Две истории
Так получилось, что я раздавил его. Конечно, это вышло случайно. Я бежал вдоль дома, с задней его стороны, там, где нет ни подъездов, ни фонарей, и кругом одна трава да кусты. Ну, иногда еще деревья. Сколько мне тогда было? Лет восемь, наверное, или чуть больше. Я бежал, спасаясь от большой собаки, которая пару раз гавкнув на меня, поленилась догонять такого щуплого пацаненка, каким я тогда выглядел. Но я не знал, что собака была старая, и оттого ленивая, как мой дед.
Бежал, ног под собой не чуя. И не видя, что там, под ногами. И лишь наступив на бегу на что-то мягкое и желтое, я остановился. Это был цыпленок. Маленький, желтенький цыпленок. Бог его знает, как он туда попал, потому что все происходило в большом городе, и никаких курятников ни поблизости, ни в отдалении не было и в помине.
Задыхаясь от быстрого бега, от страха и еще от чего-то, я наклонился к нему, не веря, что он умирает. Но он действительно умирал. Маленький, ему было не больше недели от роду, и вот жизнь его заканчивалась. Самое страшное, что заканчивалась она по моей вине. Я был виновен в том, что первым гавкнул на большую собаку, полагая, что она поймет мою шутку. Отец не раз предупреждал меня:
«Не дразни злых собак, покусают!»
Я не вспомнил его совета, а собака не поняла, почему какой-то детеныш дразнится, и гавкнула на меня, да так громко, что от испуга я побежал туда, куда ходить мне было запрещено. Мама всегда говорила, что за домом постоянно собираются алкаши, и чтоб я не смел туда ходить. Но я побежал, и это была вторая ошибка.
И последняя, самая главная моя ошибка заключалась в том, что я не смотрел себе под ноги, хотя бабушка всегда твердила, чтобы я глядел под ноги, и не спотыкался на каждом шагу. Если бы бежал, опустив голову, цыпленок остался бы жив. Наверняка, я успел бы его заметить и перепрыгнуть. А сейчас мне оставалось лишь с болью в сердце смотреть на его конвульсии, которые одновременно и пугали меня, и вызывали нездоровое любопытство. Я вдруг понял, что в данную минуту передо мной происходит одно из двух главных действий в жизни каждого живого существа – совершается Смерть!
Это было какое-то совершенно новое, абсолютно незнакомое чувство – знать, что цыпленок, который никак не хотел умирать, и все дергался, в тщетных попытках зацепиться за ускользающую жизнь, умирает от твоих рук. Или ног, какая, в сущности, разница? Я забыл обо всем на свете, следя за тем, как постепенно его судороги становились все короче, а глазки, пока еще открытые, уже подернулись смертельной пеленой. Тогда я еще не знал, что это именно смертельная пелена, это знание пришло позже, но было ясно, что цыпленку не выжить. Противоречивые чувства раздирали меня. Мне было жаль этого, так и не понюхавшего жизни птенца, но в то же время я ловил себя на мысли, что мне хочется досмотреть действо до конца. До его конца…
Цыпленок умер. Промучившись несколько минут, когда он, возможно, постоянно спрашивал себя: «За что?! Боже, за что?!», птенец устал сопротивляться Смерти и, дернувшись напоследок, закрыл глаза. Тело его больше не двигалось, и я понял, что все закончилось.
Мне стало тревожно. Я подумал, что если меня застукают над телом убитого цыпленка, мне не поздоровится. Надо было уходить отсюда, пока не появился хозяин цыпленка, а в том, что у него есть и мама-курица, и хозяин, я не сомневался. Оглядевшись по сторонам, я увидел группу мужчин, лежавших в тени нескольких деревьев, и тут мне стало по-настоящему страшно. А вдруг один из них и есть хозяин цыпленка?! Надо было срочно бежать отсюда, но что-то держало меня. Не понимая, зачем я это делаю, я нагнулся и с некоторым страхом взял еще теплое тельце в руки. Оно было таким легким, почти невесомым. Чуть выставив вперед руки, я быстро зашагал в сторону от смотревших на меня мужчин, еле сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. Я шел быстро, стараясь не оглядываться, но когда прошел какое-то расстояние, не выдержал и обернулся. Меня никто не преследовал.
