ВЕКОВУХА-МЕСТЬ .
(ЖУРНАЛЬНЫЙ ВАРИАНТ)
Первый выстрел раздался, когда Павел выходил из магазина. Пуля со свистом врезалась в кирпичное крыльцо и, отскочив, покатилась по утоптанной дорожке. Не успел он спрятаться в проёме двери, как вторая пуля вонзилась в деревянный косяк. Дальше испытывать судьбу не стал. Осторожно пересёк торговый зал и торопливо вышел через чёрный ход. Спрятавшись за угол здания, откуда проглядывался выход из магазина и прилегающая к нему территория, внимательно осмотрелся. Незнакомца, что прятался в посадках и стрелял, заметил не сразу. Тот на коленях стоял между двух березок и неуклюже что-то запихивал в сумку. Силуэт и нелепые жесты незнакомца показались Павлу до боли знакомыми, но времени на раздумья не было. Ему хватило нескольких секунд, чтобы оказаться за его спиной, но … Ударить не успел. Незнакомец обернулся и…
Лица Павел не увидел.
КРИК ПЕРВЫЙ
Ночное небо почерневшей душой нависло над городом. Обгоревшие тучи, навалившись на купол церкви, замерли над крестом, то ли боясь пораниться о приподнятые в молитве руки креста, то ли страшась задеть и растревожить сонный колокол под куполом. Даже на балконе третьего этажа, где стоял Саша, чувствовалось их тоскливое всхлипывание и влажное прерывистое дыхание. Саша закурил. Третий раз он видел один и тот же сон, в котором его пытались убить, но промахивались. Причём каждый раз всё снилось настолько подробно, словно кто-то нарочно прокручивал одну и ту же плёнку и обрывал её на самом жутком месте. Но почему во сне он живёт под именем Павла? Почему пытаются убить в магазине, где он никогда не был? И что это за странная церковь, возле посадок? Почему у неё нет креста? А форма? Откуда на нём этот раритет времён гражданской, и нелепая шашка, которую Павел носит почему-то с правой стороны.
— Ах, да! Он же, как и я, левша! – неожиданно для себя
вспомнил Сашка свою природную особенность и усмехнулся.
За спиною послышался шорох и кто-то обнял его за плечи.
— Вторую ночь разглядываешь небо. Что, в астрологи
решил податься или не знаешь, как мне весь мир подарить?
Аня, Сашина жена, чмокнув мужа в щеку, не стала дожидаться ответа и мягко увлекла его обратно в спальню. Уже утром, собираясь на работу, он спросил Анну:
— А ты не знаешь, где у нас записан телефон профессора
— Грозненского Петра Захаровича?
— Решил заняться оккультными науками?
— Нет, по работе информация нужна.
Аня полистала старый телефонный справочник и подала Саше.
— Я его на букву «Ч» записала – чокнутый, значит.
КРИК ВТОРОЙ
— Александр, вы сможете узнать эту церковь, если вдруг
увидите её сегодня?
— Конечно, Пётр Захарович, только в каком городе искать
и в каком веке?
— Если судить по тому, что Вы рассказали, на магазине
должна быть вывеска. Вспомните, что на ней было написано.
— А вы думаете, я обращал внимание? Хотя… хотя, вторая
пуля попала в косяк, а возле него была табличка… точно, красненькая такая, и жёлтыми буквами … и жёлтыми буквами … и жёлтыми по красному «Зарайское сельпо», точно, Зарайское!
— Ну, вот и адрес почти узнали.
Петр Захарович подошёл к компьютеру и через несколько минут вернулся к Сашке с распечатанным текстом.
А ты знаешь, нам повезло, поселок-то совсем рядом, в
двух часах езды. Так что если есть желание, завтра можем…
Почему завтра? — Саша посмотрел на часы, — Сегодня, и
только сегодня. Машина под боком, чего ждать?
