По морям — по волнам


По морям — по волнам

Он любовался на свежие, словно эскимо, берега, по которым бегали, гоняя кого-то, эскимосы. Издалека было похоже на игру. Безобидная отставка, сделавшая его экс, приучила матроса к особенному взгляду, которым смотрят на вещи люди пропащие, но смешливые.

Корабль тихонечко подгребал к острову, торчавшему из воды надкусанным бубликом. В арке, пробитой равнодушным временем, зияло холодное море, словно взятое в прицел. Чайки, обсевшие арку, сливались со снегом.

Воздух, пахший иодом, зачесывал волосы матроса налево. С корабля уже подавали трап, люди бегали по пристани, гремя цепями; островок был обжит и даже имел свою гавань.

Народонаселение было ему по пояс, он шагал, словно Гулливер, озирая всех сверху. Какая-то цыганка, обремененная оборками, спешила за ним скоком, клянча волосок, приносящий счастье. Экс посмотрел на нее своим фирменным взглядом, и та растерянно отстала. Девочка грызла орех величиной с кулак, косила глазом, отплевывалась кожурой. Море за спиной волновалось на раз и на два, и волна горела.

листья падают с ясеня
ни … себе

Один матрос, ни разу не вышедший за всю службу в море, приложил к правой щеке правую же руку и засмотрелся на сырую штукатурку у своей койки. Он увидел даль горизонта, остров, довольно плоский, хмурое небо и какое-то существо, кувыркавшееся между небом и водой. Матрос сморгнул, и все пропало, перед ним была все та же глухая стена с неровной поверхностью, другие сослуживцы играли в карты и ласково матерились. Матрос слез с койки, ступив на холодный пол разутой правой ногой, чтобы сохранить нечаянное равновесие. В природе за окном скука разбавлялась серым дождиком, ветки ближайшей березы словно плакали. Матрос поморщился и пошел отлить.

Вечером опять зарядил дождик, наш матрос, пригорюнясь, подпер левую щеку левой же ладонью и засмотрелся на казарму, уменьшающуюся, словно колодец с лампочками. На серых кроватях шевелились люди, одни искали чего-то, другие или читали или писали. За окнами уже окончательно установилась осень. Птицы на юг полетели, подумал матрос и стал считать вслух до ста, пока его не сморил сон.

Снилась ему поляна, окруженная сказочными дубами, с тонкими цветочками, в воздухе что-то все время летало. Будто бы он шел-шел и увидел водокачку. В прихожке было темно и пахло углем, справа тоже находилась дверь – маленькая и замурзанная. Потянув ее, он оказался в узенькой и неопрятной лавке, хозяин которой с одним глазом зеленым, а другим – голубым, продавал всякую ветошь и ржавое железо. Сверху капало. Матрос огляделся и понял, что деньги берутся от сырости. А море? подумал он и проснулся.

В этот день они проверяли какой-то бункер, где по слухам жили бомжи. Двое остались наверху, а другие, бросив внутрь пару гранат, полезли, как только дым улегся. Матрос пошел первым. В темноте шибало в нос гарью и чем-то съестным. Он поскользнулся на мокром и, чтобы не упасть, ухватился за что-то тряпичное. Фонарик осветил трупье, и везде висели тонюсенькие кишки. Матроса стошнило, он побежал назад, вытирая на ходу руки о бетон.

Вечером снова печалилось море на стене, слабо-голубое, и полоса запредельного света поднималась над островом.

— Приеду, — говорил сосед слева с плоской, как кирпич, головой, — укокошу папку.
— Печелийский залив, — сказал матрос вслух.
— Эй! – крикнул сосед, — дырку просверлишь.
— Отстань, — вяло ответил матрос и все продолжал искать в трещинах штукатурки настоящую жизнь.

Через год он демобилизовался, но домой не поехал, а остался в приморском городишке, чтобы посмотреть на себя со стороны. Привычка умудрено прикладывать к щеке одноименную ладонь делала его почти симпатичным. Какая-то русалка повисла на нем, поджав ножки. Волосы она расчесывала гребнем, и как все русалки, распускала их по ветру. Вокруг города на волнах плескались банки, они соперничали с чайками по количеству. Матрос выходил на берег с подругой и дышал иодом.
— Чего ты дуешься? – говорил он, приобнимая ее.
— А ты? – спрашивала она и не верила, что человеку может не хватать какого-то выдуманного моря, подсмотренного на стене казармы.
— Это все бред, — говорила она голосом учительницы, — у меня, например, нет норковой шубы, и я молчу.