Странно, но никакого облегчения от этого я не испытал. Наоборот, в душе творилось что-то невообразимое. Мне стало ужасно стыдно, что я просто смотрел, как умирает беззащитное существо, не делая никаких попыток его спасти. И хотя я знал, что все равно ничем не смог бы ему помочь, чувство стыда не проходило. Что-то ужасно большое шевелилось в груди, то поднимаясь к самому горлу, то опускаясь куда-то вниз, раздирая по дороге мои внутренности. Стыд, страх, совесть, жалость, и что-то еще, неизвестное мне тогда, терзали душу, внося сумятицу в мыслях восьмилетнего ребенка. Параллельно витала еще одна – закопать, похоронить несчастного, чтобы его не сожрали дворняги, кошки или крысы, которых развелось так много, что они не боялись открыто питаться отходами из мусорных баков, которые стояли с краю нашего дома. Однажды я видел с десяток огромных, жирных крыс, спокойно жующих что-то, и лишь следивших за мной, даже не делая попыток спрятаться.
Похоронить цыпленка я решил в маленьком саду, недалеко от дома. Идти домой за детской лопаточкой, которая лежала где-то на антресолях, не хотелось. Решив, что для него не потребуется рыть большую яму, я спрятал руку, на которой лежал птенец за пазуху, и воровато оглядываясь по сторонам, двинулся в сторону садика, в котором, к моему великому облегчению, никого не оказалось.
Садик был совсем крохотным, несколько десятков метров вдоль и столько же поперек. Здесь росли несколько деревьев, названия которым я не знал, а по периметру были высажены какие-то густые и достаточно высокие кусты. Кое-где, по специально вбитым в землю шестам, которые соединялись между собой толстой проволокой, вилась виноградная лоза, и несмотря на то что была лишь середина лета, то тут, то там, уже можно было разглядеть еще зеленые виноградные грозди. Посередине сада стояло два стола с лавками, и вечерами здесь собирались взрослые и играли в свои взрослые игры. Сейчас он был пуст и тих, и это было, как нельзя кстати. Выбрав подходящую веточку, я подошел к кустам, и бережно положив цыпленка на мягкую траву, я начал ковырять землю, которая оказалась на удивление мягкой. Я провозился меньше пяти минут, и ямка была готова.
Подумав, я сорвал большой виноградный лист, и обернул его вокруг цыпленка. Ямка оказалась в самый раз, и я уже хотел засыпать ее, как мне в голову пришла странная идея. Я вспомнил, как хоронили какого-то мужчину, который был не то моим родственником, не то приятелем моих родителей. Так вот, я вспомнил, что после того, как гроб опустили в землю, многие из присутствующих стали бросать в яму монеты. Мелочь звенела, ударяясь о крышку гроба, и потом, по дороге домой, я поинтересовался у отца, зачем он бросал туда деньги. Отец тогда ответил, что это такой обычай…
У меня лежало в кармане 20 копеек, которые мать дала на мороженное и, поколебавшись полсекунды, я все же вынул монету из кармана, и бросил ее в маленькую ямку. Монетка упала прямо на виноградный лист, и у меня что-то дрогнуло в душе. Я поспешно закидал яму землей, и слегка утрамбовав ее ладонью, присыпал сверху вырванной ранее травой. Встав, я сверху посмотрел на могилу цыпленка. Место, которое стало последним прибежищем несчастного, заметно отличалось, и я подумал, что надо бы получше замаскировать могилку, но почему-то не стал этого делать.