А кто за руль сядет? – и Пётр Захарович кивнул на стол,
на котором стояла открытая бутылка коньяка и ваза с фруктами. А вдруг ГАИ, мы же слегка за встречу…
Пётр Захарович, это не проблема, нужно только заехать
за Анечкой. Для неё машина, что дом родной.
К Зарайску подъезжали втроём, Аня за рулем. Недалеко от посёлка Саша попросил остановить машину возле заброшенного колодца. Лежащий рядом курган, усеянный жёлтым донником, словно раненое солнце, глядел на серо – чёрные бревна колодца, выпотрошенные ветрами и временем. Саша подошёл к колодцу и замер. Сердце как стеклом осыпало. Что-то неуловимо знакомое показалось в этом бесхитростном сооружении, забитом луговыми цветами и сморщенными пластами спрессованной пыли. Странная необъяснимая картина вспыхнула перед глазами. На месте кургана стоит рубленый дом, дощатый сарай и нежно-белый цветущий сад. Увидел Павла, лежащего в сарае со связанными руками и ногами. И силуэт того незнакомца, склонившегося над Павлом с ножом в руках…
Саша дотронулся до высохшего бревна, оно хрустнуло под его руками и рассыпалось. Он вздрогнул и очнулся.
Когда вернулся в машину, Аня, увидев лицо мужа – ахнула.
— Ты что, из этого колодца вылез, бледный, как будто в жизни солнца не видел?
КРИК ТРЕТИЙ
Никакой церкви в Зарайске не нашли. Исколесив посёлок вдоль и поперёк, остановились у огромного стеклянного магазина. Из машины первым вышел Пётр Захарович и сразу же направился к двум старушкам, стоявшим у здания.
Приветливо поздоровался и спросил.
А церковь-то куда дели? Снесли, что ли?
Одна из старушек, одетая в белый ситцевый платок, удивлённо посмотрела на учёного.
Так у нас её отродясь и не было, чего сносить-то.
Как это не было? А та, что напротив сельпо в
гражданскую войну стояла, а возле неё садик был с берёзками.
Эк, милок, ты бы ещё вспомнил, что при царе Горохе
строили! Мы бы тебе точно сосчитали, сколько уток во дворе гуляло. А насчёт церкви, верное говорю, не было у нас её, не было.
А куда же вы детей крестить возите? Да и сами душу
отвести, помолится…
Так в город и возим, другой-то нету ближе.
А была?
У соседев в Загайске. Так их вместе с церквой и спалили
подчистую, одни головешки остались. Вот немчура и сожгла.
А люди?
Так кто уцелел, давно уж и помер.
А как этот Загайск, от Зарайска далеко?
Так ить рядом, почитай, за поворотом. Вы к нам ехали —
курганы вдоль дороги видели? Вот там и было Загайское пепелище. А Зарайск рядом отстроили, что бы судьбу ихнюю ни перенять.
Неужели так никого и не осталось из загаевских?
Вторая старушка, всё время молчавшая во время разговора,
тихонечко кашлянула и почти шепотом спросила.
А вам-то зачем тревожить прошлое?
Да уточнить кое-что надо…
Спохватились! Полвека кануло, а вы всё живых ищите.
А у вас в гражданскую родные где жили?
В Загайске и жили, только вам я ничего не скажу. Я
знаю, зачем вы приехали. Это мамина тайна.
Она резко отвернулась от Петра Захаровича и, не прощаясь, ушла.
Саша слышал её последнюю фразу. Ему надоело ждать Грозненского в машине, и он встал неподалёку, наблюдая за старушками. Больше всего его поразили глаза той, на которой был темно вишневый платок. Большие, слегка миндалевидные, с ослепительно белым не по возрасту белком, тёмно-зеленые, они как два изумруда поблескивали среди овражистых старушечьих морщин. А когда она засеменила по улице, снова что-то неуловимо знакомое показалось ему в её неуклюжей походке. Стараясь не терять старушку из виду, Саша побежал следом, но напрасно. В конце улицы она скрылась в бревенчатой избе с сиреневыми занавесками, а когда Саша подошёл к калитке, то увидел огромный замок на двери, за которой только что скрылась старушка. Саша долго вглядывался в окна дома, затем нерешительно шагнул обратно в сторону машины.
