Тайны

Was grinsest du mir, hohier Schädel, her?
Als dass dein Hirn, wie meines, einst verwirret
Den leichten Tag gesucht und in der Dämmrung schwer,
Mit Lust nach Wahrheit, jämmerlich geirret.
J. W. Goethe. «Faust»

Ты, череп, что в углу смеешься надо мной,
Зубами белыми сверкая.
Когда-то, может быть, как я, владелец твой
Блуждал во тьме, рассвета ожидая.
И. В. Гете, «Фауст». Перевод Н. Холодковского

Время относительно… все мы являемся частью относительности. Она преследует нас повсюду. Каждое свершаемое нами деяние, будь то добро или зло, или просто повседневность, проходит через призму нашего восприятия. Это первое. Второй вывод, следуемый из этой теории, еще менее понятен, чем первый, и абсолютно никак не связан с логикой, так как логика имеет такое же устойчивое свойство преломляться в многомерном пространстве человеческого мозга, как световые лучи, проходящие сквозь поверхность воды. Звучит он так: время есть абстрактность относительности восприятия отдельно взятого субъекта. Скажем, для кого-то оно течет соразмерено с жизнью, прямой параллельной линией, и любое событие можно рассчитать – оно предсказуемо, так как сопоставлено со временем на наручных часах ангела, – это называется удача, или фортуна в честь римской богини. Человек уверен в том, что его ожидания оправдаются. Он просто знает это. Так и происходит. В случае же несчастья нами двигает вера, что Бог возвратит нас в этот Эдем, таинственный и потерянный рай. А бывает, что жизнь обвивается змеей вокруг темпоральной кривой, уходящей в неизвестность, и обрывается в самый неожиданный момент. Такие люди отдаются на волю случая и бороздят просторы неизвестности – хотя, быть может, их шаги и не так уверенны, но они дают времени их обогнать, чтобы увидеть то, что другие оставляют у себя за спиной.
Мы стоим в вагоне и смотрим на то, как от нас удаляются рельсы времени – вот мое рождение, вот мне пять лет, вот я стою здесь, – но мы можем развернуться и позволить времени нас обогнать. Так не будет ничего известного, ничего доказанного, никаких предположений. Останется дверь. Высокая деревянная дверь. Что за ней – неизвестно. Тайна. Нас окружают тайны. На свете нет того, кто не захотел бы заглянуть за такую дверь хоть одним глазком, потому как любопытство – естественный порок каждого человека… И, несмотря на опасность, которая может ожидать нас за дверью, мы никогда не учимся ни на своих, ни тем более на чужих ошибках. Инстинкт побороть сложно. Но бывает так, что открыв эту дверь и обнаружив за ней мир, полный загадок, можно не захотеть вернуться назад…
Но я не с того начинаю повесть…
Позвольте представиться, Родриго Эфортунадо. С университета в Сан-Антонио привязалось это прозвище – Лакки, Счастливчик. Наверное, звезды были благосклонны и, выстроившись в ряд, казалось, предопределили мне идти проторенной дорогой, заложенной родителями. Мой отец владел сетью отелей в Штатах, на юге Мексики и нескольких европейских городах. Он всегда видел во мне своего приемника на месте главы семейного бизнеса. Властительницы судеб, мойры, вытянули нить моей жизни обособленно, в отдельный узор вселенского гобелена, тем самым ласково, но безжалостно отбирая право самостоятельного выбора.
Но сомнение вкралось в мою душу с рождения – может, то было наследство от предков-индейцев, а может, судьба решила сыграть злую шутку. Я не знаю почему, но с самого раннего детства, я чувствовал некую невысказанность – параллельную реку жизни, до которой я не мог добраться из своего каноэ. Вроде бы у меня было все, чего может желать обыкновенный человек – деньги, дом, проложенное родителями золотой дорогой будущее… Но в реальности все это казалось таким несущественным и незначительным перед лицом высшей цели…
Я скажу, что сделать первый шаг, ступив с проторенного судьбой пути, было труднее всего. Это значило отдаться безрассудности, пойти наперекор чужим убеждениям, собственной нерешительности и противоречиям.