Находиться здесь мне больше не хотелось и, посмотрев в последний раз на небольшой холмик, присыпанный начавшей вянуть травой, я поспешил уйти из сада…
А потом я заболел. Сейчас уже не вспомнить, когда именно в тот день или позднее, но кошмар, преследовавший меня несколько ночей, я запомнил на всю жизнь. Мне снилось, как огромный мужчина бежал за мной, кудахча, как курица, а та, которой положено было кудахтать, поджидала меня за каждым поворотом, куда я сворачивал, спасаясь от разъяренного хозяина, и все время спрашивала:
— Где моя дочь? Верни мою девочку!
Я просыпался среди ночи, сжимая в кулаках влажную простыню, чувствуя, как пот стекает по лицу, и сердце мое колотилось от пережитого страха. Меня мучил вопрос, почему во сне курица говорила про дочь. Почему именно дочь? Ответа не было ни тогда, не появился он и потом. Дальнейшие события стерлись из памяти, и я надолго забыл об этом случае.
Прошло несколько лет, прежде чем судьбе стало угодно напомнить о моем первом, пусть и случайном, но убийстве. Я был уже подростком, лет двенадцати, и над верхней губой проступал темный пушок, который меня ужасно бесил. Я все время хотел сбрить его, но родители, услышав об этом, в один голос закричали, чтобы я не смел этого делать. Почему, мне так и не объяснили, и я был вынужден ходить с этаким уродством на лице.
Вновь было лето, пора каникул, и я, недавно приехав из пионерлагеря, слонялся по району, не видя никого из своих друзей или хотя бы приятелей. Лето было ужасно жарким, и половина жителей города спасались от невыносимой духоты кто где. Кто в деревне, кто на море, а кто-то из моих одноклассников в то лето побывал даже в Сибири.
Температура в тени доходила до сорока градусов, и мне приходилось то и дело подходить к каменным колонкам, откуда можно было напиться холодной и удивительно вкусной водой, чтобы смочить моментально высыхавшую на мне рубашку, волосы, сделать несколько больших глотков, умыться… Всего этого хватало на несколько минут, после чего я проделывал эту процедуру снова и снова. Конечно, дома можно было наполнить ванну холодной водой, и лежать в воде до посинения, но мне не хотелось сидеть дома. Скука, смертельная скука витала над замершим и притихшим городом. Не было видно не то, что прохожих – даже машины, и те стояли во дворах, не засоряя атмосферу своими грязными выхлопами. И если какой-нибудь автомобиль проезжал мимо меня, то и я и водитель смотрели друг на друга с удивлением, потому что это и вправду было удивительно – встретить в такое время человека идущего или едущего под палящим солнцем казалось нереальным…
Я стоял в тенечке, под огромным тополем, что рос неподалеку от того садика, где я когда-то похоронил цыпленка, и от нечего делать жевал травинку, ощущая во рту слабую горечь. Рубашка подсыхала, прилипнув к коже, и это не прибавляло мне хорошего настроения. В десятый раз перебрав в уме список друзей и знакомых, которых, конечно же, не было в городе, я вдруг увидел идущего по другой стороне улицы Сашку, моего одноклассника.
Мы никогда особо не дружили, но и не так часто дрались друг с другом, так что я вполне мог бы назвать его своим приятелем, если бы не наша, одновременно вспыхнувшая любовь к нашей однокласснице Инне. Не знаю, почему так вышло, может, время пришло, а может, вернувшись в прошлом году откуда-то из Крыма, Инна показалась мне необыкновенно красивой, и я влюбился в нее. Весь прошедший год я мучился, не зная, что мне делать, стараясь находиться поближе к ней на переменах, провожать домой, ссылаясь на то, что мне надо на тренировку (я уже два года занимался волейболом), а спортшкола находилась неподалеку от ее дома.
Кое-кто, а точнее девочки из класса все давно поняли, но я не замечал их взглядов, полных насмешек и сочувствия, и продолжал тихо мечтать о том дне, когда предложу ей поцеловаться, и она не откажется.
Однажды, еще зимой, она не пришла в школу, и я, чувствуя непреодолимую грусть, не заметил, как ноги сами принесли меня к ее дому. Каково же было мое удивление, когда возле ее подъезда я увидел Сашку, ожесточенно хлопающего себя по плечам. Я подошел к нему и довольно резко спросил:
— А что ты здесь делаешь?