Как-то солнце, отведя шторки, осторожно заглядывало внутрь маленьких домов. Жители городка бежали с ведрами за водой и с авоськами – на рынок. Возле матроса, сидевшего в окошке, подперев щеку, остановилась лиловая, цвета девичьих лосин, иномарка, из нее выглядывал сослуживец, считавший, что деньги любят рассеянных. Сам он по рассеянности вынес со склада кассету, не считая денег, сбыл, и так же, не выбирая и не торгуясь, купил с рук первую попавшуюся тачку. Таким образом, он убил сразу двух зайцев: и овца совести осталась цела, и волк алчности на время заткнулся.

— Нет, — говорил он, делая руки кубиком, — вот ты разводишь сырость, а преумножаешь только мокриц, или твоя жена кладет монетки под телефон согласно Фэн Шуй, но бедна, как церковная мышь. Надо делать как я; мои кредиторы собрались на сходку в сам знаешь каком месте, а я по рассеянности бросил туда парочку гранат, и теперь свободен.
— Это уже привычка, — сказал матрос, вспоминая развешанные кишки.

Сослуживец плавно отъехал, любуясь сам собой, но тем же вечером разбился. Машина от удара съежилась и уже не напоминала атласные лосины. Сложная игра с как бы рассеянным, но на самом деле сознательным взглядом оказалась смертельной.

Город осточертел матросу, он привез жену к родичам, жившим в душной, как духовка, степи. Те, привыкшие к сухой помывке, с ужасом смотрели на русалку, не вылезавшую из ванны, чтобы не сохла кожа. Экономные жители этого края скатывали навоз вместе с угольной пылью и топили им печи.

— Это не люди, — говорила русалка, рассматривая черных от солнца прохожих, — это скарабеи.

В селе было много калек женского полу: в любую погоду они ходили по шоссейке, уже потеряв надежду уехать, и только по привычке голосовали. Некоторые переступали бочком, другие двигались на ощупь или положив руку кому-нибудь на плечо. Подобные картины были в порядке вещей: мужики выгоняли своих жен босиком на снег, как Зою. Деньги называли здесь «анти-манти», а детей – малолетки. День начинался с того, что коровы, не выспавшиеся и злые, шли направо, и заканчивался тем, что те же коровы устало плелись налево, и можно было легко перепутать утро с вечером.

Русалка томилась, нанизывала бусинки на волосы или сидела со своей стеклянной тенью на берегу обмелевшей речки.
— Смотри, — сказала она как-то матросу, сорвав желтеющий листик, — осень скоро. Птицы улетают, пора и нам.

Какая-то пьяная бабуля показывала им кукишки. Появился дядька с животом, похожим на мошну, и глазами, как кошелек. Его предки, преследуемые много веков сарацинами, обучились хитрой науке жить не одну, а сразу несколько жизней.

Пока матрос разглядывал узоры, нарисованные сыростью, дядька, лишенный всякого постороннего зрения, покупал и продавал, недовольным предлагал поцеловать ногу, и в его обкатанной речи звучало такое пренебрежение к человеку, словно перед ним была пустая тара с усохшей грушей на дне.

Вдруг матрос увидел, как две собаки кусают друг друга за локти, он закрыл глаза обеими ладонями, чтобы сморгнуть, и когда отнял их от лица – прошел год, подробности которого испарились, словно сделанные изо льда. Солнце новой яви растопило их, он держал в руках лопату в форме большого сердечка и подносил уголь к отверстию печки. На улице скрипела зима, скупой снег оторачивал деревья. Водокачка была похожа изнутри на трюм корабля, но гнилого, щели между бревен затыкали цветные тряпочки. Над ним были развешаны резиновые кишки разной толщины. Сверху капало.

Деньги берутся от сырости, вспомнил он и замяукал от смеха.
— С новым годом! – сказал урод, протягивая ему картинку. На ней пушкинская русалка трепыхалась в объятиях андерсеновского трубочиста.

0 комментариев

Добавить комментарий