Как я восемь раз не женился

РАЗ ПЕРВЫЙ

Её звали Наташа. Дело было в школе и мы учились в пятом классе. Сначала я не знал, что в неё влюблён. Это произошло позже, на каком-то общеклассном вечере, где мы что-то праздновали. На вечер Наташка пришла в совсем не по-школьному коротком платье. Девочкой она была крупной, но под фартуком и балахонной формой об этом можно было только догадываться. А как догадываться, если у меня тогда опыта и мужской фонтазии ещё и не предвиделось? А тут же, всё же видно — сантиметров на пятнадцать выше округлых коленок. Я всё это увидел и понял — влюблён.

Мальчик я был в то время довольно стеснительным и поэтому, перед тем, как пригласить свою любовь на медленный танец и сказать ей об этом, ещё два раза интересовался у себя, действительно ли я её люблю, и серьёзны ли мои чувства.
Чувства оказались серьёзными. Особенно, когда я взлядом ощупал её не по возрасту большую грудь.
Повсему выходила из Наташки неплохая жена — мне так казалось.

Я потанцевал с ней два танца, что-то стесняясь говорил про, мол, давай дружить (а в этом возрасте такие слова как раз и означают чувства), она смеялась, не надо мной, понятно, а от радости. Ей, оказывается, давно уже хотелось хоть с кем-нибудь дружить. А никто не хотел. И вот — я. Наташка была не очень то красива своим заквадраченным большим лицом, но меня это не пугало. Впрочем, (я не знаю и до сих пор, почему так сильно действует романтика на девичьи лица, преображая их, разукрашивая в цвета радости и особой привлекательности), очень скоро она стала на лицо наносить косметику. Не умело, конечно. Но ей казалось, что так она значительно привлекательнее.
Она спрашивала у меня: «Я так привлекательнее?»
Я говорил: да, конечно.
А потом я заметил, что на неё с интересом стали поглядывать и другие парни нашего класса и я понял: она действительно привлекательная.

Я носил её огромный портфель, что тогда являлось первым признаком серьёзности чувств. Надо мной смеялись, а я гордо не обращал внимания. Ещё я покупал билеты в кино, я слышал, что так надо ухаживать. Но мы в него не ходили — билетов я так ни разу купить и не смог. Очереди, знаете ли огромные. А я был не велик ростом. А там мужики и в драку. И меня всегда выпихивали. Я Наташке говорил, что в парке лучше, да и фильмы дрянные крутят, и мы шли в парк. Там мы целовались. Прикасались раскрытыми губами к щекам друг друга по очереди — это были наши поцелуи.

Потом она пригласила меня на свой день рождения. А когда я пришёл с каким-то букетом и причёсаный, её мама мне долго показывала квартиру. И ещё, зачем-то, Наташкину кровать с большими подушками. Потом мы ели, пили, веселились, во что-то играли. Вспомнил — в бутылочку (девчачья игра), которая почему-то всегда оказывалась горлышком ко мне, а не к другим ребятам. А напротив, конечно же, была Наташка. И делала вид, буд то всё это неожиданно. А потом я случайно выиграл её папу, ерворазрядника, в шахматы и уж совсем полюбился Наташкиным родителям.

Совсем скоро случился и мой день рождения. И я обещал пригласить её. Но не пригласил. Она прождала весь день дома вся накрашенная и праздничная, а я не пригласил. А вечером она позвонила и сказала:
— С днём рождения…
Я слышал по голосу, что она плачет. Я посмотрел на пьяно спящих на полу родителей, понюхал смрадный запах из кухни и, ответив «спасибо», аккуратно положил трубку.

А на завтра я передумал на ней жениться.
А Наташка надолго перестала краситься…

РАЗ ВТОРОЙ

Мне четырнадцать лет и я уже серьёзно взросл. И красив. Хотя меня и смущают прыщи на лице. Я их стесняюсь. Мне очень нравится девочка из класса на год младше. А я до безобразия нравлюсь одной своей однокласснице. Такой же прыщавой, даже ещё больше, чем я. И это было безобразно. И любовь её и лицо. И вся она была безобразная. И имя такое же — Оксана.
Она подговаривала учителей, чтоб на всех уроках нас сажали за одну парту, она писала мне до жути любовные письма. Причём, её любовь, видимо, была настолько сильна, что свои письмена она подбрасывала мне так, что б их заметило как можно больше народа.
Народ их замечал (раньше меня), читал (раньше меня) и смеялся (надо мной). Меня это всё злило.
Но ещё больше меня бесило, когда она в слух, чтоб все слышали, заявляла, что я, мол, всё равно буду её. Вот начитаются любовных романов. Чего, спрашивается, я буду её?
А она так и говорила: ты будешь моим мужем, мой милый.
Представляете? Я её за это ударил. Два раза.
Дура! Дура!!! Стыдобище какое!

