Не падайте же духом! В ваши годы
Фортуна, как любовница, мила;
Взвалить на вас все беды и невзгоды
Она никак надолго не могла.
Нельзя сердиться на закон природы;
Превратны наши судьбы и дела!
Смиримся же; таков рассудка голос:
Серпа желаньям не перечит колос!
Джордж Байрон
Мы сидели в зале на полу. Довольно печальная картина заката десятого февральского дня. Ведь это ужасно, когда перед тобой сидит, может быть, сейчас самый близкий и родной человек, у которого не ладится жизнь, а ты не можешь ничем помочь. Что-то ежеминутно хочет вырваться из груди, крик ли, вопль или стон, не важно… Важно, что не вырывается. И слов подобрать невозможно. Как сейчас. Отчаянный взгляд твоих черных усталых глаз сменяется улыбкой сквозь пелену, застилающую печаль. Я люблю, когда ты улыбаешься, даже если в голове и в сердце нет никакого намека на присутствие вещества радости. Я не знаю, что сказать, а ты уже все сказал. И мы просто молча смотрим друг на друга. Друг другу в глаза. Я никогда раньше не видела, чтобы столько печали, столько грусти, тоски и скорби могло поместиться в таких глазах. Вспоминаем беспечные школьные годы и тихо смеемся. «Хорошо было… Сейчас бы назад…» Но так говорить нельзя. Такие слова – запрет. Они сладки, как запретное яблоко, но и горьки. И горечь эта намного сильнее и устойчивее сладости. Надо понимать, что «Жизнь меняется». И все. Против этой истины не попрешь. Да и зачем?
Чай в бокале медленно остывал, как чувства безжалостной девчонки, милой, наивной, немного суровой, но любимой до безумия. Если бы сейчас на моем месте на полу сидела она, если бы она смотрела в твои глаза и пыталась их прочитать, да если бы все было так, то и в глазах этих не было бы столько блестящего и уставшего! Наверно, все на свете готова сейчас разменять на то, чтобы она сидела на этом полу.
До расставания оставались считанные минуты. Именно тогда ты произнес эти страшные слова: «Мне всего 19, а я уже так устал жить…» Сколько было отчаянья вперемешку с рабской покорностью, когда уже нет сил для борьбы, в этих словах! «Давай ляжем и умрем…» «Давай…» «Я тебе дам! Я тебе умру!» Отчаянье вырвалось и из меня, по-своему, но вырвалось, хотя легче не стало. Петля уже была вытянута, и чувства уже готовы были распуститься, давая волю слезам. Но нельзя было прощаться именно так. Нельзя… Даже здесь снова барьер.
— Обещай, что выполнишь то, о чем сейчас попрошу…
— Говори…
— Сначала обещай.
— Говори…
— Ты пообещай, что выполнишь, потом скажу.
— Обещаю.
Ты не стал долго сопротивляться. Даже в этой наивной просьбе. Меня это испугало.
— Обещай, что у тебя всё будет хорошо…
Ты только ухмыльнулся.
— Но теперь ты обещал, так что…
И ты улыбнулся этой детской проказе.
Я не стала долго смотреть вслед увозившего тебя такси, а поспешила отвернуться, быстро зашагать к дому, затем снова остановиться, поднять голову навстречу небу и зарыдать…
Мы снова сидим на полу, только теперь уже в одной из комнат твоего дома, большого и теплого, как ты всегда хотел. Ты смеешься. Наконец-то я вижу твою искреннюю радость, не наигранную для отвода глаз, а самую настоящую! Ты счастлив. Читаю это по глазам. И теперь мы вспоминали именно тот вечер, когда сидели на полу, когда не знали, куда дальше потечет река, в светлую долину или в подземную тьму, когда ты собирался искать спасения в муравейнике. Москва… как я тебя тогда ненавидела… Как хорошо, что сейчас совсем другой вечер, не такой, как тогда, унылый и печальный… Что-то оттуда вернуть все-таки хочется. Ведь не все несло печать плохого и жестокого. Но только не тот вечер.
11 февраля