори появилась в моем доме, я чувствую, что становлюсь все менее нужным… Будто меня заменили кем-то другим, а я неловко остался стоять в стороне.
Как темно наблюдают окна… Они смотрят на меня черными провалами ночи. И еще у них – очень холодные стекла. Такие же промерзлые, как и мир за окном. Вместе со всеми живущими он напоминает ленту Мебиуса*, ибо лишен явно выраженной определенности, он находится в постоянном хаосе бессознательных мыслей, которые так или иначе движутся по кругу и подавляют всякую попытку их организовать. Единственное, что остается – это отгородиться… По этому поводу Сатори недавно предложила повесить матовые занавески. Впрочем, мне старые тоже не нравятся…

* Лента Мебиуса – перекрученная один раз и соединенная концами полоска бумаги, которая превращается таким образом в плоскость, лишенную лицевой и оборотной стороны.

– Ты выглядишь усталым… – сочувственно встречает меня она. – Думаю, тебе стоит отдохнуть.
Так я и поступаю. Ужин… отдых… сон…
Ночью вновь снилось что-то дурное, это «что-то» не давало спать, заставив в холодном поту вскочить с постели. Мерное мерцание на эмалированной поверхности двери немного разгоняло сумрак спальни. Точно сомнамбула я подошел к ней и увидел Сатори, под пламя свечи читающую книгу. Мне показалось или то было на самом деле, но в огоньке что-то промелькнуло. Маленькая саламандра…
Увидев меня, Сатори улыбнулась.
– Хи-но. Дух огня, – произнесла она, заметив мой взгляд, но тут же стала строгой. – Почему ты проснулся? Сейчас ночь, ты должен спать.
Действительно, ведь должен. Медленно оборачиваюсь и иду к кровати. Этой ночью кошмары мой сон более не тревожили.
Утром я обнаружил Сатори в том же положении, что и во сне. Как всегда: волосы собраны в пучок, белоснежное кимоно и гэты. Разве что свеча уже расплылась в слезах и погасла.
– Так это был не сон?.. – вместо «доброго утра» произнес я.
– Добрый день! Знаешь, который час?
– Суббота же… Кстати, ты сама спала? – Я вдруг подумал, что ни разу не видел ее спящей.
– Конечно. Просто встала пораньше. Уже успела позавтракать. Только света с прошлой ночи нет, так разогревать придется на плите.
В выходные я вознамерился закончить работу над подготовкой доклада к конференции, которая должна была пройти в понедельник, и просидел над этим весь день, но ни одна мысль так и не пришла. Все они почему-то в последнее время блуждали за порогом сознания, оставляя меня в растерянности, одиночестве и с чувством собственной бесполезности. Так прошла суббота, так наступило воскресенье, седьмой и последний день недели, день отдохновения Бога от своих трудов после сотворения мира, «shabbatu», как называли праздник полнолуния в древней Аккаде. Но и тогда вдохновение не пришло, да и в сроки я уже не укладывался. Похоже, придется позвонить на работу и сказать, что я не смогу присутствовать на конференции.
Ко мне подошла Сатори.
– Может быть, помочь? – предложила она.
У меня не оказалось сил даже, чтобы скептически усмехнуться. Почему-то последнее время я настроен весьма цинично.
– Все равно, я вижу, ты уже ничего не сделаешь. Иди спать…
Мне почему-то вспомнилась сказка о царевне-лягушке – утро вечера мудренее. Может, она и права.