Он искоса посмотрел на меня, и в ответил вопросом:
— А ты?
Помню, как меня охватила ненависть, и едва соображая, я бросился на него. Он был не слабым парнем, и мы от души повалялись на грязном асфальте, одаривая друг друга тумаками и пощечинами. Выдохшись, мы долго сидели на кучах грязного, подтаявшего снега, глядя друг на друга, и готовые в любой момент снова броситься в драку.
Я ненавидел его, он отвечал мне тем же, но каждый был вынужден терпеть присутствие другого, так как никто не мог уйти первым. Ведь это означало бы капитуляцию, на что ни он, ни я пойти не могли. Так и пробыли там, пока не замерзли окончательно. Потом Сашка предложил вместе пойти домой, и несмотря на то, что мне не хотелось этого делать, я все же согласился с ним, и мы ушли вместе. По дороге Сашка признался, что любит Инну с первого сентября, на что я ответил, что и я люблю ее с первого сентября.
Мы даже остановились, готовые вцепиться друг в друга, но холод и усталость помешали нам снова повалиться в мокрый, вперемешку с талой водой снег. После этого случая, мы не раз говорили с ним на тему, кто же должен уступить, но так и не пришли к единому мнению, а потом все решила сама Инна. На празднике 8 марта, который мы отмечали у одной из наших одноклассниц, она весь вечер танцевала только с ним, и я понял, что проиграл…
Все это в мгновенье пронеслось в моей голове, но странное дело – вместо того, чтобы почувствовать ужасное чувство ревности, преследовавшее меня весь остаток учебного года, я вдруг понял, что рад этому невысокому парню, с рыжими усиками на верхней губе (у меня они были темные). Я поднял руку и помахал ему, привлекая его внимание. Сашка увидел меня и тоже поднял руку, после чего медленно перешел улицу, что за отсутствием машин можно было делать безбоязненно.
— Привет, — мне показалось, что он тоже рад нашей встрече.
— Привет, — я протянул ему руку.
Дальше последовал обычный обмен вопросами и ответами, потом немного поговорили про ужасную жару, и вдруг Сашка резко сменил тему.
— Не хочешь пойти со мной?
— Куда? – Я подумал, что мама еще не вернулась с работы, отец вообще приходит ночью, так что я свободен в выборе.
— На озеро, искупаемся, позагораем, — он ждал моего ответа.
— На озеро? – Это была неплохая идея. До озера было всего полчаса быстрого ходу, — А что? Пошли!
На берегу небольшого пруда, который кто-то в насмешку прозвал озером, не было ни единой души. Раздевшись до трусов, мы наперегонки бросились в воду, которая оказалась почти такой же теплой, как и воздух. Мы сплавали до другого берега, продолжая негласное состязание в скорости и выносливости, которое стало непременным условием в нашем общении. С тех пор, как Инна определилась, кто из кавалеров ей больше по сердцу, я стал усиленно заниматься спортом, чтобы при любом школьном соревновании быть лучше, чем он. Сашка не отставал от меня, и счет наших побед и поражений был примерно равным.
На этот раз победил я, но так как свидетелей не было, я не стал заострять на этом. Вылезши на берег, мы устало повалились в траву. Говорить не хотелось, жара навалилась с новой силой, как только мы вышли из воды, и поэтому мы молчали, думая каждый о своем, точнее, я просто уверен в этом, об «одной и той же». Правда, мои мысли, в отличие от него были куда более грустными.
— А ты когда-нибудь надувал лягушек?
Вопрос был настолько неожиданным, что я даже не понял, что он имеет в виду.
— Что делал?!
— Ну, лягушек через тростинку надувал?
Я удивленно посмотрел на него.
— Нет, а как это?
— Смотри, — он усмехнулся, и я с удивлением увидел, что у него в руках трепещется маленькая зеленая лягушка.
Он выбрал толстый стебелек, обкусал его с обеих сторон, дунул пару раз, и довольно улыбаясь, повторил:
— Смотри.