— А Вы к Варваре Никаноровне пришли?
Рыжеватая девчушка с пухленькими щечками, усыпанная веснушками, что рассветное небо звёздами, выскочила из соседнего двора и остановилась перед Сашей.
— Да, к ней, только там замок на двери.
— Она дома, дома. Я сама видела, как она пришла.
— А замок?
— Вы его не бойтесь, заходите, он понарошистый.
— Какой, какой?
— Он вместе с дверью открывается.
Саша подошёл к двери и потянул за ручку. Действительно, дверь открылась вместе с замком. Шагнув в полутёмное пространство дома, Саша замер. Старушка сидела за столом, покрытым вишнёвой скатертью, разглядывая фотографии и дагерротипы в старинном кожаном альбоме. Увидев Сашу, не удивилась, а усмехнувшись, спросила:
— Никак, выследил, али кто подсказал? Я ведь тебя сразу приметила, как ты в сторонке на нас подглядывал. Заходи, не страшись. Тебя зло не здесь поджидает.
Саша сел за стол, положил слегка подрагивающие руки на скатерть, взглянул в окошко и вздрогнул. Огромная чёрная туча, точная копия той, что вчера висела над церковью, теперь застыла над домом Варвары Никаноровны. И хотя ветви вишни, заглядывающие в окошко, то и дело клонились под напором упругого ветра, туча оставалась неподвижной. Старушка, проследив за Сашиным взглядом, снова усмехнулась.
— Не бойся её, она с Загайского пепелища часто к нам наведывается. Всё кого-то выискивает… А может, что и поведать хочет, только никто её не слышит. Ты-то, с какой бедой пожаловал?
Саша неожиданно для себя перекрестился и стал рассказывать Варваре Никаноровне про свои нелепые сны, про то, как они нашли посёлок…
— Ну, вот ещё один приговоренный, — выслушав Сашу, вздохнула Варвара Никаноровна, — Господи, да сколько же вас по мою душу ещё будет!?
КРИК ЧЕТВЕРТЫЙ
— Как приговорённый, к чему приговорённый?
Руки Саши уже не подрагивали, а откровенно бесстыдно дрожали.
— Да, Сашенька, приговорённый! И приговор тебе вынесли, как ни странно, ещё до твоего рождения. А что бы хоть что-то понятно стало, расскажу я одну легенду. Только не перебивай.
В четырнадцатом веке на загайской земле жил святой Сандо. Жил не для себя, для людей. Отстроит дом – отдаст бездомному, заработает на хлеб да соль – отдаст голодному, увидит голого – отдаст последнюю рубашку. Услышит, кого обижают – встрянет. Да мало кто понимал подобное. К Сандо относились как к ненормальному. И часто, очень часто били его за доброту его, да безответность. А он терпел и всех обидчиков прощал. Да не долго жил, забили его однажды до смерти люди злые. Без причины били, просто, чтобы поглумиться да посмеяться. Тяжело умирал Сандо, тяжело. А, умирая, сказал: «Слишком мало я прожил, люди. Не сумел я вам доказать, что рождены мы, что бы добро творить и добро славить. Простите меня!» А вскоре, после того как похоронили Сандо, родился в селе мальчик. И до того он был добрый, и до того безотказный и безобидный, что люди невольно стали сравнивать его с Сандо. А как подрос, стал ещё больше похож он на Сандо своими поступками. Дом отстроит – отдаст бездомному, заработает на хлеб да соль – отдаст голодному, увидит голого – отдаст последнюю рубашку. Только и он не долго прожил. Тоже люди злые убили. В страшных муках умирал мальчик, места на нём, израненном, живого не было — так сильно его изувечили. И он, умирая, сказал: «Мало я пожил, мало. Не сумел я вам доказать, что люди рождены, что бы добро творить и добро славить. Но я ещё вернусь». И снова, после того как похоронили Сандо, в селе родился мальчик, который был такой же добрый, как он. И этого не пожалели люди злые, собаками затравили. Жутко стонал от нестерпимой боли