— Доктор, помогите, я просто не знаю, как вывести ее из этого состояния. Она словно заключена в оболочку, достучаться до нее практически невозможно. Она живет в каком-то своем, недоступном для окружающих, мире. — Женщина в эмоциональном порыве начала размахивать руками.
— Когда вы стали замечать за своей дочерью эти… эти отклонения от реальности?
Вадим Николаевич снял очки, устало потер переносицу. Сегодня был поистине сумасшедший день. Профессор был измотан даже не столько физически, сколько морально, ведь каждый посетитель, каждый пациент нуждался в подробнейшей консультации или просто доверительной беседе. Такова была специфика его работы.
— И попрошу, если можно, излагать поконкретней, я пока не уловил сути проблемы. Извините, как вас по имени-отчеству?
— Елена Леонидовна, — сухо, без тени улыбки, представилась очередная, тринадцатая по счету, посетительница.
Очень миловидная, лет около сорока. Одета она была в деловой костюм синего цвета, на ногах — изящные полусапожки точно в тон одежде. Она сидела на краешке стула, покорно сложив взметнувшиеся было руки обратно на колени.
Профессор давно для себя охарактеризовал эту симпатичную блондинку. Ему достаточно было увидеть, как она вошла: стремительно и уверенно, широко распахнув перед собою дверь. Это был тип сильной женщины, которая сама привыкла решать все свои проблемы. Она не пришла бы к врачу просто проконсультироваться, как это делают многие. К нему ее мог привести только исключительный случай. Женщина сделала глубокий вдох, словно ей не хватало воздуха, и, взглянув на профессора, начала говорить медленнее, тщательно подбирая слова:
— Понимаете, Вадим Николаевич, раньше моя девочка, моя Инночка была таким жизнерадостным ребенком… Милой, разговорчивой, открытой…, — Все-таки она не выдержала, на мгновение прикрыла глаза рукой, видимо, сдерживать слезы ей давалось с большим трудом.
— Извините. Понимаете, буквально в одночасье моя дочь стала замкнутой, какой-то загадочной. Часами сидит в своей комнате. С нами, своими родителями, практически не общается, с подругами тоже. Ей никто не нужен…
— У нее есть молодой человек?
— Она даже не смотрит в сторону мужчин, избегает всяческих знакомств.
— Сколько ей лет?
— Семнадцать. И она прехорошенькая, поверьте, это не только мое мнение.
— Я не сомневаюсь. — В другой обстановке профессор с удовольствием наговорил бы этой поистине «Прекрасной Елене» кучу комплиментов. — У вашей дочери есть какое-нибудь хобби, увлечение, она что-нибудь коллекционирует? – поинтересовался он.
— Нет.
— Значит, она просто сидит в своей комнате одна в совершенно подавленном состоянии…
— Это-то меня и пугает, — перебила его Елена Леонидовна. — Обычно подавленной и неразговорчивой дочь бывает с нами. А наедине с собой как раз наоборот, весела и очень даже разговорчива.
— Она разговаривает сама с собой? — профессор слегка насторожился.
— Да. — Женщина в который уж раз тяжко вздохнула. — Я часто прислушиваюсь у ее двери, так как к себе в комнату она нас просто не пускает.
— И что же?
— О чем она говорит? — Елена Леонидовна неопределенно пожала плечами. — Да обо всем. Рассказывает, с чего начался день: как стояла на остановке, как через 5 минут подъехал автобус, как она опоздала на занятия, по каким предметам ее спрашивали и все в таком духе. Причем в самых мельчайших подробностях.
— Она всегда была с вами откровенна? Какие у вас с нею личные отношения?
— Раньше дочь доверяла мне все свои тайны, во всем со мной советовалась.
— Простите за вопрос… — Вадим Николаевич постучал ручкой по столу. — У вас или у вашего мужа в роду кто-нибудь страдал шизофренией, психическими расстройствами?
— Нет, нет, я точно знаю, Бог миловал.
Профессор по ходу беседы все время что-то записывал в свой журнал. Наконец он отложил ручку.
— Так что же все-таки произошло? — Вадим Николаевич снял очки и, подперев рукой обвислый подбородок, внимательно посмотрел на свою собеседницу. — У вас нет никаких догадок по этому поводу? Какой-то исключительный случай, повлекший за собой шок, стресс, сильное эмоциональное переживание?