И вставив тростинку в зад отчаянно сопротивлявшейся лягушке, он стал вдувать в нее воздух. Я ошеломленно смотрел на медленно распухавшую лягушку, не в силах произнести ни слова. Не знаю, какое из чувств во мне тогда преобладало, но странный и сложный коктейль из брезгливости, жалости, удивления и восхищения невиданным фокусом поразил меня, как найденная бутылка водки запойного пьяницу.
Сашка с упоением продолжал надувать, практически переставшую сопротивляться лягушку, когда я, наконец, вышел из ступора.
— Ты с ума сошел?! – Это был главный из вопросов, вертевшихся у меня на языке.
Он на мгновение оторвался от своего увлекательного занятия, кивнул головой и, набрав воздух, продолжил свое издевательство над несчастной лягушкой. Теперь она была похожа на круглый, зеленый мячик, с торчащими в разные стороны, и заметно укоротившимися лапками. Глаза у бедного животного были вытаращены от дикого давления, которое могло в любой момент разорвать ее на части, но Саша продолжать дуть в тростинку, испытывая какое-то недоступное мне наслаждение. Я не выдержал, и закричал:
— Хватит! Все, ты слышишь?!
Он сощурил глаза, не прекращая нечеловеческую пытку. Без размаха, резко, словно вколачивая мяч, я ударил по его руке. Лягушка вылетела и мы оба, как завороженные смотрели, как она неестественно медленно падает на землю. Внутри у меня все сжалось, как в ожидании удара, но она упала на траву, и … не лопнула. Молча закачалась зеленым поплавком на зеленой траве, и лишь едва заметное шевеление лапок показывало, что она еще жива.
— А теперь сдуй, — я надвинулся на своего одноклассника, по совместительству палача, и тот, поняв, что я не шучу, принял боксерскую стойку.
— А если не сдую?! – Он насмешливо смотрел на меня.
— Тогда я тебя вздую! – Кулаки так и чесались, но я надеялся, что он все же сможет вернуть лягушке ее естественную форму.
Он посмотрел вниз, и я, обманувшись на этот нехитрый трюк, прозевал момент удара. Его кулак влетел мне в левое ухо, и тонкий писк надолго воцарился в моей голове. Но он был недостаточно силен, чтобы даже таким подлым ударом сбить меня с ног. Я же, полный справедливого гнева за лягушку, за себя, почувствовал, что в моих руках сейчас вся сила мира и, позабыв обо всем на свете, бросился на него. Мы дрались минут пять. Дракой можно было назвать лишь первые несколько секунд. Все остальное время мы катались по мягкой и теплой траве, старательно пытаясь выцарапать друг другу глаза, оторвать ухо и все в таком духе.
Может, правда была на моей стороне, а может, я просто оказался сильнее него, но все закончилось тем, что я оказался сверху, и из последних сил бил его раскрытой ладонью куда попало. У Сашки сил не осталось вовсе, поэтому он лишь вяло пытался укрыться от моих пощечин, хрипло выкрикивая что-то неразборчивое.
Потом я отвалился на спину, тяжело дыша и жадно глотая густой, горячий воздух, который лишь обжигал легкие. Сашка лежал с открытым ртом. Губы и нос у него были распухшими, и он, еле двигая рукой, размазывал по лицу кровь, вперемешку с потом, слезами и грязью. Я, наверное, был не в лучшем виде, но по-крайней мере не плакал.
Внезапно я вспомнил про несчастную лягушку, о которой все забыли в пылу драки. Осмотревшись, я нигде не увидел ее. Страшная мысль, что мы попросту раздавили ее, когда катались по траве, заставила меня почувствовать странный для этого времени года холод. Я вскочил на ноги. Лягушки не было. Я подумал, что может она сейчас лежит раздавленная под моим, теперь уже кровным врагом, и бесцеремонно толкнул его ногой.
— Перекатись, — мой голос прозвучал так хрипло, что я даже не поверил, что это говорю я.