Я действительно был удивлен, увидев с утра у кровати готовый доклад. Впрочем, разве можно было сомневаться?
Конференция прошла хорошо, даже настроение на какое-то время улучшилось.
– Здравствуйте, Роза Евгеньевна, Клавдия Федоровна, – как обычно последние пять лет поздоровался я с бабушками, завсегдатаями скамейки у подъезда, по имени-отчеству, что обыкновенно давало им возможность почувствовать себя моложе, и был очень удивлен, когда вместо привычного приветствия, они, будто не узнавая, удивленно воззрились на меня.
– Кто это? – тихо прошептала вопрос Роза Евгеньевна на ухо своей подруги, глядя на меня с недоверием и подозрительностью. – Ах да… это молодой человек, что живет с Сатори…
«Молодой человек, что живет с Сатори»… Мне стало даже немного обидно. Неужели и соседи начинают меня забывать? Впрочем, этого следовало ожидать. Если теперь есть Сатори, зачем же им помнить меня?.. Ведь она если что и делает для них, делает это искреннее, от чистой души, а не повинуясь некоему инстинкту. Что в таком случае остается мне? Сидеть у окна, ждать… может быть, кто-нибудь позвонит?
Словно в такт мыслям послышался звонок телефона. Интересно, совпадение – это закономерная реакция мироустройства, если, конечно, принимать во внимания версию, что наша вселенная – живой организм, в котором в божественной гармонии соблюдены все нюансы от человеческих мыслей до траектории и величины звезд? Наверное, нет, поскольку встать я не успел – трубку взяла Сатори.
– Moshi-moshi! – произнесла она вместо «алло». Ее друзья уже звонят на мой телефон? Или это моих друзей она успела обучить японскому?! Впрочем, учитывая те же самые обстоятельства, почему им следует звонить мне, а не Сатори? Разве что в них сильны те же самые инстинкты, что заставили меня когда-то открыть дверь незнакомке…– O, komban wa!.. Hai… hai… Doko?.. Desu! Ashita. Myo:ban… Kekko! Завтра вечером прилетит мой хороший друг, – она обернулась ко мне. – Да, извини, я на всякий случай сообщила твой номер.
– Мой телефон – твой телефон… – говорю я. Почти безучастно. Теперь здесь будут – ее друзья. Наверное, так будет правильно…

На полке стояли книги. Не буду утомлять их перечислением, стараясь предстать этаким умным и начитанным мыслителем-педантом, как это любят делать некоторые, потому что кроме пыльных стеллажей записанных кем-то другим мыслей, они не имеют возможности предъявить ни одной строки собственных. Большая часть досталась мне в наследство при переезде, и почти ни одну из них я ни разу не брал в руки. Сейчас же придется немного изменить традиции – нет, я не собирался читать, просто искал подсказку. Так иногда бывает: берешь вдруг какую-нибудь книгу, включаешь телевизор на любой программе или просто глядишь в окно и ждешь некоего откровения – знамения, что ответит на все твои вопросы или, по крайней мере, подтолкнет к разрешению. Почему же мне снятся эти странные сны? Что происходит со мной наяву? Небольшой томик послушно лег в руки… Зигмунд Фрейд, «Психопатология обыденной жизни». Что же, как раз то, что надо. Открыл на произвольной странице и прочитал следующие строки:
«…Несообразности, нелепости и погрешности содержания наших сновидений, в силу которых сновидение едва не исключается из числа продуктов психической работы, образуются тем же путем (хотя и более свободно обращаясь с наличными средствами), что и обычные ошибки нашей повседневной жизни: здесь, как и там, кажущаяся неправильность функционирования разрешается в виде своеобразной интерференции двух или большего числа правильных актов. Из этого совпадения следует важный вывод. Тот своеобразный вид работы, наиболее яркий результат которой мы видим в содержании сновидений, не должен быть относим всецело на счет сонного состояния психики, раз мы в феномене ошибочных действий находим столь обильные доказательства того, что она действует также и наяву. Та же связь не позволяет нам усматривать в глубоком распаде душевной жизни, в болезненном состоянии функций необходимое условие для осуществления этих психических процессов, кажущихся нам ненормальными и странными…».
Как темно наблюдают окна…