умирая, мальчик. А перед смертью сказал: «Три раза я к вам приходил, три поколения селян я просил добро творить и добро славить, да только не услышали вы меня. Не захотели понять. Злобой живёте, да ненавистью. Так будьте вы прокляты сами и ваши души, и души тех, кого вы породите. И пусть из века в век эти души находят друг друга и убивают плоть их носящую, дабы бы не было жизни вам на земле и во плоти и в поступках ваших злобных. А что бы поверили словам моим, да задумались, пусть сгорит жилье ваше, и сколько бы вы его не отстраивали, как только забудете о проклятии моем, – выгорать заново будет»! Посмеялись люди над его словами, не поверили. Да только как умер Сандо, через день всё село и выгорело. В страшную грозу сгорело. Дождь хлестал — леса крушил, вода деревья с корнем выворачивала, а в селе как будто никакого ливня не было. Даже кладбище огонь не пожалел. Только могилку Сандо не тронул. Задумались сельчане над словами Сандо. И до его проклятия случались пожары, но такого, что бы всё село пеплом легло – не было. Отстроили они свои дома заново, сады рассадили, скотиной обзавелись — живут, слова Сандо поминают. Год, другой, пятый… А как умер последний из селян, из тех, кто Сандо чтил, село опять выгорело. Вспомнили дети, что говорили им отцы про заклятие Сандо, и не стали заново село отстраивать, а разбрелись, кто куда. Годы проходили, десятилетия, но кто бы не пытался на этом месте что-то построить или посеять — всё выгорало. Долго там ничего не было. Так и прозвали это место люди Загайским пепелищем. И только перед самой революцией фабрикант один решил ткацкую фабрику здесь поставить, а что бы проклятие снять, вначале церковь построил рядом с могилкою Сандо. До войны село простояло. А потом фашисты пришли. И снова всё сгорело.
— Ну, с селом-то всё понятно, место проклятое. А я-то здесь при чём?
— А ты задумайся! Сандо одною душой в трех жизнях приходил. А ты помнишь жизни свои?
— Бред какой-то, по-вашему, я когда-то жил в этом Загайске вместе с этим святым?
— Не ты, во плоти своей, а душа твоя.
— Варвара Никаноровна, а вам не кажется, что…
Договорить Саша не успел. Подъехали Анечка и профессор. Из машины выскочила рыженькая девчушка и, показав рукою на окна дома Варвары Никаноровны, убежала. Старушка посмотрела на вышедшую из машины Анечку и тихо прошептала.
— Остерегайся ее. Твоя любовь бедой вошла!
КРИК ПЯТЫЙ.
Только дома Саша вспомнил, что забыл спросить у Варвары Никаноровны о том, как можно снять проклятие с душ. В машине, обсуждая с профессором легенду о Сандо, долго пытались разобраться в её мистической истине. О том, что души реинкарнируют из одного тела в другое, профессор знал давно. Не раз встречался с людьми, которые пусть и отрывочно, но что-то помнили из своих прошлых жизней, но боялись об этом говорить открыто, что бы их не сочли сумасшедшими. К легенде Пётр Захарович отнёсся совершенно серьезно. Да и веками заброшенное Загайское пепелище подтверждало правоту слов Варвары Никаноровны.
Профессора настораживало иное. Он впервые сталкивался с феноменом переселения проклятых душ, да ещё с такой жёстокой миссией – убивать себе подобных. Не понимал он и роли Варвары Никаноровны в этой истории. Ясно было одно. Отказавшись разговаривать с Грозненским, она, зная что-то о Сашиной судьбе, рассказала ему легенду, чтобы предотвратить грядущую беду. Да и Сашины сны профессор рассматривал как предупреждение свыше. И только Аня всю дорогу подсмеивалась над мужем и профессором:
— Эх, Сашка, Сашка! Если бы я знала, за кого выхожу замуж, я бы подумала, не раз и не два подумала.
