Амир Арслан

В километре на запад от вокзала посреди поля остановился состав. Учитель Шебагоров и несколько людей, шедших за ним вдоль насыпи, чтобы поспеть к отходу своего поезда, уже за много шагов от черневших вагонов расслышали какие-то невозможные крики, увидели копошащихся вокруг непонятных куч женщин. Когда подошли поближе, оказалось, что это выгружают прямо на землю изуродованные трупы солдат, застывшие в самых немыслимых позах, кто без рук, а кто и без головы. Много было обгоревших до неузнаваемости. Учитель закрыл лицо и старался не дышать, но не слышать он не мог.

Кричали про утаиваемые властями два страшных дня войны в осажденной республике, куда как раз собирался отправиться учитель. В кармане у него вместе с билетом лежало отпечатанное на плохой бумаге приглашение отдохнуть на одном из южных курортов.
В дорогу его позвало сложное чувство, в котором смешались и протест против политики властей, и солидарность с сепаратистами, и собственные нищета и незначительность. Учитель никогда не отдыхал на настоящем южном курорте.

И вот учитель уже ехал в поезде, забывшись настолько, что когда объявили его остановку, и он уже стоял один одинешенек на пустом перроне, мысль о безумии своего предприятия только сейчас охватила его по-настоящему.

Улица, которую он сначала принял за перрон, была темна и узка. Мрачные дома соединялись между собой металлическими заборами, и поскольку на бумажке с приглашением стояло имя Ахмата или Ахмета, учитель решил искать его.

Поиски оказались недолгими, Ахмата здесь хорошо знали, а дом его с железными воротами стоял на самом виду.

За воротами в железной будке сидела собака и лаяла, словно в бочку. Внутри дома щелкали ножницы, пол был устлан черным блестящим руном, на табуретке перед зеркалом сидел обритый дядька с бородой, как у Салмана. Цирюльник, он же Ахмат, ловко подбривал боевику шею, тот, упершись огромными ладонями в колени, хитро подмигнул вошедшему учителю.

Учитель растерялся, боковое зрение подсказывало ему, что мелькавшая в глубине дома женщина, тощая, вся в черном, запирает за ним дверь и опускает шторку, тоже черную, с арабской писанкой, изображавшей птицу, а мальчик, у которого разбойничьи сверкали глаза, с грохотом открывал подполье.

Уголок смотревшего на него исподлобья глаза, хоть и мигал дружески, говорил о том же, синие щеки броемого чуть подрагивали, словно держались на ниточке смеха, еще бы немного и он расхохотался. Ахмат работал, разглядывая учителя сквозь туман, образованный пересекавшимися лучами окна и старого зеркала. Ахмат был спокоен.

В подполье учителю было хорошо. Цепь терла терпимо, картофель пах землей и немного – могилой, крупные жуки подолгу рассматривали его, они рассчитывали на плевок. Учитель глотал свою слюну; сухость, которую он соблюдал, шла подполью на пользу. Он как-то прижился. Когда хотел есть, вежливо шевелил цепью, так же приносили по сигналу ведро. Пол был щеляст, и лучики бродили по серому песку, словно дно моря посещали пришельцы. Разговаривая полушепотом с мокрицами и жуками, он радовался, что те понятливей его учеников и, главное, ведут себя тихо. Наверху кто-то топал, гортанно перекликался, а здесь царила вечная осень.

Как-то мокрица, сидевшая на задней парте, спросила, что означает, когда человек упирается, хоть ты его режь, а потом оказывается – просто глупость, например, Амир Арслана спрашивают, ты Амир Арслан? а он отказывается наотрез, нет, мол, не я. Его умоляют, сказать правду, а он продолжает врать. И все погибают из-за одного только упрямства Амир Арслана.

— Вот что это? – спросила мокрица, волнообразно двигаясь по песку.
Учитель, подумав, сказал:
— Слез Амир Арслана никто не видел, он плакал в темноте, точно так же, как постятся днем, а пируют по ночам, точно так же, как трудятся на земле, а отдыхают в раю, точно так же, как …

В это время крышка подполья с грохотом открылась, и Ахмат, одетый в камуфляж, уронил лестницу. Учитель, сразу ослепший, потянулся вверх и произнес:
— О Аллах!

Его выволокли, весу в нем было всего полмешка картошки. Сослепу ему показалось, что посреди комнаты вращается огромный кристалл.