Просто однажды я взял ключи, сел в машину и отправился на волю случая, тем самым сжигая все мосты к возвращению божественной благосклонности. С тех пор, как мой «дорожный странник» пересек заросшую линию газона, моя жизнь окончательно и бесповоротно изменилась. И я стал искать то, чем смог бы закрыть пустоту…
Но сначала было не так. Со сверхсветовой скоростью мрачные фантомы реальности разбивают мечты и надежды, удел которых оставаться несбыточными… Они осыпаются острыми осколками – как разбитое зеркало, в котором навеки заключено мое отражение, – сулят долгие годы неудачи. Эфирный мир тает, если посмотреть на него взглядом, не затуманенным маревом пустых и мелких разочарований. Этот мир никогда не станет реальным, и ясный взор обнажает его костную сущность, срывает облицованную белым лоском маску и оставляет темную мокрую асфальтовую дорогу, которая заканчивается обрывом…
Когда-то мне казалось, что барьеры сломаны. Деревянные перегородки отброшены в сторону. Но старательные муравьи уже успели забетонировать брешь за моей спиной… Почему я это сделал? Не знаю. Мне казалось, что снаружи находится та тайна, раскрыв которую можно найти смысл своего существования. Но оказалось так, что отправившись на поиски, я его скорее потерял… И дом остался позади. У меня не стало дома.
Я отправился на юг вдоль побережья и на некоторое время осел неподалеку от Кахамарки – небольшого провинциального города на севере Перу, считавшегося одним из традиционных центров индейского шаманства и родиной Карлоса Кастанеды. На склонах Анд произрастали кактусы Сан-Педро и кока. Местные колдуны и народные целители курандерос с древних времен хранили в неприкосновенности культуру употребления мескалина и других галлюциногенов, чтобы снимать стрессы и «говорить с богами». В чем-то они помогли мне – отрешаясь от реального мира, у меня появлялась возможность исследовать глубины собственного подсознания – я пытался найти в себе то, ради чего все это делаю. А большую часть времени я проводил в перуанской сельве, вымывая золото в одном из притоков Амазонки и отлавливая по ночам кайманов. Это были дни переосмысления, время поиска пути.
Что-то в моем понимании менялось, что-то вообще мой разум отказывался воспринимать, но, в целом, мою жизнь лишь усугубляло чувство внутреннего раздора и безраздельного одиночества. Я часто переезжал с места на место, путешествуя по жарким дорогам американских континентов и встречая очень разных людей, далеко не каждый из которых мог меня понять. Последнее время я жил у побережья Карибского моря, вблизи Куманы.
До прихода испанцев штат Миранда на северо-востоке Венесуэлы был населен индейскими племенами карибов и кинарикотов. В колониальную эпоху здесь появились две другие расовые и культурные группы: испанские колонизаторы и африканские рабы, которых испанцы принуждали работать на своих плантациях и рудниках. Их общие потомки образовали смешанное население, в настоящее время населяющих мелкие деревни и города, разбросанные в прибрежной и материковой зоне. В одном из таких селений я жил уже почти месяц – у знакомого карибского знахаря, который пытался помочь мне найти свой путь в жизни тем, что ни разу не высказал ни одного слова ни в поддержку, ни в критику. Он уходил на рассвете и возвращался, когда Солнце утопало в океане, так что весь день я был предоставлен сам себе.
– Есть много путей, чтобы найти себя, – говорил он иногда, закуривая трубку с собственноручно собранными и засушенными травами. Порой он любил поговорить или рассказать что-нибудь, ничего конкретно не имея ввиду и никоим образом не подталкивая меня к какому-либо решению. Его политикой было невмешательство. – Но каждый сам должен выбрать его для себя. А выбрав, – он сделал многозначительную паузу. – Выбрав, он должен быть полностью уверен, что он правильный. Иначе сомнения поглотят его душу и не дадут дойти до конца. Вот в чем главная опасность. Но и оборотная сторона заключается в том же. Без сомнений невозможно выбрать правильный путь. Только фанатики не испытывают сомнений – это приводит их к весьма бесславному и плачевному концу.
– И в чем же смысл? – спрашивал я без особого воодушевления. Мне уже давно стало привычным, что он никогда не отвечает прямо на подобные вопросы. Иногда я вообще не понимал, действительно ли он так рассуждает или же специально пытается сбить меня с толку.
– Смысл в том, что точного ответа нет! Сомнения будут мучить тебя всегда. Ты никогда не избавишься от них. Но, возможно, настанет такой момент, когда тобою завладеет отчаянная уверенность, и ты сможешь задушить их. Вот тогда ты поступишь правильно.
Выпустив колечко дыма, он с искрой смеха во взгляде смотрел на меня. Мы нечасто разговаривали, и лишь единожды он осмелился дать мне совет, так как время проходило в пустом ожидании мгновения, когда мой путь придет к логическому завершению, но по всему выходило, что дорога завела меня в тупик. Не самый симпатичный конец.