Он открыл глаза и посмотрел на меня. Его глаза были мутными, и какими-то … неживыми. Мне вдруг показалось, что я уже когда-то видел нечто подобное, но в тот момент мне было не до воспоминаний. Лишь позже я вспомнил, где я видел эту пелену смерти. Моя первая жертва, маленький, желтенький цыпленок, это он так смотрел на меня в последние секунды своей жизни.
Сашка не понял, что я от него требую, и остался лежать на месте. А может, у него просто не было сил перекатиться. Зато они еще остались у меня. Я схватил его за ноги, и благо берег был покатым, резко стащил его вниз. Он что-то крикнул, но мне было наплевать на него. Я искал зеленый мячик с торчащими в разные стороны лапками, но его нигде не было. Мой взгляд случайно упал на ровную поверхность пруда, и мне показалось, что на воде что-то покачивается. Что-то знакомое.
Слетев с берега, я с ходу нырнул в воду, и через пару гребков оказался возле лягушки, которая нисколько не похудела с того момента, как я видел ее в последний раз. Но и не умерла, что не могло не радовать. Я решил, что если отнести ее в ветеринарную клинику, которая находилась недалеко от моего дома, то может ветеринар сумеет придумать, как ее спасти.
Сашка все лежал на берегу, только уже не на спине, а перевернувшись на бок. Я не стал подходить к нему, мне было противно. Аккуратно положив лягушку на траву, я быстро натянул одежду на мокрое тело и, подхватив несчастную, бегом направился к ветлечебнице…
…Врач, точнее ветеринар долго и вдумчиво рассматривал лягушку, временами бросая на меня быстрые взгляды. Мне казалось, что прошла уже вечность, с тех пор как я принес лягушку, но до сих пор, после первых: «Боже мой! Что это?!», я не услышал от него ни одного слова.
Первым не выдержал, конечно же, я.
— Доктор, ее можно …, — я замялся, подбирая правильное слово, — спустить?
Он поправил очки с толстыми линзами.
— В принципе, можно. Вопрос в другом, останется ли она жива?
— Но если оставить ее так, она же все равно умрет?! – Мне показалось удивительным, что он не понимает – бездействие тоже не спасет ее.
— Да, к сожалению, это верно, — он снял очки, тщательно протер их носовым платочком, и снова водрузив на нос, уставился теперь на меня, как минуту назад на лягушку. Я подумал, что он, наверное, на всех так смотрит.
— Скажите-ка, молодой человек, а кто придумал такое … э-ээ … кто это сделал?
У него тоже была проблема с подбором слов. Я подумал, что хоть Сашка и гад, но выдавать его я все же не буду.
— Не знаю, — для убедительности я даже пожал плечами, — на озере нашел.
— На каком озере?
— Да на пруду нашем, — мне почему-то стало неловко, — его все озером называют.
Он помолчал несколько секунд.
— Я не уверен, но можно попробовать. Лягушки вообще-то неприхотливые, и живучие создания.
Он встал и прошел к стеклянному шкафчику, где у него лежали какие-то блестящие инструменты. Открыл стеклянную дверь и, взяв с одной из полок что-то маленькое, прошел в дальний угол кабинета. Я следил за ним, время от времени с тревогой посматривая на лягушку, надеясь, что она сможет дотянуть, пока ветеринар не приступит к лечение. Он что-то проделывал, стоя ко мне спиной, а когда вернулся, я увидел у него в руках медицинскую иглу. Несмотря на жару, которая и не думала спадать, я почувствовал неприятный холодок в груди. Ветеринар поймал мой взгляд и, ободряюще улыбнувшись, сказал:
— Ничего, это тонкая игла. Самая тонкая из всех, что есть у меня. Я постараюсь не вводить ее глубоко. Может, у нас получится?
Я надеялся, что получится. Мне очень хотелось спасти это несчастное животное, и я даже не пытался понять почему. Да и какое это могло иметь значение?