— Так и сейчас не поздно сбежать! — сердито огрызнулся Сашка, вспомнив предупреждение Варвары Никаноровны.
Ага, при живом муже дитя сиротить.
К…к..какое дитя?
Наше, Сашенька, наше! Я думаю, месяцев через семь у
нас Сан Саныч появится. Надеюсь, ты к тому времени излечишься полностью от старушечьих бредней. Сашка, услышав, что скоро станет отцом, чуть крышу «Жигулей» не пробил головою.
Анечка, ангел ты мой, что ж ты скрывала столько
времени, это же! Это же! — Сашка чуть не задохнулся от счастья, подбирая слова. Уже дома, обнимая жену, он переспросил:
А ты не пошутила насчёт Сан Саныча?
Я тебе что, Варвара Никаноровна — байками кормить?
Нет, родненький, скоро нас будет трое.
А ночью Саше приснился сон, где он в образе Павла сбивал колокола с церковной звонницы и сбрасывал на землю. А затем, установив пулемет, стрелял в каких-то солдат в непонятной форме. Видел, как его раненого заволокли в сарай и, швырнув на солому, били ногами и прикладом винтовки, а затем, связав руки и ноги, оставили окровавленного до утра, чтобы помучился перед расстрелом. Видел, как таинственный незнакомец, разрезав ножом веревки, вытащил его ночью из сарая и спрятал в церкви. Лица незнакомца Саша так и не разглядел, потому что проснулся. Ани не было ни в спальне, ни дома. На столе лежала записка « Если вернусь, то к вечеру».
Вот это новость, ночь на дворе, а жену как… —
усмехнулся Саша и спустился в гараж. Гараж был пуст.
Так! И в тёмной комнате хватает своих черных пятен.
Сашка сел возле старенького мотоцикла и вздрогнул от пронзившей его мысли.
— А если она в Зарайске, а если…
Времени на раздумья не было. Быстренько собравшись, он уже через несколько минут вытаскивал из гаража мотоцикл.
Только бы завёлся, только бы завёлся, — твердил он как
молитву одну и ту же фразу, — только бы завёлся…
Старенькая «Ява» не подвела. Прочихавшись, довольная рыкнула и вместе с седоком под рассветные первые лучи, вскоре въехала в Зарайск. Саша не ошибся. «Жигули» стояли возле дома Варвары Никаноровны, а на пороге… А на пороге лежал ее вишневый платок. И снова, повинуясь скорее интуитивной осторожности, чем логичному любопытству, Саша заглушил мотоцикл и спрятал его в кустах сирени. Затем, стараясь быть незамеченным, пробрался к дому старушки и заглянул в окно. Сиреневые занавески были аккуратно раздвинуты, форточка открыта. Саша без труда увидел и услышал, что творилось в комнате. За столом, теперь покрытом почему то не вишневой, а пепельно-серой скатертью, сидели Аня и профессор Грозненский. Сама хозяйка дома мокрая, лежала на полу с закрытыми глазами возле ног профессора. Рядом стояло пустое ведро. Профессор не вставая, наклонился, затем резко выпрямился и пнул старушку ногой.
— Ну, оживай, кляча старая, хватит придуряться.
— Поаккуратней, поаккуратней, а то точно отправишь ее бороздить небесное пространство.
— Сама то, что умничаешь, нечего руками было махать, теперь жди, пока очухается.
— Так я же ее по-родственному, по щечкам, жаль, перчатки под рукой не оказалось, а то бы и на дуэль выволокла.
— Вспомнила года оные, в этом веке по – благородному не получится, даже смертную казнь твари отменили.
— Хватит философствовать, делать что-то надо, вдруг соседи заглянут.