– У моего народа есть легенды… – говорил знахарь. – Когда-то шаманы наших племен умели вызывать небесные колесницы, в час беды несущие спасение всему народу. Этими колесницами управляли призрачные существа, которых древние называли сумеречными духами. Кто-то говорил, что они боги, кто-то – что демоны. Но все знали, что им ведомы пути, невидимые для человека. Тот может лишь интуитивно найти свой путь, эти же существа могли ясно увидеть его и указать человеку, если пожелают…
– К чему это говоришь?
– В Мексике живет человек, – продолжал говорить знахарь. – Он называет себя Hombre de Anonchecer, Человеком Сумерек. Он, как и я, верен своей цели и в каком-то смысле чтит традиции предков. Не знаю, кто он таков на самом деле, так как встречался с ним лишь единожды. Случайно. Тогда я был еще очень молод и в мою жизнь тоже проникло разочарование. Но он показал многое, что заставило меня поверить в правильность выбранного пути. Я понял, что все сомнения – ложны…
– И где же его можно найти? – поинтересовался я и был очень удивлен, когда вместо загадочной улыбки и слов наподобие «когда-нибудь встретишь», он с серьезным видом начал отвечать.
– Зимою он часто бывает в Мехико, но узнать его тяжело. Обычно он сам находит людей, которые ему интересны. Если хочешь узнать больше, попытайся найти его и сам попроси совета. Обычно он дает два пути – путь Солнца и путь Луны, путь сложный и темный, или простой и светлый. Но тебе решать, идти ли по одному из них, или искать свой собственный. В любом случае ты найдешь дорогу, ведь судьба ведет нас по жизни тропою символов и подсказок, указующих правильный путь. И те люди, которые говорят, что их покинула удача, отвергнул мир или что Бог забыл об их существовании, есть никто иные как бессовестные лгуны и трусы. Путей всегда много и каждый из них можно найти, если осмотреться по сторонам. Мы теряемся только тогда, когда игнорируем подсказки. Будь внимательнее, Родриго. Не упускай своей удачи.
Что же, если старик в коем то веке расщедрился на совет, им точно не стоит пренебрегать. Я не смею отчаиваться. Решение принято! Basta! Хватит сидеть на месте. Долгий сумрак обнажает перед глазами черные кости призраков одиночества, зовущих уйти с ними. Жалость к себе – это самая ужасная вещь на свете, но я не поддамся зову. Я должен продолжить путь…
Сесть в машину и двигаться по зову сердца, стараясь заглушить доводы разума. На самом деле не так просто – вновь продолжать путь к неизвестности. Но самое сложное – это понять, что же на самом деле ты ищешь… А я двигался всего лишь благодаря закону механического мира – наверное, просто ждал, пока последние остатки кинетической энергии не иссякнут в пустом бензобаке «рэйнджровера». Ведь для того, чтобы двигаться уверенно, надо знать к чему идешь…
Попытка бегства от одиночества – так говорил я сам себе, так говорили мне другие – те, кого я встречал на своей дороге. Туманные очертания неопределенной, неопределимой цели застилают истинные силуэты окружающей жизни. Несколько месяцев я путешествовал по Канаде, потом еще около года прожил в Орегоне и вот я снова в пути по тихоокеанской береговой линии через всю страну.
Полвека назад западное побережье было своеобразной Меккой для поклонников всякого рода нетрадиционных религий и сект. Здесь уживались сатанисты и «белые братья», христианские ортодоксы и поклонники древних индейских культов. Впрочем, и сейчас некоторые еще оставались здесь, в частности культ пейоты распространен практически повсеместно и не только среди различных племен коренного населения. В последнее время он стал очень популярен среди молодых искателей новых ощущений. Наступал час, когда культы самого разнообразного шаманства поднимаются из небытия, возрождаются из пепла под новыми обличиями, но часто забывая старые традиции. В газетах писали, как после одного грандиозного пожара мексиканский врач по имени Марио Дория вылечил больных традиционным народным средством. Это был тепес, порошок из коры мимозы, который помог, когда все медикаменты оказались бессильны. В результате из восьмисот человек, поступивших в особенно тяжелом состоянии, погибло лишь трое. Глубокие раны закрылись в считанные дни, и даже кожа восстановилась. Лабораторные анализы показали, что эта кора содержит два вида исключительно активных антибиотиков, большое количество витаминов, а так же вещества стимулирующие регенерацию кожи с сильным обезболивающим действием.