Елена Леонидовна поднесла руку к груди, словно у нее начался приступ тахикардии и, закрыв глаза, согласно кивнула:
— Сначала я не придала значения тому событию, но теперь почти уверена, что все произошло именно тогда. — Она вынула из маленькой сумочки небольшую записную книжку в кожаном футляре, запертую на ключ. Затем начала нервно искать на дне сумки сам ключ. — Я долго мучилась в догадках, пока не осмелилась прочитать ее дневник. Вчера, наконец, я нашла ключ. Боюсь, что если дочь узнает, она просто возненавидит меня. – Бедная женщина дрожащими руками отомкнула заветную печать и осторожно раскрыла книжку.
— Ваша дочь всегда вела дневник? — наблюдая за ее действиями, продолжал профессор свой допрос.
— Нет, нет, Вадим Николаевич, я точно знаю. Это ее первые записи. — Елена Леонидовна пробежала глазами первую страницу. – Здесь она описывает свой сон. — Она подняла на профессора глаза с застывшим в них отпечатком невыносимого страдания. Это было полгода назад. Как сейчас помню, как Инночка утром буквально ворвалась на кухню. Очень возбужденная, в глазах — слезы… «Мама, мама, я видела сон. Нет, это был не сон!» — при воспоминании о том дне она опять судорожно вздохнула. — Она что-то начала рассказывать, перескакивая с пятого на десятое. Затем расплакалась, замкнулась. — Бедная женщина крепко сжала веки, чтобы остановить готовый вырваться наружу поток слез. — На все мои расспросы Инночка твердила только одно: Ты не поймешь! Ты не поймешь!»
— Значит, вначале она рассказывала, как вы говорите, с пятого на десятое. То есть стройной, четкой картины сна, естественно, изначально не было. — Профессор словно рассуждал сам с собой. — Просто очень яркое впечатление от пережитых во сне ощущений. И только отразившись на бумаге, записанный в дневник, он обрел связанный сюжет, расширенный и приукрашенный при помощи фантазии… Ваша дочь, чувствуется, яркая, впечатлительная натура?
— Да, очень впечатлительная. — Елена Леонидовна протянула записную книжку профессору. — Вы не хотите заглянуть в дневник? Прошу вас!
Вадим Николаевич растерянно пошарил на столе, нащупал очки и водрузил их на нос, привычно потерев перед тем переносицу.
— Да, конечно… Могу поспорить — здесь очередная захватывающая история любви молодой девушки и прекрасного принца, — предположил он, с не очень большой охотой принимая книжку. — Так, так, полюбопытствуем. Хотя чтение чужих сокровенных мыслей, говорят, поступок не совсем этичный.
— Вадим Николаевич, поймите меня, — с жаром начала оправдываться бедная мать, — я готова на все, даже на кражу со взломом, лишь бы спасти свою дочь…
— Понимаю, понимаю… Итак, — Вадим Николаевич начал читать слух. — «Я видела сон. Нет, это был не сон…». Так, далее идет описание самого сна. Встреча…, так, ага…»прекрасный незнакомец»… «похитил»…, «что-то мне подсказывало, что он не может причинить мне зло… «, — чем ближе профессор знакомился с тайнами чужой души, тем больше иронических ноток появлялось в его попутных замечаниях.
— Так, а вот «зловещий», надо же «зловещий замок прямо посреди бескрайнего моря, словно сооруженный из черного гранита»…, «комнаты, множество комнат»…, — Вадим Николаевич перевернул лист, опуская подробности описания мрачного многокомнатного монолита. — Так, а это уже интересно: « …то, что испытала я впервые, невозможно передать словами. Он не любил, он чувствовал меня», — невольная улыбка осветила усталое лицо профессора.
Мать девушки в этом месте слегка покраснела, но глаз не опустила и стоически пережила момент, пока профессор не закрыл страницу. Далее он опять продолжил цитировать вслух.
— «Он был послан в составе экспедиции для изучения жизни на нашей Земле»…, «он исследовал меня и знал мои мысли и желания лучше, чем я сама»… — Казалось, чтение любовных переживаний молодой неопытной девушки начинало захватывать пожилого профессора. — А, вот я пропустил! Ну, конечно, — почему-то обрадовано воскликнул он. — «Он — инопланетянин!» Вот и все объяснение, — уверенно резюмировал Вадим Николаевич. Однако чтение продолжил. — Посмотрите, Елена Леонидовна, как романтично! «Человеческий вирус — любовь — поразил его внезапно… Он перевоплотился в человека, мужчину моей мечты, потратив при этом всю энергию, которая нужна была ему для возвращения на свою планету. И все только для того, чтобы хоть на миг прикоснуться ко мне». У вашей дочери, помимо развитого воображения, имеются неплохие задатки сочинителя, — похвалил Вадим Николаевич, возвращая дневник. – Ну, суть данной проблемы мне практически ясна. — Он некоторое время помолчал, собираясь с мыслями. Как бы объяснить потактичнее? — Кстати! — вдруг вспомнил профессор. — А что все-таки стало с этим инопланетянином? Он так и пребывает в человеческом облике?