После этого, она стала любить меня ещё больше. Стены возле нашего (и не только) класса были исписаны мелом и авторучкой словами «я тебя люблю, милый». Эти слова я возненавидел. Надолго.

Однажды, в приступе очередной её любовной горячки, а у меня, соттвествннено, в припадке бешенства, я послал её. Мужественно, как мне казалось. Не цензурно, вобщем. Она меня облила за это одеколоном с дурацким запахом гвоздик. Наверное, считала, что этот одеколон заговорённый. А может, и правда носила его к каким-нибудь знахаркам.
Этот кошмар продолжался два года.
Но я был мужественным и не поддался. В смысле, не сдался и не женился.
А потом её родители настояли на переводе в другую школу.

С тех самых пор, когда я злюсь, мне кажется, что я пахну гвоздиками. С тех самых пор я ненавижу имя Оксана.

РАЗ ТРЕТИЙ

А вот, как раз, и она — девочка на год младше. Ира Алфёрова. Именно так её и звали, как знаменитую актрису.
Когда Оксанку перевели в другую школу, я почувствовал себя свободным и счастливым настолько, что понял — самое время действовать. И стал действовать. Правда, только в мыслях. Как подойти, а главное, что при этом говорить такой красавице, я не знал. Я вспомнил, что всё ещё очень стеснителен. Но она была настолько хороша собой, настолько сильно меня к ней тянуло, что порой я пересиливал себя и подходил к ней. И говорил с ней!
Правда…снова мысленно.
Про себя я называл её Ирочка. Про себя я был чертовски галантен с ней и ей это нравилось. Я был исключительно красноречив и она была без ума от меня. Про себя. Мы даже целовались с ней по-настоящему и ей опять это нравилось. А я нравился себе. В мыслях. В них мы были с ней настолько близки, что давно уже распланировали нашу последующую после свадьбы жизнь и, заодно, и имена всех троих своих детей.
Но это в грёзах.
А на самом деле, когда в мих фантазиях, она должна была б быть от меня в первом из трёх положений, я с ней ещё ни разу не говорил. И, по-моему, она не вполне знала о том, что есть такой я, её, по сути, суженый.
Я долго креипился, силился себя убедить в том, что подойти то надо, рассказать то всё надо. Открыть, так сказать, глаза ей на её же счастливое будущее.

И я подошёл. Краснел и пыхтел чего-то там глупо предлагая.
Она притянула меня за пуговицу на пиджаке и сказала:
— Ты на себя то посмотри. Заморыш. Чучело.
Развернулась и ушла. Я посмотрел на себя и, пожалуй, впервые разглядел свои старые, плохо выглаженные брюки и разорванные ботинки — раньше мне было не до этого. Всё время занимала учёба и мысли о ней, об Ирочке. Хотя, можно подумать, что еслиб не всё это, то меня кто-то осчатливил бы новой, не с братова плеча одеждой.

А на следующий день я увидел её в компании старших, хорошо одетых парней. Они были на машинах. И им было весело.

А через какое-то время я стану другим. Нет, не богатым, вовсе нет. Менее стеснительным, абсолютно раскованым и даже местечково знаменитым, и у меня появится масса поклонниц, для которых будет совсем не важно во что я одет.
Ира, также продолжая учиться в нашей школе на год младше, тоже будет смотреть на меня с обожанием и ещё с каким-то полунамекающим прищуром глаз. Мол, помнишь ведь?! Предлагал же. Так я вот она.

Я то помнил. А вот она не знала. Да и не могла знать — я давно уже передумал жениться на ней.

РАЗ ЧЕТВЁРТЫЙ

Этот город. Мой любимый. Впервые для меня, и я тогда не знал, что вся моя дальнейшая судьба будет обвязана им, как кавказские дома виноградной лозой.
Мы — десятиклассники, поехали всем классом встречать новый, 1988 год в мечту детства и начинающейся юности — город на Неве. Жили в гостинице, где-то в центре, на Чернышевской. Вот там то всё и случилось…

— Пойдёшь? — спросили у меня в один голос мой сосед по парте Димка и его брат Юрка, два высоченных красавца, — Пойдёшь с нами? К девчонкам пойдешь?
— Пойду. Чего не пойти? Поди грустные сидят в новогоднюю ночь.
— Да не, не к нашим. Пойдешь?
— Пойду, — ответил я, мне хотелось быть смелым.
— Тогда надо выпить водки, — сказали братья и протянули мне стакан, на четверть заполненный прозрачной жидкостью.
Я выпил и снова был смелым.