Резонанс общественности особенно усиливает Четвертая Власть. Книжные прилавки также изобилуют всевозможнейшей литературой, большей частью оказывающейся беллетристикой, о сакральных тайнах религии третьего тысячелетия. И тысячи людей пускаются в путь на поиски новой веры…
В бессчетный раз пересекая границу Штатов через Рио-Браво-Дель-Норте, которую американцы называют Рио-Гранде, обмелевшую на радость нелегальным эмигрантам – «мокрым спинам», как прозвали их в Штатах, я вновь оказался в Мексике.
Остановился чуть поодаль самого города, в гостинице «Colonial», являвшим собой чудесный образец криптоколониальной архитектуры: невысокое здание с красной черепичной крышей в окружении пальмового сада и каменных руин древней сахарной гасиенды. Этот отель не был рассчитан на большое количество клиентов.
Менеджер знал меня уже несколько лет, за которые я раз пять или шесть был в столице. Портье, приветливо улыбнувшись и ничего не спрашивая, со словами «Bienvenido, senor Efortunado! Tengan sus llaves! (Добро пожаловать, сеньор Эфортунадо! Вот ваши ключи! (исп.))», словно я отлучался всего на пару минут, протянул знакомый ключ от моего девятого номера. Несмотря на то, что я был сыном основателя сети роскошных отелей, разбросанных по всей стране, мне ни разу не доводилось быть ни в одном из них – никогда не возникало желания будить память о прошлом, вспоминать атрибуты жизни, от которой я отказался. Всеми делами после смерти отца заведовал его помощник – я не виделся и не разговаривал с ним уже более десяти лет. У меня никогда не появилось желания даже узнать о состоянии дел.
Комнату нельзя было назвать королевскими покоями, но в ней было вполне уютно. Я всегда предпочитал аскетику роскоши и никогда не снимал президентских апартаментов с малахитовым полом и платиновой сантехникой – никогда не стремился к пышности и богатству. Только необходимое. Надо уметь радоваться мелочам. К тому же я не собирался задерживаться здесь надолго. Впрочем, я не был в этом уверен. Кто знает, что встретиться мне на этой длинной дороге?

– Deme tequila (Дайте текилу (исп.)). – Я бросил на стойку несколько мятых песо. Хотелось отвлечься от мыслей. Именно поэтому я выбрал бар – когда кругом люди, труднее сосредоточиться на чем-то, фокус внимания рассеивается в окружающем шуме и ничто не мешает глядеть в пустоту глубокого стакана.
Одним глотком я опустошил «лошадку» («Лошадка» (мекс. caballito) – маленький высокий и узкий стаканчик с донным заливом, из которого мексиканцы традиционно пьют текилу.) и вдруг услышал за спиной возмущенный возглас. Обернувшись, я с удивлением обнаружил незнакомого мужчину – лет тридцать, метис, но не такой, какие обыкновенно собирались в этом заведении – он не носил усов или сомбреро. Немного другой взгляд – что-то не связанное с этим миром. Я вдруг почувствовал, что этот человек знает меня давно.
– Простите, сеньор, но вы совершенно не умеете пить текилу! – произнес он, возбужденно жестикулируя руками. Он говорил на английском – видимо, несмотря на внешность, в его глазах я выглядел гринго.
– Eres Mexicano? (Вы мексиканец? (исп.)) – я посмотрел на незнакомца и дал знак бармену принести еще жгучей кактусовой настойки.
– Claro que no. Soy Puerto Riqueco! (Ясно же, что нет. Я пуэрториканец! (исп.)) – возмутился он, подсаживаясь рядом. Ну конечно, его стаккато сразу показалось мне знакомым. – Но вы тоже не мексиканец, хотя я не слышу у вас акцента. Впрочем, разве это имеет значение? Говорите по-английски – здесь почти все мексиканцы, так что подслушивать вряд ли будут!
Бармен поставил перед ним стакан и наполнил его золотистой жидкостью. Я предпочитал репосадо, выдержанную в дубовых бочках не менее полугода и с этикеткой «cien por ciento de agave», то есть изготовленную из стопроцентного сока агавы, а не какое-нибудь mixto из смешанных сахаров. Но, к сожалению, в большинстве случаев за нее выдают дешевый ховен – молодую не прошедшую выдержки текилу, обычно ароматизированную и подкрашенную колером или настоем дубовых стружек.
– Сейчас покажу самый примитивный способ, – подмигнул он.