Как ярко искрятся маленькие саламандры в электрических разрядах света настольной лампы – хи-но, души огня, озаряющие своей ясностью дом… Как все неразумно в мире… Если сны – фатальные отражения реальности в расстроенном рассудке, то почему же они так спешат воплотится в жизнь? Или причина во мне? Впрочем, конечно же, во мне, ведь именно я чувствую этот дисбаланс случайностей и закономерностей жизни. Быть может, настало время обратиться к психиатру? Ведь известно же, что психиатрия состоит в выравнивании соотношения человеческих показателей по критериям установленных пропорций. Недавно где-то наткнулся на такую фразу: «…перестает определять приоритеты в направлении движения по автостраде вариаций…». Мне кажется, сейчас это можно отнести ко мне… Человек может винить во всем себя, других либо же само обстоятельство. Если психика не нарушена, он подходит рационально к каждому случаю и определяет причину в зависимости от следствия. Где найти причину, а где – следствие, ведь «нет возможности истолковать каждое отдельное сновидение» – это признает даже специалист по толкованию снов.
За окном шел дождь. Куда он направлялся, мне неизвестно, впрочем, я и не пытался это выяснить. Возможно, он и сам не знал.
Он гремел по незастекленному балкону, и скрытые ночью капли били по струнам старой расстроенной гитары, которую я не удосужился убрать, создавая странную мелодию, отчего-то ассоциирующуюся у меня в сознании с музыкой японского кото*, кажется «Björk». Куда, интересно, он спешит? Будь у меня плювиограф, я мог бы сказать, сколько и куда, но сомнительно, что когда-нибудь узнал бы, зачем… Сатори говорила о духах дождя, которые сидят на облаках и оплакивают горе людей, или юки-но кай, которые приходят с первым снегом. А может это просто соединение углерода и кислорода в газообразной форме совершает круговорот дыхания планеты, или просто осадки… Когда чувства не в состоянии оставаться на дне души, весь ее осадок низвергается на землю проливным дождем…

* Японский щипковый тринадцатиструнный музыкальный инструмент.

Такое объяснение в данный момент я нахожу наиболее логичным…

Настала зима. Это была самая холодная из всех зим, и длилась она втрое дольше обыкновенного. Древние скандинавы предрекали ее приход перед концом света и называли Зимою Великанов, потому что верили, что именно инистые великаны из страны вечного льда принесут ее вместе с гневом, накопленным за века. И в действительности стало так: ярость спустилась на людей вместе с холодом, и лучшие из людей обратили души к всевозможным порокам: и грабили, и убивали, и творили несправедливость. И радовались тому. И восставали страны и народы на борьбу друг с другом, и была Третья Мировая война, и ядерная зима, в которой вымерли почти все люди, и глобальное потепление, когда затопило континенты, а те, кто пережил то, что написано в Апокалипсисе, говорили об очищении планеты и искуплении грехов, только вскоре уже не было той планеты, но была пустота, в которой меркли звезды…
И девушка азиатской внешности смотрела так задумчиво и говорила слова Сенеки о том, что «души суть искорки, оторвавшиеся от высоких святынь, упавшие и приставшие к чуждому им элементу». Люди называли ее Матреей, миссией, «просветленной», которая по легенде должна была прийти после конца света и привнести в мир осознанную необходимость к существованию, сделав из мертвой безликой плоскости многослойную высокоорганизованную структуру, замок из песка и камня, который не смоет приливная волна.
А я наблюдал – десятки, может быть, сотни лет… Я не старел, но неоднократно умирал, мои жизни сворачивались в кольца, колеса Сансары и нанизывались на нить ее бус… Приходили и уходили разные воспоминания, что-то казалось абсурдным и невероятным, но это я быстро забывал – и я часто забывался в вечности, и тогда мне казалось, что я видел сны…
А потом настало пробуждение.
Мне было неприятно вставать, но я сделал это, повинуясь некой неосознанной необходимости. Я вышел на балкон, под которым цвела вишня, и почему-то подумал о Японии, что само по себе являлось глупостью, поскольку в Японии я никогда не бывал, не собирался туда, и вообще моя жизнь вряд ли была любым из возможных способов связана с этой страной. Я находился здесь, у себя дома, на своем месте, и у меня своя жизнь, полная неизвестного и непредсказуемого… Наверное, впервые мне показалось, что так и должно быть.

Добавить комментарий