Их было трое. И нас тоже. Мы что-то пили. Кажется, пиво. Потом я узнал, что они из Волгограда, приехали на соревнования то ли по гандболу, то ли по волейболу.
Потом все увидели, что я, хоть и смелый, но самый пьяный. А много ль мне надо было? Я выпил первый раз в жизни. Ещё самой пьяной, и уже лежавшей в одежде на кровати, оказалась Оля.
И мы почему-то остались в двоём. Я посидел немного и хотел тихо уйти, но Оля застонала. Тихо так, жалобно. Может, ей помощь какая нужна — и я остался.
Я остался, а она снова не шевелилась, только сопела. И только я опять собрался уйти, как она снова застонала, но уже более жалобно и зачем-то расстегнула джинсы и кофточку. И всё это не открывая глаз. Хотя, может мне и казалось, что не открывая — был полумрак.
«Неужели свершится?» — пьяно, но волнительно-радостно подумал я.
В этот момент Оля глубоко так вздохнула, и с чувствительно-призывным стоном выдохнула. Призывность она подчернула приподнятыми в мою сторону руками.
А у меня уже там всё торчало.

Всё закончилось очень быстро. Настолько быстро, что я даже не понял, отчего это пацаны во дворе говорили на эти темы округлив глаза и озираясь. Как сладко и заманчиво всё казалось в тех тайных рассказах и как жалко и квёло вышло в действительности. Кроме опустошения и разочарования я не чувствовал ничего. И ещё было отчего-то обидно.

Как у меня там через пару-тройку движений всё пожухло, так Оля сразу и подскочила из-под меня. Вскочила, будто бы и не спала, застегнула штаны и уставившись на мой маленький, скукоженый и даже не успевший вспотеть орган, звонко рассмеялась.
Стало ещё обиднее. Не знаю, зачем, но я произнёс:
— Теперь, я должен на тебе жениться, Оля. Я ведь тебя обес.. бесчестил.
Что с ней творилось! Только гостиничная, в глупых крокодильчиках на обоях, стена, за которую она держалась, не позволяла ей упасть и тут же умереть от хохота. Или от разрыва рта.
Потом она ушла. Да нет — выбежала, закрывая рот обоими руками.

А 1 января 1988 года мне перестало хотеться жениться на Оле даже если б она меня об этом сильно попросила.
Это была моя первая женщина.
И близость с другой у меня случится после этого очень не скоро.

РАЗ ПЯТЫЙ

Это история длилась около трёх лет. Окончание школы и первый курс моего учебного заведения. Немка Анечка, моя одноклассница. Нет, она не была красавицей в принятом, обычном для большинства смысле. С меня ростом, скорее худая, чем стройная. Сам не знаю, что же так волнительно меня к ней тянуло. В ней присутствовал некий шарм (ну, это я сейчас так понимаю), что-то неуловимо-скользящее, притягивающее. Ещё мне нравилась её родинка на щеке.
Ещё в восьмом классе, на каком-то субботнике, я предложил ей кино. Ну и себя. В будущем.
До сих пор не понимаю, почему я, когда был абсолютно серьёзен, вызывал у девушек приступы безразличного смеха, граничащие к каим-то пренебрежением. Она сказала, примерно, что если кто увидит нас в двоём, то ей будет стыдно. И отказала.
Потом произошло то, что я немного описывал выше. Театральная школа-студия в старших классах, вечеринки, капустники, заказной срыв уроков, за который меня не то что не выгоняли учителя, но часто смеялись вместе со всеми другими учениками. Потом была своя команда КВН и я был её капитаном.
Анька уже совсем не чуралась пройтись рядом со мной и даже гордо держала меня под руку. Ещё бы — такая «знаменитость» рядом. Но дальше разговоров и шуток ничего у нас не уходило. Она к тому стародавнему вопросу не возращалась, да и я желанием особенно не горел, хотя и тёплые чувства у меня к ней всё ещё оставались.
Потом закончилась школа и меня под песни Наутилуса провожал на вокзале весь класс. Я переписывался со многими нашими ребятами. С Аней — нет.
И вот первый мой отпуск через полгода. Конечно же, я собрал всех друзей, кого мог. Танцевали, веселились. Была и Аня. Я сразу заметил, что смотрит она на меня уже как-то совсем по-другому. По взрослому, что ли. И огонь в глазах.
Что это за огонь я понял, когда пошел всех провожать. Аня жила дальше всех и перед её домом мы остались в двоём. Она тянула меня к себе, краснела и глупо улыбалась. Тот огонь был огнём желания. Но он имел оттенки. И я их разглядел. Теперь я был не тем давним мальчиком, что носил на себе то, что заботливо и жалеючи отдавали добрые соседи. И не тем, скорее шутом и скоморохом, заставлявшим полные залы учителей и профессоров рыдать от смеха. Нет, я был уже другим.