Он сидел, зажмурив глаза, на той же табуретке с аккуратной дырочкой в центре. Ему подрезали волосы над ушами, обкарнали бородку, задрав голову, поскребли кадык. Потом незнакомый голос произнес:

— Клянусь Аллахом, я отрежу тебе уши, если ты не скажешь, что ты козел.
Кто-то прыснул со смеха.
Учитель прошептал, еле отдирая язык от неба:
— Делайте со мной, что хотите, но я учитель Шебагоров.
Ахмат собрался резать ему один уш, но другой голос, полистав книгу, сказал учителю:
— Ты в самом деле хороший человек. Я вижу, у тебя отважное сердце. Лицо у тебя благородное.
Он приблизился к учителю так близко, что послышался запах фиников.
— Я хочу спросить у тебя, только поклянись, что ты скажешь правду.
— Клянусь величием бога, — проговорил учитель, все время думая о ножницах.
— О гордый человек, — продолжал голос, — зачем ты не хочешь открыться мне! Тебя зовут не Шебагоров, и ты не веруешь в Иисуса, сына Марии, ты мусульманин. Клянусь распятием, если ты скажешь правду, я не обижу тебя и отпущу на все четыре стороны, да поможет тебе бог.

Сердце Шебагорова дрогнуло.
— Хан даруге, — проговорил он со вздохом. – Я не понимаю, о чем ты говоришь. Я учитель Шебагоров.
— А обо мне ты когда-нибудь слышал? – спросил голос. – Знаешь ли ты, что за волк Салман Радуев? Понимаешь ли ты, что лгать мне нельзя? Я ведь уже говорил тебе, что, если скажешь правду, я отпущу тебя, слово благородного мужа, а если солжешь – берегись. Ты не Шебагоров, ты Амир Арслан.

Тут голос, бубнивший в бороду, захлопнул книгу и легонько стукнул ею учителя по башке.

Учитель проснулся. Вокруг него тихо прорастала картошка. В доме пела женщина, мелодично бренчал сепаратор.

Жук, уставший ждать, когда учитель сплюнет, не выдержал и сказал:
— Да плюнь ты, жалко, что ли.
Учитель хотел собрать слюну и не смог. Он слабо пошевелил цепью. Женщина не слышала, наверное, наблюдала за белой струйкой, пропадавшей в стоячей пене.
— Как бы мне попить, — продекламировал учитель, вспоминая Чехова, — как бы мне пообедать.

Когда через месяц его вывели, он был покрыт по самые плечи длинным шелковистым руном, правда, немного слипшимся. Ахмат торжественно усадил его перед зеркалом и стал стричь наголо. Ножницы летали. Волосы неслышно падали. Скоро весь пол усеяли колечки волос.

— Хороший волос! – цокал языком Ахмат. – Дорого возьмут.
Он ловко оформил бороду, примерил учителю, сразу ставшему похожим на абрека, черные очки и довольно хохотнул:
— Клянусь Аллахом, хоть сейчас в лес!
Учителя одели в камуфляж. На улице, непривычный к солнцу, он держался за стенку. Черные очки съезжали с носа.
— Ноги! – скомандовал Ахмат, пинком расставляя ему ноги и показывая, как надо стоять.
— Уже лучше! А теперь сплюнь и разотри.
Учитель сплюнул. Что-то похожее на слюду вылетело из его рта и упало рядом с крапивой.
— Скажи, я Амир Арслан.
— Я не знаю никакого Амир Арслана, — взмолился учитель, — я Шебагоров!
— Да стану я жертвой за тебя! – рассердился Ахмат. – Я же не прошу, чтобы ты назвался козлом! Будь я твоим врагом, я бы предал тебя смерти, как только распознал. Ты Амир Арслан, падишах Рума, и пришел сюда ради принцессы Афак. Почему ты не скажешь мне об этом? Или хочешь, чтобы я отрезал тебе яйца?
Ахмат вытащил ножницы, грозно блеснувшие на солнце.
Учитель медленно вскрикнул и проснулся.

Почему не переберут картошку, думал он, глядя на ростки, белевшие перед носом. На улице, он слышал, остановилась машина, увозившая куда-то мужские волосы с мертвых и живых. В доме забегали. Потом все стихло. Женщина запела:

Нарьян-Мар мой,
Нарьян-Мар!