В небольшом городе К.,
в небольшом провинциально-столичном городе К.,
в небольшом, провинциально-столичном, неотразимо-прекрасном весной, когда цветение буйной южной природы изнуряет поэтов соблазном вновь сочинить плохие стихи, городе К.,
жили заботливые начальники.
Начальники неусыпно заботились о вверенной их попечению городской природе, о городском хозяйстве, и об отчетности перед вышестоящими начальниками.
Мирные К.-ские обыватели, народ простодушный и дружелюбный, любили свой город, его природу, хозяйство, и даже начальников. Отчетностью К.-цы не интересовались, поскольку, в большинстве своем, не были начальниками и не знали этого слова.
Весна в К. ежегодно продолжалась до самого лета. Лето не сменяло весну, а, скорее, расширяло и дополняло ее новыми красками, как новое издание словаря цветов и оттенков. Расширенная, дополненная и уточненная весна продолжалась и осенью. Неутомимая природа учитывала замечания, предложения и пожелания К.-цев, орудуя кистью и палитрой, как виртуозный человек-оркестр орудует своими бесчисленными скрипочками, дудочками, гармошками, литаврами, бубенцами и маракасами.
Зима была просто коротким сном усталой весны. Человек-оркестр, готовый играть, петь и приплясывать круглые сутки, все же вынужден несколько часов спать. И ему непременно снятся новые, неслыханные дудочки. Или дети, зачарованно бредущие, вслед за ним, за гаммельнскую городскую черту.
В любое из двух времен года по городу К. разъезжали нарядные, раскрашенные умелыми малярами троллейбусы, весело искря токосъемными устройствами. Добродушные горожане, подобно соседям-черноморцам, любили троллейбусы и охотно ездили в них, хотя самые отдаленные районы К. лежали в двадцати-тридцати минутах неспешной «езды на одиннадцатом номере» от центральной части. Чуть ли не девять – а то и все десять – а, может быть, даже одиннадцать с хвостиком троллейбусных маршрутов связывали окраины с центром.
К.-цы охотно и обстоятельно объясняли приезжим гостям:
-Садитесь на четверку или единицу. (Почему-то К.-цы были уверены, что можно садиться в поезд, самолет и тюрьму, но не в троллейбус. Только «на троллейбус», хотя эта машина не имеет «империала», как лондонские омнибусы и автобусы). – Доедете до центра, перейдете через Ленина наискосок к Штефану чел Маре. Сядете на седьмой – и прекрасно доедете до самого сорок лет вээлкаэсэм!
Горожане знали маршруты назубок, от конечной до конечной. Цифра на «лбу» троллейбуса заключала для них полную информацию и не требовала уточнения. Но, в заботе о приезжих, начальники троллейбусного парка обязывали маляров набивать, через трафареты, названия конечных остановок на таблички, слева и справа от номера маршрута. Налобная живопись имела примерно такой вид:
«Вокзал 10 Аэропорт»
«Загс 2 Нарсуд»
«Роддом 1 Кладбище»
«Мясокомбинат 5 Пяца чентрале»(-Центральный рынок).
Однажды, в приступе рационализации, начальники решили отказаться от мелочных подробностей. «Не знаешь – спроси, у нас любой тебе ответит с удовольствием» — рассудили, видимо, они, и оставили всего два трафарета. С ночи на утро на лбах всех машин значилось: «Троллейбус … маршрута».
Горожане одобрили нововведение. Надписи были яркие, разноцветные, выполненные крупным четким шрифтом. Сочетание «Троллейбус 6 маршрута» смотрелось гораздо эстетичнее, чем «Белинского 6 Зелинского». Помимо экономии, убили и второго зайца: просвещение масс.
Крестьянин, прибывающий в базарный день на пяца чентрале, отныне мог быть уверен, что перед ним не телега, не трактор, и не автобус «Пазик».
Другая новация троллейбусников оказалась не менее прогрессивной. Ее можно назвать «мерцающей остановкой», хотя К.-цы употребляли другой эпитет. Остановка была возле главного украшения города.
Главным украшением К., его визитной карточкой, обложкой любого набора открыток с городскими видами служил памятник Г.И. Котовскому. Не будучи непосредственным участником описываемых событий, этот незаурядный человек заслуживает, все же, отдельного упоминания. Широкой публике, в особенности — молодой, он известен только как символ перманентно популярной прически. Между тем, Григорий Иванович был довольно известным громилой и бандитом, неоднократно судимым, и подолгу сиживал в К.-ской тюрьме при проклятом царизме. Впоследствии он стал красным командиром-кавалеристом, легендарным героем Гражданской войны, и еще позднее – гордостью всей южной республики, чьим уроженцем ему случилось быть.
Знаменитый скульптор изобразил героя в военной форме, с шашкой и наградами, и усадил на лихого жеребца. Снабдив, под влиянием античных школ, скакуна половыми признаками. Размеры признаков напоминали рекордные чарджоуские дыни, ибо соответствовали масштабу скакуна и всадника – примерно трехкратному, относительно натуральной величины лошадей и людей.
Грандиозную конную статую отлили в бронзе и водрузили на подобающий пьедестал в центре одной из К.-ских площадей.
Остановку «тралибасов» (англицизм, школьно-студенческое арго) у подножия памятника горожане по-свойски нарекли «Григорием Иванычем».
И остановка эта, с цикличностью в несколько дней, то упразднялась, то реанимировалась троллейбусными властями.
Вроде бы, останавливающиеся перед Иванычем троллейбусы мешали организации движения. Или не мешали. Или портили кадр туристам-фотографам. Или не портили.
Мирный К.-ц, садясь в («на») четверку или двойку, не мог знать наверняка, какой нынче цикл мерцания у «Григория Иваныча».
При всей неспешности и патриархальности городского уклада, К.-цы все же не обращались к рулевому: «Скажите, пожалуйста, товарищ водитель, вы остановитесь у памятника Котовскому?» Транспортно-бытовое общение вынуждает к лапидарности, в ущерб грамматическим нормам и салонной вежливости. В толчее больших городов привычно слышать: «До Павелецкого идет?» или «До метро доеду?». В маленьком провинциальном – горожане спрашивали водителя: «Дима, у Гриши затормозишь?». Или друг друга: «Не в курсе, у Григория остановка есть?»
К остановке «Улица Роз» подкатил нежно-абрикосовый, с ромашками и цикорием на бортах, «Троллейбус … маршрута».
Молодая женщина, безвестная героиня нашей хроники, крикнула водителю:
— А у Котовского стоит?
Молодой водитель, безвестный герой, ответил невозмутимо, любезно и громко:
— Проедем – посмотрим.
И троллейбус, наполненный заинтригованными горожанами, помчался сквозь вечную, с короткими перерывами на сон, такую привычную и такую долгожданную К.-скую «примэвара». Водитель запустил местную радиостанцию через динамики в салоне, и безвестная героиня, и безвестные ее попутчики, и безвестные прохожие, и даже безвестные начальники в своих начальственных кабинетах, услышали и подхватили припев знаменитого шлягера любимой певицы:
— Меланхолие, дулче мелодие…
Anti-©. All rights free. Sarbensky’s Mammoth, 2006.
http://www.proza.ru/texts/2006/03/18-248.html
