№ 46. БЕЗ НАЗВАНИЯ. Номинатор — «жж-сообщество litkonkurs_ru»

***

Поранюсь, порежусь
о сонный осот,
о раннюю свежесть,
о сини высот,
о сирый осинник,
о крылышки птах.
И вовсе не сильно,
но больно-то как…
Как будто на росстань
пора повернуть.
Как колет мне острым
под левую грудь.
Поранюсь, покаюсь —
вина есть вина-
тебе, белый аист,
тебе, тишина.
Я жил и транжирил
казну своих дней,
я плавился в жире,
каких-то идей.
Какие-то числа,
химеры во мгле…
Но я разучился
ходить по земле.
Ломался я в позах,
запутывал след…
Вернись в меня, воздух,
вернись в меня, свет.
И вспомню до рези
в усталых зрачках
туманные взвеси
и солнце в ручьях.
Ты, жимолость, жалость
и нежность моя,
чтоб сердце разжалось-
впусти острия.
О воды, о стрежни,
о хвою в бору
поранюсь, порежусь…
запомню…
замру…
Порежь меня, поле
заросшей межой.
И больно…
И воля…
Живой я.
Живой

***

Весна наступила!
Растаяло зло.
Мы вырвались, выжили, нам повезло!
Забилось, запело, завыло вокруг,
заворкoвало. Мы поняли звук.
И твари земные, и божьи рабы,
услышали зовы весенней трубы!
И вняли, узнали и приняли знак
для вешних, для вечных, для брачных атак.
Рванулись друг к другу сквозь бред и репьё
Венерино зеркальце, Марса копьё.
И — шерстью по шерсти, по перышкам — пух
и — скрещены шеи, и — выдохнут дух.
И — бегом оленьим, и — страстью горбуш ,
всей силою плоти, всей волею душ.
-Люблю!- шепчет в поле убогий инсект.
-Люблю!-разливается в просеках свет.
-Люблю!-воет волк и роняет слюну,
впиваясь клыками в густую луну.
И мы с тобой тоже, обнявшись, плывем,
вращаясь, как щепочки за кораблем…
По ложам измятым, над ложью и ржой
по мяте, сливаясь душою с душой…
По жилкам, ложбинкам, по родинкам всем.
Как раньше я жил-то, и был-то я чем?
Под пение птичьих альтов и виол —
по бархату дёсен, холмам альвеол.
По крови, раздевшись до самых сердец.
Над прахом империй и злых королевств.
И- сердцем по сердцу,
и- нервом о нерв,
по свету, по ветру, по кончикам верб…
Омытые потом, как росами, мы
рассветами синими, розовыми,
лежим утомленные счастьем своим…

Красивого сына мы скоро родим.

***
Май

Какой сегодня ветер во дворе!
Кто обвинит в нем май – не ошибется.
Глядите-ка, полуденное солнце
горит на нем, как шапка на воре.

Развешивает женщина белье.
А ветер ее ситцем облепляет,
как пестрою пыльцою, и влюбляет
ленивых доминошников в нее.

Им выпить бы – да нету ни рубля…
Глядят на чистоту ее полотен,
мечтающих в замедленном полете
стать парусом иль гюйсом корабля.

Тоска в мужских неласковых глазах.
В карманах тает на закуску сало.
А в жизнях их не будет Кюрасао,
не ждут их на ванильных островах.

А будет жизнь им кадыки тереть –
тяни ее, для пирамиды глыбу.
И «пусто-пусто», стало быть, и рыба!
И хоть бы рубль…
Невмоготу ж терпеть!..

И к небу поднимается рука,
святая от усталости и пота.
И вешает на след от самолета
большие кучевые облака.

1984/2003

***

Ночь тиха, как забвенье.
На полнеба луна.
И сияют мгновенья,
как слюда в валунах.
Ты со мной…
Ты такая …
Целовал бы следы .
И ты входишь нагая
в сон озерной воды.
К теплоте твоих линий,
словно к чуду Творца,
льнут кувшинок и лилий
травяные сердца.
По сердцам их- монетам,
прикрепленным ко дну,
и по лунному свету
ты плывешь на луну.
Возвращайся скорее
из озерного сна,
и я все отогрею,
что застудит луна.
Соберу я губами
звезды с кожи твоей,
и кипит пусть над нами
пламя лунных морей.
И сквозь губ онеменье
еле выдохну я
эти местоименья,
этот стон:
-Ты — моя…

***

Август

Вот , браток, и месяц жнивень.
Влажная теплынь.
Что ты ждешь? Не будь наивен –
жни свою полынь.

Не взойдет из плевел жито,
что сажал – коси.
Что прожито, то прожито.
Господи, спаси.

Август, август.Все три Спаса —
щедрая страда.
Бьется, бьется тик у глаза.
Жнется лебеда

Мед и яблоки, орехи,
пруха без трухи.
У меня же лишь огрехи
да еще грехи.