— Ладно, поехали. Пора твоим кобельком заняться, пока он без нас до старухи не добрался.
— Сам ему адресок подсказал, дурила, говорила тебе, не рискуй! Вдруг она его признает.
— Это я то ду… А ты, что еще не убедилась сегодня, что без твоего кобелька, тайну колодца мы никогда не узнаем, хоть огнем пали старуху. Только ему она расскажет, только ему! Мне что же теперь среди этого быдла дворняжкой лыбиться прикажешь?
— Ладно, ладно, успокойся, поехали. Еще не полнолуние.
КРИК ШЕСТОЙ
Долго ещё Саша обледенело сидел под окнами дома Варвары Никаноровны, пытаясь поверить увиденному и услышанному. В ушах набатом бился стон: «Что это? Что это? Что это?» Очнулся от скрипа открываемой двери. Из дома вышла Варвара Никаноровна, уже переодетая в сухое белоснежное платье и такую же кипельно-белую косынку. Она подняла лежащий на пороге вишнёвый платок и подошла к Саше.
— Хватит прятаться. Это хорошо, что всё видел, а пока пошли, поспешать надо, а то не ровен час, вернутся.
Саша, по-стариковски покряхтывая, поднялся, стараясь не делать лишних движений от пронизывающей боли.
— Спасибо, что платком предупредили. Я так и понял, когда увидел его на пороге — в доме что-то неладное.
Всю дорогу, пока они шли селом, Варвара Никаноровна молчала. Молчал и Саша, и только когда стали подходить к Загаевскому пепелищу, перекрестившись, старушка зашептала молитву на непонятном для Александра языке. Остановилась у заброшенного колодца.
Саша сел на землю, опираясь на сруб колодца спиной. Сорвал несколько цветков простирающего над ним донника и прикрыл глаза. И снова, как в прошлый раз, увидел израненного Павла лежащего в полутемном сарае. Незнакомца, разрезающего окровавленную, вросшую в кожу гимнастерку. Услышал, чей то взволнованный шепот.
— Не довезем мы его до госпиталя, плох, слишком плох.
Тоненький, как сама жизнь лучик солнца, пробравшись сквозь узенькую щель, упал на лицо незнакомца, и Саша вздрогнул, узнав Аню. Одетая в мужскую гимнастерку и галифе, с короткой стрижкой, она больше была похожа на мальчика подростка, чем на девушку. Склонившись над Павлом, Аня плакала. И вдруг оглушительный взрыв раздался рядом с сараем, Осколки словно бумагу, пронизывая дощатые стены сарая, раскаленным дождем посыпались на земляной пол сарая. Некоторые вонзились рядом с лежащим Павлом. Аня вскрикнула, резко выпрямилась, словно ее кто-то ударил в спину и, хватаясь рукой за солнечный лучик, упала на Павла. От резкого удара он очнулся. Сарай загорался. Мелкие язычки пламени медленно расползались по крыше и разрушенным стенам сарая. Схватив девушку за гимнастерку, Павел попытался выползти из разгорающего сарая. И снова, как прощлый раз, треск рассыпающего дерева, вернул Сашу в реальность. Это Варвара Никаноровна пыталась расшатать одно из бревен высохшего колодца. Не успел Саша встать, что бы помочь старушке, как из бревна вывалилась землянистого цвета тряпка. Варвара Никаноровна перекрестилась, развернула ее и облегченно вздохнула. В руках поблескивал позеленевший от времени медный крест.
— Ну вот, теперь и пошептать можно; — сказала Варвара Никаноровна и улыбнулась, глядя на Сашу.
И от этой счастливой улыбки, ее морщины разгладились и Саша вдруг понял, на кого она похожа.
— Ну, пошли, пошли, неча зассиживаться, сейчас твои тени сюды пожалуют.
— Так они и дома у вас найдут.
— А у нас, что дорог других нету, кроме прежних?