Для неё я был уже жителем другого, большого и любимого города нашей мечты. И я мог бы её увезти из этой дыры. У Аньки не было другой возможности — я это хорошо видел в её блестящих глазах.

Я не пошёл к ней. И больше мы никогда не виделись. Знаю, что теперь она живет где-то на Урале. Закончила институт и у неё семья.

РАЗ ШЕСТОЙ

Мы познакомились на училищной дискотеке. Она экставаганотно, с чудными подвывертами, танцевала и была фигуристой. После танцев я подошёл, спросил, как зовут. Катя. На год меня младше. Тогда ещё она была в выпускном школьном классе, а я на первом курсе морского училища. Неожиданно, после таких жгучих танцев, она оказалась ужасно скромной и стеснительной. Ещё она всегда ходила по улицам опустив голову, как бы чего-то раглядывая. Мне было её жаль, я был с ней нежен и защищал её от любого уличного хама. Рядом со мной она становилась чуточку смелее.
Роман развивался бурно и дело шло к свадьбе.

Катька моя вторая женщина. У нас с ней всё было. Ещё как было. В постели (в подъезде, на чердаке заброшенного дома, в лесу на траве, на балконе, и даже между дверями её квартиры — мы как-то там уместились, не знаю как) Екатерина совсем не скромничала. В ней просыпался вулкан, она всё могла и всё хотела. Тогда я понял, что у меня всё там нормально, даже более того. Долго у меня не кукожилось и по нескольку раз за ночь. И за день. И снова за ночь. И были силы, перегонявшие даже желания.

Потом был тот самый первый отпуск, когда я не пошёл с одноклассницей Анькой. Помню, мне оставила ключи от своей квартиры на Бульваре Профсоюзов моя тётя и мы там с Катькой кувыркались. И я опоздал на поезд. Пришлось ехать на следующий день.

А после отпуска, я передумал жениться на Катьке. Она встречала меня на московском вокзале. И, вы не поверите, — с цветами! А потом она плакала, когда я всё рассказал.
А передумал я и рассказал ей о том, что тогда случилось со мной в том самом отпуске. Об этом ниже.

Катя и теперь живёт там же, на той же улице. У неё взрослый сын и второй (или третий) муж. Говорит, что счастлива.

РАЗ СЕДЬМОЙ

Это произошло, как раз, в тот самый первый мой отпуск. Когда я не пошёл с одноклассницей, мечтавшей уехать в Питер и когда у меня осталась в нём, как я тогда полагал, любимая девушка.

Мда.
В дело стремительно, как ураган, вмешалась другая Аня (несмотря ни на что, на всё, что с этим именем у меня связано, я его, имя это, очень люблю). Родная сестра моего одноклассника и друга Пашки Ткачёва.

Мы часто собирались у Павла дома. И классом и по одному. А у Пашки только что вернулась сестра. …Из тюрьмы. Три года за соучастие в грабеже.

Аня…
Она как-то сразу и по хозяйски взяла меня в оборот. Она на три года нас старше, но дело совсем не в этом. Мы (и я) пацаны ещё сопливые, а она — уже всю, или почти всю, жизнь в свои двадцать два знала со стороны изнанки. Мне с Анькой было хорошо. Все без исключения вопросы решала она. Причём влёт и нахрапом. Сама или через своих татуированных знакомых. Тогда с ней я впервые попробовал анашу, план и ещё какую-то непонятную траву.
Ещё Анька была чертовски красива. Правда, очень. И многие, очень многие авторитетные люди, нисколько меня не стесняясь (а чего спрашивается стесняться сопляка?), предлагали ей и замуж и деньги за ночь. Она отказывала. Она любила меня. Во всяком случае, так говорила. Я был счастлив и горд.

И про Катюху мне вспоминать совсем не хотелось. Вся эта её скромность на людях, чрезмерная мягкость и уступчивость на фоне той необузданной и всепробивающей Анькиной силы.
Мы решили с Анькой пожениться и, после моего отъезда, она очень сдружилась с моими родителями. Она это умела. Я вообще не знаю, а было ли в мире, есть ли, то, чего она не умеет?