То гордыня – как икота,
то впадаешь в ложь.
А бывает, что кого-то
нехотя убьешь.

Не совсем, не до мокрухи
и статьи УК.
Но испачкал-таки руки —
хватит для греха.

То растрата, а то кража –
мелочь, ерунда.
То ли лажа, то ль не краше.
Лебеда-беда.

Престо, престо, очень престо —
зерен в землю бой.
До чего смешно и пресно
сжатое тобой.

Упаси меня, мой август,
Спасами молю.
Влей хоть маленькую радость
в душеньку мою.

Моет ливень, моет ливень
яблоки в траве…
Месяц август. Месяц жнивень…
Аутодафе…

***
В сентябре

Мое лихо поутихло –
перебил чем-то я.
В тихом тике паутинка
переливчатая.
А из облачной из джонки,
что рассохлась, видать,
солнце сыплется, как пшенка, —
благодать, благодать.
Перебил тоску я,плюнул –
грызть себя да копать.
Чуть повою в полнолунье
и замолкну опять.

А в озоне слышен порох –
уток бьют мужики.
Спаниелька – сучий потрох-
испугался реки.
Не несет он селезненка,
что упал в камыши,
брешет жалобно и звонко –
от души, от души.
Ну а нам с моей хорошей
так молчится легко.
Я мурлычу с глупой рожей
песню про Сулико.
Сладким ядом поздних ягод
тешим мы языки.
Хорошо быть травоядным
в эти чудо-деньки.
Мы гуляем по тропинкам
ты идешь впереди.
Над тобою паутинки…
Хорошо, Господи!

Но внезапно протрезвею…
А тебя-то и нет –
не подвластно ротозею
твой удерживать свет.
Посередке небосвода –
мои тонут глаза.
До небесного ОСВОДа
докричаться нельзя.
Поболишь в моем помятом
и погнутом ребре…
И опять возникнешь рядом
в сентябре, в сентябре.
***
Концерт для гобоя и струнных A.Марчелло.Адажио

Пел гобой, со мной говорил
не сулил былому правИл.
Память, будто рыбку, вываживал
на прозрачной леске адажио.

Не судил, как cонный зоил,
возносил и синью поил —
высоко – и возможно выше ли?-
чтоб печаль – клином клин- да вышибить.

Как, Марчелло, вызнать ты мог
про мирок мой – ворох морок?
И пришел, не побрезгав логовом,
со своим торжеством барокковым.

Поднимал меня за собой
в голубое небо гобой.
Где-то там было Богу богово.
А мне — облако белобокое.

Увлекал туда без труда,
где была мокрее вода,
где всемирное тяготение
тяготило намного менее…

Где все можно было суметь,
где судьба еще не комедь …
Где та девочка с нотной папкою,
а грусть пО сердцу – потной лапкою…

Поднимал меня за собой
в голубое небо гобой…

***

Была предутренняя тишь.
И были озеро, и берег.
Ночь утекала в скрытый ерик,
что в камышах не различишь.

А тишина жила во всем –
в росе на нитке паутины,
в покое рясковой патины,
в звезде в обнимку с пузырем,

во тьме прибрежного леска,
начавшей осторожно таять,
в воде, кругами длящей память
о прикасании весла.

И был я в ялике своем,
как в чашечке весов аптечных.
Как будто взвешивала вечность,
что я такое и почем.

Потом – нырял на самый ил,
тянул, как шелк, руками воду,
всплывал куда-то к небосводу
в круг угасающих светил…

В клубы туманного сырца
все дальше уплывала лодка…
Все было неизменно, только
в той лодке не было гребца…

***

…А под мокрою радугой –
дол зеленый смарагдовый,
Здесь все просто, легко и в лад.
И сам воздух зеленоват.

А лошадка под ивою
с ивой спутана гривою.
Глянешь в небо высокое –
солнца около – соколы.

А в траве- то кузнечики
точат сабельки-мечики.
Чуть дрожит от дневной жары
воздух в искорках мошкары.

Тьму грунтовую проколов,
бьют там тысячи родников.
В небо вырасти норовя,
рвет себя из земли трава.

Не скорбей и не слез юдоль –
только воля и вширь, и вдоль.
Никаких нет вериг, тенёт —
жизнь как в чистой воде плывет…

Если надолго пропаду
в темноте, суете, бреду,
бросит дух ли от божьих губ
за сатурновый хула-хуп –

все равно отыщу я мост,
чтоб вернуться сюда со звезд,
от харибд и от сцилл уйду,
улизну из котла в аду.