Игривый тон профессора никак не передался бедной матери. Она приняла от него записную книжку и словно хрустальную вазу осторожно положила на колени.
— Да нет, — печально промолвила она в ответ, — он растворился в нашей атмосфере. И на прощание пообещал, что когда-нибудь вернется, что всегда будет рядом, что… — несчастная женщина все же не выдержала, и голос ее предательски дрогнул. — Он подарил ей на память обручальное…, — нет, закончить фразу она так и не смогла, это было выше ее сил.
— Видите ли, уважаемая Елена Леонидовна, — профессор постарался говорить как можно мягче, — сновидения в какой-то мере являются результатом нашей душевной деятельности. Сознание в момент сна как бы выходит из-под контроля и дает волю своей неосуществленной в реальности фантазии.
Он сделал паузу, тем самым, давая время на осмысление сказанного своей собеседнице, не возникнут ли у нее по этому поводу какие-нибудь вопросы? Но Елена Леонидовна молчала. Она лишь нервно переплела под стулом свои красивые стройные ноги и опять замерла в ожидании «окончательного приговора». Вадим Николаевич продолжил свои рассуждения. –
— То, что сны связаны в той или иной мере с нашей реальной жизнью, вне всякого сомнения. Часто наши неосознанные или нереализованные мысли получают свое осмысление и реализацию именно во сне. Но бывает и наоборот, увиденное во сне принимается нами за руководство к действию как предсказание, предначертание всей нашей дальнейшей жизни. И случай с вашей дочерью в этом смысле очень показателен. Немаловажную роль, конечно, сыграл ее возраст. 17 лет. Девушка практически готова к получению первого сексуального опыта, но в силу своих принципов и воспитания она не имеет выхода сексуальной энергии. Один из способов реализации этой самой энергии, конечно, — сон. Это можно считать нормой для особ такого «нежного» романтического возраста. Плохо другое: впечатление оказалось настолько сильным, что приобрело форму бессознательной фантазии, граничащей с настоящей фобией — страхом потерять нить с тем, кто подарил ей столько новых непередаваемых ощущений. Вот вам пример, о чем я только что сказал, — получение руководства к действию посредством сна. В результате произошло бессознательное отрешение от мира реальности, так как в этом мире нет места ее любимому. Повторюсь, если скажу, что это произошло на фоне сильнейшего эмоционального потрясения, каковым явился тот злополучный сон. Сейчас она пребывает в мире грез и фантазий, где ее любимый всегда рядом…
— Доктор, подождите! — перебила профессора Елена Леонидовна. — Вы так спокойно говорите об этом… Вы меня пугаете… Господи, ну неужели она и впрямь не может понять, что это всего лишь сон? Как можно внушить ей это? Ведь Инночка — очень умная девочка, отличница…
— Не будьте столь категоричны. — В свою очередь, перебил ее профессор. – Природа сна сама по себе очень загадочна.
Взглянув на недоуменное лицо своей собеседницы, Вадим Николаевич на мгновение опять умолк. Тема сновидений для него самого представлялась одной из самых труднообъяснимых в психиатрической практике.
— Во сне каждый из нас видит мир в эдаком идеализированном свете, — увлеченно стал развивать тему сновидений профессор. — Если мы видим во сне нечто красивое, то не иначе, как в истинно небесном сиянии. Вспомните какой-нибудь свой особенно запомнившийся сон. Страшное во сне облекается исключительно в ужасающие формы. Неспроста же мы говорим: «Приснился кошмар, кошмарный сон». А смешное, если уж приснится, то это что-то такое комичное, просто, до невозможности. Я прав?
Его безмолвствующая посетительница выглядела совершенно безучастной в разговоре, скорее напоминавшем лекцию в институте. Чувствовалось, что профессор «сел на своего любимого конька». Не дождавшись от Елены Леонидовны никакой реакции, профессор продолжил со все возрастающим энтузиазмом.