Взяв блюдце и солонку, он вытряхнул немного соли аккуратной полосой. Неспешно, предвкушая удовольствие, лизнул подушечку большого пальца, и взял ломтик лайма с блюдца рядом. Другой рукой приподнял стаканчик с прозрачным дистиллятором сока голубой агавы. Строго посмотрев на меня, он в одно мгновение опустошил его, успев слизнуть соль, положить в рот лайм, да и еще дополнить все это холодной сангритой (Разновидность прохладительного спиртного напитка, изготовленного на основе сока красного апельсина или лайма, томатного сока и перца чили.), заказанной предварительно.
– Невероятное ощущение! – произнес он, выдохнув. – Пить этот эликсир можно по-разному, но пить так, как пьете вы – просто кощунственно. По древней мексиканской легенде, текила была открыта, когда от удара молнии загорелась агава и изумленные индейцы приняли полученный при этом ароматный нектар за дар богов. А сейчас, когда изобретено столько способов питья, большинство людей так издеваются над этим чудесным напитком. Кстати, я Энрике. Энрике Мария Веласко Ареггуи-и-Альварес – меня здесь многие знают.
– Родриго Эфортунадо. Encantado (Приятно познакомиться (исп.)), – я попросил бармена принести бутылку мескаля, вопросительно посмотрев на колумбийца. Тот не стал отказываться, но заказал еще агуардиенте и сэндвичи. Я слегка поморщился, когда передо мной поставили бутылку с прозрачной жидкостью. Этот весьма опасный дистиллят сахарного тростника, крепкий сверх всякой меры, не мог вызвать ничего кроме головной боли – даже эйфория от него не стоила того, что этот яд делал с организмом.
– Вам не нравиться? – поинтересовался Энрике вновь с неизменной улыбкой – ему доставляло удовольствие оставлять о себе впечатление, вызывать противоречивые чувства у собеседника. – Знаете, у народа самбо, который жил на территориях нынешних Коста-Рики и Панамы, был обычай устраивать праздник, который так и назывался: «День Выпивки». Задолго до начала гуляния самые красивые девушки племени садились в круг, жевали маниок и сплевывали жвачку в каноэ, где происходило брожение и зарождение напитка «мишлу», который во время церемонии люди коллективно черпали из каноэ, напиваясь им до бесчувствия. Правда, этот напиток отличался исключительно скверным запахом. Сейчас большинство предпочитает алкогольные изделия из сахарного тростника. Знаете, Родриго, ведь эти пламенные нектары играют самую непосредственную роль в определении судьбы не только человека, но и целой страны. Например, во время боливийско-парагвайской войны боливийские солдаты не только рассчитывались за парагвайскую гуалиполу своим оружием и амуницией, но даже делали ради нее вылазки на территорию врага, что в конце концов и заставило их проиграть, – Энрике долго смотрел на стакан с прозрачной жидкостью и внезапно перевел испытывающий взгляд на меня. – Я говорю это к тому, что кровь настоящих латинос всегда была разбавлена доброй долей жидкого пламени, и те люди, что не пьют огня, вносят сапрогенные дефекты в наш генетический вид.
– Нет-нет, просто я предпочитаю… менее крепкие напитки, – словно извиняясь от его напористости, произнес я.
Мне действительно был более близок мескаль, хотя сырьё и способ изготовления его в основном были такими же, как для текилы – раньше это вообще был один напиток. Сердцевины агавы, использующиеся для изготовления мескаля, запекают в выложенных камнями ямах-печах конической формы: укладывают поперёк древесных углей, покрывают слоями пальмовых волокон и земли и держат там два-три дня. Такой способ придаёт напитку чудесный аромат дыма. К тому же мескаль изготавливается из чистого сока агавы без добавления сахара и имеет более сильный вкус и аромат, чем текила. Впрочем, оба этих напитка мне по душе. Наверное, в чем-то Энрике прав…
– Как знаете, – он залпом опрокинул стаканчик, закусывая агуардиенте, которое аборигены Южной Америки, не выговаривающие это сложное кастильское слово, называют просто «гуаро», сладкими ломтиками манго. – Вы говорите, вас зовут Эфортунадо? Совпадение или судьба, как вы считаете? Вы гонитесь за удачей – или она преследует вас? Что вы делаете в Мексике?
Удивительно, но этот пуэрториканец умел смотреть в душу – просто поднимал взгляд и, минуя верхний слой условностей, прямолинейно проникал в суть. Я чувствовал, что эта встреча произошла не случайно.
