Там в кустах сидел, плешивый,
говорил: «Почеши,
почеши за ушком!»
«Ай-яй-яй,
что за ласковый шерсти комок
совсем промок,
угощу пирожком!»
Вилял хвостом, махал языком,
трусил по дорожке,
тыкаясь мордой мне в голень-
не больно,
а как-то упруго и горько:
так мы доплелись до моей каморки.
«Вот, собака, и мой дворец.
Щас приготовлю тебе поесть…»
Нажравшись, он сел
и зажмурился и завыл,
и я поняла что все уже было,
и я устала и села,
зажмурилась и заревела:
«Тошно!»
«Гав, гав!»- говорил он,
а я говорила:»Вон!
вон отсюда, мерзкая псина!» —
и мерзкая псина обиделась и укусила
меня.
А шерсть торчком,
Отползал рачком
и с упреком рычал:
«Совсем,-говорил,-одичала,
ведьма,
зачем тогда было надо меня жалеть?!»
Так бестолково сидели, скулили,
и вдруг за спиной у него я увидела крылья
«Ух ты! откуда, они же птичьи?!»-
а он мне: «Дура,
давай сюда свой стан девичий,
я его обхвачу,
ты держись за меня,
а я полечу
за горный хребет
там и будет нам гетто
ты будешь там жить,
а я буду тебя сторожить!»