После отпуска, я уехал в Питер, она не хотела меня отпускать. Потом были Катькины слёзы, я рассказал ей про Аню.
А потом… даже не знаю, как и сказать то… Да чего там уж. Вобщем, зачесалось у меня в причинном месте. Я внимательно разглядывал в туалете свои заросли и обнаружил там живность. Вот такая история. И живность эта могла перебраться ко мне только от Анечки. Мда. Пришлось всё брить.
И так мне стало противно, что я написал Аньке письмо и сказал, что свадьба отменяется и продавай своё подвенечное платье.

Мы увидимся через год или два. Случайно. У неё будет уже ребёнок. Непонятно от кого. «И что я в ней когда-то нашёл? — подумаю я, — Согвсем не красивая».
Подумаю так, отвернусь и уйду. Она не остановит.

РАЗ ВОСЬМОЙ

Восемь — с некоторых пор моя самая любимая цифра. Я смотрю на неё, разлядываю, любуюсь ей, разговариваю с ней. Эта цифра вызывает во мне нежность. Потоки нежности, реки их. И я дарю их тебе…

Я тебя знаю давно. Или недавно. А может, незнаю вовсе и не узнаю тебя никогда. Всё это трудно, как допрыгнуть до облаков. И легко также, как дотронуться до тебя. Ты рядом. Ты волнующе рядом. У меня начинается дрожь. Ведь по определению, по рождению своему, твой крест на всю жизнь — любить и любимой быть. И я чувтвую, что люблю тебя. Наверное, я знаю, что есть любовь. Мне очень хочется думать, что знаю. И от того у меня эта дрожь. От любви.
И я люблю тебя. И в горе и в радости. Накрашеной и нет. И жгучей красавицей, в след которой роняют слюни похотливые лица, и совсем-совсем обычной.

Ты высокая. Или почти малыш. Мне всё равно, хотя мне и нравится, чтоб ты была со мной почти одного роста или чуть ниже.
У тебя волос настолько чёрен, что меня слепит. Хотя волосы твои могут быть и светлыми и рыжими и даже красными. Хотя мне больше нравится, когда слепит от жгучей черноты.
А ещё они могут быть длинными до талии, пусть. Ничего, что мне больше нравятся короткие. Ничего.
Ты полноватая, хотя можешь быть и до полупрозрачности, очень худенькой. Тогда я буду тебя усиленно кормить, а гулять мы станем лишь один раз в день — вечером. И вскоре ты станешь такой, какая мне нравится больше — полненькой. Или даже совсем полной. Я люблю, когда тебя много. Хотя, разве может стать так, чтоб тебя стало много? Тебя всегда мало. Я хочу растворяться в тебе, дышать тобой, есть тебя и никогда не наедаться. Поэтому тебя должно быть как можно больше.
Ну а если усиленное кормление и малая подвижность не помогут, и ты останешься худышкой — ничего, я ведь люблю тебя не за это.
Ещё у тебя большая грудь — наш малыш не должен долго искать свою «сосочку». Да и я не должен. Долго. Хотя, могу и не торопиться, могу играть в то, что очень медленно, деловито и со знанием дела ищу твои груди. Могу пальцами, еле касаясь твоего вмиг затрепетавшего тела. А могу я зыком. Тогда дольше, медленне. Ещё медленне. Ты должна почувствовать всё. Почувствовать, чтобы утонуть во мне и моих ласках. Ты тонешь, но совсем не боишься. Ты знаешь — или я тебя спасу, или утонем вместе. И то и другое — счастье. И ты улыбаешься. Как бы сквозь меня, смотря не на меня, а в глубь меня. Куда-то дальше. Там — вселенское счастье — и ты его видишь. Видишь своими чёрными, расширенными от поглощаемой сладости жизни, глазками.
Я люблю тебя.
Я отдаю тебе себя всегда и во всём. Тебе не надо меня об этом просить — бери меня. Жизнь бери, тело ли, знания ли, умения ли — мне всё равно — они твои — бери!

….

Жаль. Жать только от того, что никогда нам не быть вместе столько, сколько бы мы хотели. Я не смогу на тебе жениться — уже женат. Да и ты не выйдешь за меня — поздно — ты отдана другому. У нас уже дети. У меня пока один. У тебя трое — девочки. Или двое мальчиков, или мальчик и девочка, или, как у меня — один сынок. Бывает по-разному. Это жизнь.

Неизменным и вечным остаётся лишь одно — я обожаю цифру «восемь».

Она так похожа на тебя, о Женщина…