И снова молча Варвара Никаноровна повела Сашу через все Загайское пепелище. Остановились только возле небольшого кургана, поросшего черной полынью. Старушка показала рукой на возвышающий рядом большой курган и с усмешкой заметила.
— Это то, что от церкви осталось, а тут сельпо стояло, тут в тебя и целились, да не попали.
— А вы знаете, кого я увидел сейчас, задремав у колодца.
— Опять сны разглядывал?
— Да, с них все и началось.
— И кого на этот раз углядел?
— Аню, как она Павла пыталась спасти.
Варвара Никаноровна удивленно посмотрела сначало на Сашу, а потом на крест.
— Аню, говоришь!? Вот оно значит, что это пророчество означает…
— Какое?
Варвара Никаноровна протянула крест Саше.
— Поймешь?
— «Да любовью своей жизнь свою отними, дабы душу спасти свою и следующего;» — с трудом переведя старославянский, прочитал Саша; — а кому оно адресовано?
— А вот этого, я пока никак не пойму. Судя по тому, что Аня в предыдущей жизни Павла спасала, — женушке твоей благоверной. Судя по тому, что она сегодня вытворяла со своим дружком у меня дома, — кому угодно только ни ей.
— А может вместе попытаемся понять, я ведь тоже о переселении душ кое что слышал, правда, из того, что когда то жил на этой, ничего не помню. Если б ни эти сны, никогда бы и не задумывался об этом.
— Души, Сашенька, это новость для вас, молодых. Как и то, что ад здесь, на Земле, находится…
— Не понял?!
— Ты никогда не задумывался, почему раньше зверьём и птицей земля была полна, а сейчас всё меньше и меньше, а людей всё больше и больше?
— Я где-то читал нечто шизоидное, будто людские души в наказание обретают звериную плоть, но кто же сегодня поверит в такие тупости!
— А если это не глупости…
— Только не уверяйте меня, что эта ворона бывший человек, — и Саша показал рукой на сидевшую в соседнем лесу ворону.
— Кто знает, кто знает… — проворчала Варвара Никаноровна. И уже более сердито добавила:
— Это ты ко мне пришёл со своей бедой, это ты в себе начал сомневаться, а теперь всё глупостями называешь. А то, что видел и слышал утром, тоже глупости? По-твоему, люди толпами с ума сходят? И вообще, скажи-ка мне, милок, ты где со своей благоверной познакомился?
Саша задумался. Вспомнил, как он впервые студентом пришёл на лекцию к Грозненскому. А потом ещё раз и ещё. Как однажды перед лекцией подошла к нему Аня и о чём-то попросила. Как после лекции они вместе пошли на странный фильм, который профессор настоятельно рекомендовал посетить. А потом …
— Ну, что примолк? — перебила его мысли Варвара Никаноровна, — профессор вас свёл?
Саша покраснел.
— Так ведь это же земное, а не мистика.
— А то, что профессор занимается всякой заумью, тоже земное? Ты не подумал, что он специально этому жизнь, чтобы отыскать того, кто сможет снять проклятие Сандо?
— А почему именно он?
— Да что бы в следующей жизни не юлить дворняжкой в ногах у твоих детей или внуков.
— Как это, в следующей?
— Для очищения человеку дано девять жизней человеческих, и до сорока животных.
— А потом всё опять по кругу?
— Когда как, но только очищенные души остаются там, в раю, — и она показала рукою в сторону солнца, — а грязные превращаются в камень, и уходят в землю или воду навечно.
— Ну, что за бред вы несёте! Вам-то откуда это приснилось?
Варвара Никаноровна о чём-то надолго задумалась, потом тихо прошептала.
— Саша, я мать Сандо. Я прожила не одну жизнь, чтобы найти души тех, кто его убивал, и отомстить. В профессоре душа того, кто Сандо затравил собаками. Не хотела я тебе этого говорить, да ты упрямством своим вынуждаешь. Но мне кажется, что нас с тобою кто-то подслуши…
КРИК СЕДЬМОЙ.