— Ну, а если мы переживаем во сне нечто возвышенное? Это может быть и любовь. Это «возвышенное» непременно окружается наивысшим величием, просто-таки ореолом. Я прав? — ответа по-прежнему не последовало. — Да, сновидение бессвязно, порой аллегорично до абсурдности и, заметьте, даже во сне мы часто осознаем этот факт. Но, проснувшись, порой бываем под таким сильным, неизгладимым впечатлением, что нам кажется, что реальный мир не давал, да и не сможет дать ничего подобного. Это можно отнести и к нашему конкретному случаю.
Из всего сказанного профессором бедная женщина смогла сделать только один вывод.
— Значит, вы считаете, что у моей дочери развивается паранойя? — с ужасом, почти шепотом произнесла она. Вадим Николаевич словно ждал этого вопроса. Тем же хорошо поставленным бодрым голосом, каким привык беседовать со студентами в мединституте, он продолжил свой прерванный монолог.
— Метаморфоза, происходящая с нашей (я почти с уверенностью говорю «с нашей») девушкой, конечно, не в ее пользу. Однако какой эмоциональный стресс нужно было пережить этой девочке, чтобы так закрепиться в своем чувстве?! — профессор уставился немигающим взглядом в одну точку, старательно размышляя над возникшей проблемой, — Отказалась от всех контактов с реальным миром. От матери, с которой некогда была очень близка. Замкнулась. Разговаривает лишь наедине с Ним. — Елена Леонидовна метнула на профессора недоуменный взгляд, — Да, да, с ним! Растворился, не значит исчез… Значит, где-то рядом. Тем более что обещал вернуться. А он ведь не простой человек. — Вадим Николаевич поднял вверх указательный палец. — Инопланетянин! Если раз ему удалось перевоплотиться во имя, так сказать, неземной любви, кто знает…
— Доктор, вы серьезно? — испуганно окликнула его Елена Леонидовна.
— Простите. — Профессор словно только сейчас заметил, что, кроме него, в кабинете присутствует кто-то еще, — Я просто пытаюсь понять ход ее мыслей.
— Доктор, еще не поздно все это остановить? — Мать больше не в силах была выслушивать все эти умные речи. Ее волновало только одно: как вернуть дочь к прежней нормальной жизни?
— Полгода — приличный срок для того, чтобы оправиться от самого тяжелейшего стресса, а ее состояние, как я понял, носит устойчиво — прогрессирующий характер.
— Ну, что же делать? — Отчаяние несчастной женщины достигло апогея.
— Несомненно, ваша дочь нуждается в лечении. Состояние вызывает опасения. Лечение, предупреждаю, будет трудным и длительным. Специальные процедуры, гипноз. Главное сейчас — это убедить ее в необходимости встретиться со мной. Можно в неформальной обстановке, как вам будет угодно. — Вадим Николаевич опять раскрыл свой журнал, сделал в нем запись, ни на секунду не прекращая говорить. — Хорошо, что вы, Елена Леонидовна, пришли ко мне, даже с таким большим опозданием. Ведь только глаз специалиста может отличить безудержную фантазию от невротического состояния или даже не прикрытой паранойи.
При этих словах Елена Леонидовна опять тяжело вздохнула, уже в который раз.
— К счастью, не всегда между этими состояниями ставится знак равенства.
На этом профессор захлопнул журнал. Изобразив на лице учтивую улыбку, дал тем самым понять, что их разговор закончен.
— Да, я постараюсь…, — подавленно пробормотала Елена Леонидовна.
От прежней ее уверенности не осталось и следа. Она чувствовала себя совершенно разбитой, лишенной всякой надежды, капля которой теплилась в ней еще некоторое время назад, до встречи с профессором. Значит, все-таки лечить…
Женщина медленно поднялась со стула, совсем позабыв о дневнике, и он, соскользнув с колен, упал на пол. Вадим Николаевич как раз выходил из-за стола и, сделав предупредительный жест, наклонился за упавшим предметом.
Из дневника выкатилось колечко, тоненькое, простое, по цвету напоминавшее серебряное. Покатившись — по полу, оно легло точно в центр описанного им круга.
— Что это?
Несмотря на грузное тело, профессор довольно ловко подхватил колечко. Поднес к очкам и внимательно осмотрел находку со всех сторон. — То самое заветное обручальное кольцо, подаренное любимым инопланетянином? — опять иронично заметил он. — Да, ее фантазия зашла слишком далеко, что и говорить.
Вдруг рука его дрогнула. Колечко неожиданно самопроизвольно поменяло цвет, затем форму и сделалось квадратным.
«Я люблю тебя! … Я с тобой…», — легким дуновением пронеслось по кабинету.