Ветеринар смочил ватку жидкостью из маленькой бутылочки и на секунду задумался, разглядывая лягушку, словно увидел впервые. Меня осенило через пару секунд – он выбирал место, где, по его мнению, у лягушки не было жизненно важных органов. Он водил в воздухе пальцем но, не прикасаясь к ней, словно выводил таинственные пассы. Крест, затем круг, потом снова крест. Мне подумалось, что он наверняка не знает где у лягушки сердце и другие важные органы, но признаться просто не может. Что тогда я буду о нем думать?!
И словно подслушав мои мысли, его палец застыл над воображаемой точкой. Протерев пару раз смоченной ваткой довольно большой участок на теле раздутой лягушки, он издал тихий звук, что-то вроде «о-о-о», и воткнул в тело лягушки иголку.
Вы когда-нибудь протыкали иглой воздушный шарик? Ну, резиновый такой? Нет? Тогда, чтобы понять, что произошло с лягушкой, сначала купите шарик, надуйте его да полной упругости, а потом ткните иголкой. Можно не медицинской, простой, которой мама пользуется. И спиртом вовсе не обязательно смазывать ни шарик, ни иголку, потому что он, шарик, в любом смысле лопнет.
Я застыл, пораженный увиденным. Там, где только что лежала круглая зеленая лягушка, теперь находилось нечто ужасное, и у меня просто нет слов, чтобы описать увиденное. По моему лицу стекала какая-то жидкость, очки ветеринара были забрызганы чем-то красным, и он, глупо улыбаясь, пытался стереть с лица какие-то куски чего-то зеленого.
— Не получилось, — в голосе его чувствовалась вина и еще что-то, похожее на сдерживаемый смех.
Я подавил в себе желание треснуть ему по очкам, но на это ушли все мои силы. Я не мог говорить. Лягушка умерла. Вероятно, она даже не поняла от чего. Просто почувствовала укол, а потом — бабах! и все!
Ее останки я не стал хоронить, как когда-то похоронил цыпленка. Я чувствовал безумное желание найти Сашку, вставить ему в задницу шланг от компрессора, и накачать его так, чтобы он стал похож на воздушный шарик. А после привязать к нему веревочку и водить за собой, этакий плывущий в воздухе, человекошар.
Я рассказал эту историю ребятам, и Сашку почему-то прозвали лягушатником. Как видел его кто-нибудь, так вслед неслось:
— Сашка-лягушатник!! Подуй мне в зад!!
Потом мы переехали на новую квартиру, по исполнении восемнадцати отдал свой долг государству, в виде двух лет лишения свободы во внутренних войсках, а когда демобилизовался, поступил в школу милиции.
Сейчас мне уже тридцать семь лет, я майор милиции, начальник убойного отдела в городе Одинцово. К чему я это? Просто вчера мы выезжали на место пожара, во время которого погиб человек. Несчастный случай, но положено выезжать, протоколировать. Вроде как рядовой случай, на который не стоило тратить время. Не теракт, погибший – алкаш, не банкир, чего им заниматься? И когда лейтенант Грибков, молодой криминалист поделился своими наблюдениями, я прочитал ему целую лекцию на тему: » У отдела куча нераскрытых убийств», а он занимается каким-то несчастным случаем, смертью никому не нужного алкоголика.
Лейтенант покраснел, и что-то пробормотав, вышел из кабинета, а я еще раз взял в руки лист бумаги, на котором, красивым почерком только что вышедшего молодого человека, было написано, что в результате осмотра места происшествия, были обнаружены перегрызенные, вероятно, крысами водопроводные трубы, газопровод, и у телевизора, холодильника и остальных электроприборов, были отрезаны (или откусаны?!) электрические шнуры, концы которых торчали в розетках.
На лице и шее у погибшего обнаружены множественные, мелкие порезы, а также следы укусов неизвестного происхождения. Во внутреннем кармане погибшего был обнаружен паспорт, на имя Александра Калмыкова. Еще не отдавая себе отчета в действиях, я схватил красную книжицу, лежавшую вместе с остальными бумагами по делу и раскрыл его.
На меня смотрело лицо Сашки-лягушатника.
25 августа 2006 года