Договорить она не успела. Из густых зарослей донника поднялась фигура профессора, рядом серой тенью замаячил силуэт Ани. В руках профессора поблескивал старинный морской кортик.
— Чё, баб Варя, не верит молодежь твоим байкам? Ну, что ты с них хочешь взять? Поколение, выросшее без войны… Даже мотоцикл не могут как следует спрятать! Впрочем, нас современный металлолом мало волнует. Ты нам крестик-то верни, и ступай себе дальше.
Грозненский подошёл к Варваре Никаноровне и потянулся за крестом. Но между ним и старушкой успел встать Саша.
— Не торопитесь, Пётр Григорьевич, ещё не полнолуние. Объясните непросвещённой молодежи, зачем Вам эта позеленевшая медяшка, и мы, глядишь, поймём и добром расстанемся.
Услышав фразу про полнолуние, профессор побагровел.
— Что? Старая карга успела накаркать? Ну, что ж, я один эту землю не покину — и он, оттолкнув парня, замахнулся рукой с кортиком на Варвару Никаноровну.
— Не смей! — Аня буквально повисла на руках профессора.
— Что? – Грозненский удивленный взревел, стряхивая Аню. — Ты же сама её утром убивала, а сейчас в святоши лезешь…
Этого мгновения было достаточно, чтобы Саша подскочил к профессору и в прыжке ударил ногою в голову. Тот неуклюже взмахнул руками и, пошатываясь, рухнул. Саша вырвал кортик из рук и зашвырнул далеко в траву. Затем помог подняться с земли Ане.
— А всё-таки, зачем ему эта медяшка? — снова переспросил он Варвару Никаноровну.
Но та ничего не ответила, а подошла к девушке и обняла.
— А я-то думала, чего это ты меня утром так понарошки лупила, словно поглаживала.
— А вы тоже мою игру сразу же поняли, притворялись – МХАТ позавидует.
И они обе искренне рассмеялись. Варвара Никаноровна помогла отряхнуться Ане и подала ей крест.
— Зря он за ним охотится, на нём не то предсказано, на, что он надеется. «Да любовью своею жизнь отними, дабы душу спасти свою и следующего» — перевел ей Саша старославянскую надпись и обнял жену, — А ты знаешь, я ведь тоже уверовал, что ты с ним заодно, после того, как разговор ваш услышал утром.
Аня покраснела.
— Была заодно. Это он заставил меня с тобою познакомиться, а потом, когда я тебя узнала и полюбила, только и думала, как тебя спасти, как нас спасти.
— И чего надумала, змея подколодная? Меня, отца своего, обмануть захотела, гнида земная!
Никто и не заметил, как профессор поднялся и теперь стоял недалеко от Ани. Вместо кортика в его руке поблескивал пистолет.
— Что? Думали, я окочурился? Нет уж, теперь ваша очередь на мой спектакль любоваться, душоночки вы мои гниленькие. Только зрителей с каждым моим словом в нём будет все меньше и меньше. А начну я с кровинушки своей, подлинушки родненькой. Хотя нет! Ты говоришь, что полюбила эту мразь земную, тупорылую, даже не знающую, что в нём душа отца Сандо… Ну, что же, доченька, полюбуйся, как твой кобёлек у меня в ногах валяться будет. Да и душа его бывшей женушки пусть не отворачивается.
И Грозненский навел пистолет на Сашу.
— Не смей, отец! Не смей!
Аня кинулась к мужу, закрывая его своим телом, но слова дочери не остановили профессора. Он выстрелил.
***
В тот день на Загайском пепелище снова был пожар. Горели курганы, сгорел старый колодец, и как уверяют пожарные, были обнаружены останки трёх человек. Кто они – установить так и не удалось. И ещё лежал булыжник странной формы, очень похожий на человеческую фигуру. В этот же день в Зарайске пропала Варвара Никаноровна Александрова, обыкновенная старушка, в прошлом учительница школы. Ушла за грибами в лес и ни вернулась.