Коль не в нынешней жизни — пусть…
доползу, дорасту, вернусь…

***

Бессонница. Бессмысленность. Бронхит.
Все кошки серы. А все звуки сиры.
В тюль занавески лунный гол забит.
А с центра поля начинать нет силы…
Давай тогда ударом от ворот
(а судьи где? И кто они такие?)
Перед тобою в клеточку блокнот –
узилище для знаков ностальгии…
И хищный паркер –клювик золотой
пошел пихать крамолу по ячейкам –
слова о том, что прожито тобой,
как будто о чужом или ничейном…

…И стало быть, футбол на пустыре.
Сурепку мнут мосластые эфебы.
А если говорить о вратаре,
то он глядит в клубящееся небо,
где серебристой молью – самолет.
Голкипер переводит взгляд свой долу.
Каемкой поля девочка идет,
несет в руке включенную спидолу.
И он закрыл глаза, и он ослеп.
Битлы в спидоле средневолновые
кого-то умоляют, чтобы хелп…
И пахнут медом травы полевые.
Ему кричат, ругают – идиот!
Мяч за чертой добра и зла. И Бог с ним!
Она идет! Ах, как она идет,
ломая жизнь растеньям медоносным.
На фоне посеревших облаков
и пустозвонной грубости пацаньей…
И платьице из крыльев мотыльков
и чистых неизведанных мерцаний…
В других мирах – бессонница, луна,
тяжелое бронхитное сопенье…
А там вода во облацех темна.
А девочка светла и незабвенна…

***

Будто все окончено.
И начаться нечему…
Кружит птица ловчая…
Плачет птица певчая…

Растворили грешника
лес и берег Немана.
На листок орешника
мое сердце меняно.

Кровь теперь створожена
в барбарис, рябину ли.
Празднуй, заполошное
племя воробьиное.

И уже беспаспортный,
и никем не узнанный,
и умею запросто,
быть и сном, и музыкой.

Над своими милыми,
над прощеным ворогом
бить умею крыльями,
плыть умею облаком.

А душа проточная,
от тумана млечная…
Плачет птица ловчая…
Замолчала — певчая…

***

Курлы…курлы…Ну да.
Все правильно. Пора уж.
С болотного кута –
туда, где мир сверкающ.

Огромные углы
великого кочевья…
курлы… курлы…курлы…
несмазанно-качельно.

Окстись, Вован, коли
на вилочку салями.
Почто нам журавли?
Фиг с ними – с журавлями…

Они лишь краткий знак,
сезонный символ веры,
что можно на крылах
вот так — через барьеры.

Но все же сердце жмёт,
когда над желтым лесом
они ведут полет
раздвоенным порезом.

Оскомина в зубах.
И нет лететь резонов.
Ну, разве что в зобах
дюралевых драконов…

Они — курлы – своё…
В руке синица сдохла.
И злое остриё
прокалывает горло…

И тишина потом.
И первые снежинки.
И в воздухе спитом
грачиные чаинки.

***
Одиноко мне в толпе,
как жирафу на Памире.
Я скучаю по тебе,
будто душу прищемили.

К пункту А из пункта Б,
жилки красные на карте —
моя кровь течет к тебе,
так и вытечет по капле

***

Ведь это точно когда-то было…
Рисунок серый — в карандаше…
Утла подвода, худа кобыла —
в тумана кашице, густыше.
В телеге той я лежал, колышим,
в сенные вдавленный вороха,
осенним паром, в жавель закисшим,
забит по самые потроха.
Возница — дедушка однорукий-
спокойно правил сквозь ветровал,
он был недвижимый и беззвукий —
клубы табачные выдувал.
Плыл скрип колес, тишину тревожа,
тягуче-медленно, как в клею,
и дым с туманом по конской коже
стекали в черную колею.
Так мы катили, не шибко ходко
(для нашей клячи — во весь опор)…
Я думал:»Дедушке надо б лодку,
а мне, любезному, — в рот обол».
И вспоминался недавний сон мой —
душа болела во сне, хоть в крик.
И шли ко мне эскулапов сонмы,
и говорили, что ей кирдык…

Заговорил, наконец, возница:
-Ты разумеешь,-сказал,-сынок,
бывает у сырасць такую сница —
саднит клешня-то помилуй бог.
Ага отрезанная зараза
во сне-та ёсць она и болит.
Я мол до фельшера ён адразу-
атрит гавОрыць ци ангидрит.
Гадоу пятнацать руки не маю.
Не смог бы мабуць с двумя ужой…

Я понимаю, дед, понимаю.
Похоже, как у меня с душой…

Поговорили мы, замолчали.
За нами двигались в молоке
фантомы боли, мечты, печали
к тому кордону и к той реке…

***

Ты не верь, что из праха — в прах.
Верь, что смертию смерть поправ…

Живы те, кто ушли навек,
у излучин небесных рек,
возле тех заревых озер,
где лазоревый белозор,
средь сияющих тех долин,
где ни веса, ни дат, ни длин.
Нам – года суеты, докук,
а у них – только краткий звук.
У нас дрязги и лязг мечей,
а у них — лишь звезда в ручей.
Наших рук невелик растяг,
а у них там – миры в горстях…

Им доступна такая вещь –
к нам придти, долететь, протечь,
речкой, дождиком ли, травой…
Но уже никогда – собой.

.