– Скорее второе… я не знаю, зачем сюда приехал, – признался я. – Иногда повинуешься воле судьбы, предпочитая надеяться на ее благосклонность в выборе пути.
– То есть, вы снимаете с себя обязанность отвечать за свои поступки! – восклицает Энрике. Громко ставит стакан на стол. – Возлагаете ответственность на некую абстракцию. Нет, я вовсе не обвиняю – просто так поступает большинство тех, кого я встречаю. Все они что-то ищут, хотя никто еще не смог ответить мне, что именно. Все они прячут лица за масками…
– Я не ищу истины или какого-то особого предначертанного мне пути, – говорил я. – Нет. Я просто ищу то место, где, осев, я мог бы почувствовать себя дома, почувствовать себя счастливым. Я ищу свой маленький рай.
– Все мы его ищем! – саркастически заметил Энрике. Я разлил по стаканчикам мескаль имы, как полагается по мексиканскому обычаю, поделили пополам гусеницу из бутылки. Засовывать гусениц в бутылки было относительно недавним изобретением, оно начало применяться в сороковых годах как реклама для привлечения внимания потребителей к необычному напитку. Вопреки бытующим поверьям, никакими особыми магическими или лекарственными свойствами эта гусеница не обладала, и афродизиаком, как многие предполагали, также не являлась.
Пуэрториканец долго расспрашивал меня о путешествиях по миру и городах, в которых я побывал. Он и сам, по его словам, был по натуре «вечным странником, что-то вроде вечного двигателя, который работает-работает, словно бы опровергая законы физики, и вдруг останавливается, потому что понимает, что все его движение бесполезно, и в итоге он так и не сдвинулся с места».
– А чем ты занимаешься здесь, Энрике? – спросил я. Мой новый знакомый производил весьма неоднозначное впечатление. Иногда у людей есть поразительное врожденное свойство вызывать к себе расположение, иногда – отторжение. Но у этого человека была другая особенность. В нем чувствовалась тайна, такое ощущение, будто он говорит много, но знает гораздо больше.
– Я исследую потаенные глубины человеческого разума! – на секунду призадумавшись, с пафосом ответил Энрике. – Ищу пределы сознания. Меня всегда интересовал вопрос, есть ли они. Наверное, я тоже ищу свой рай. Знаешь, этот древний город тоже хранит много тайн. Его люди – потомки индейцев и колонизаторов – народ крайне интересный. Местные жители называют меня нагвалем. Можно сказать, я местная достопримечательность.
Наверное, мое лицо выдавало удивление, так как у Энрике оно вызвало усмешку.
– Я верю в две вещи, – сказал он. – Две вещи, которые по традиции потомков тольтеков должны знать нагвали. Во-первых, я верю в то, что люди – существа крайне необыкновенные, полные тайн и загадок, как и окружающий их мир, который состоит из двух реальностей: это грубая, объяснимая, рациональная – тональ, и тонкая, необъяснимая обычными словами, иррациональная реальность – нагваль. И во-вторых, я могу с уверенностью сказать, что ни вселенная всего мира, ни вселенная человека, не могут считаться в конечной мере доказанными и определенными. Мне было сложно это сделать, но я научился видеть мир по-иному, не так как остальные – обыкновенным, привычным, предсказуемым и повторяющимся изо дня в день в бесполезной циклической вселенной людской повседневности. Нет, совсем нет. Сорвав эту маску, для себя я сделал его другим – потрясающим, полным событий, которые загораются лишь на краткое мгновение, чтобы тут же истаять, не оставив и пепла… – В глазах Энрике появился странный блеск, скорее всего, вызванный гуаро. На мгновение он замолчал, глядя в пустоту, а потом вновь заговорил: – Ведь помимо обыкновенной системы пространственно-временных координат, которые мы ощущаем на грубом физическом плане, мы также живем и в мире вне пространства и времени, не зависящем от наших материальных сущностей. Но наш узкий кругозор не позволяет увидеть больше, чем способны глаза. Многие люди совершенно не замечают вещей, которые не укладываются в их сознание и говорят, что этого не существует. Но лишь из-за того, что они не в силах в это поверить. Древний народ тольтеков умел жить в согласии с природой, это был особенный народ. Был… – Он особенно выделил это слово. – Но их города были разрушены, а они вынуждены были спасаться в горах, жить изолированными от внешнего мира общинами, чтобы сохранить свою культуру… Этот великий народ умел понимать мир и принимать его таким, какой он есть, а не перекраивать полотно по своему желанию, проводя ножом по живому. Понимаете, наш мир – полотно, живое полотно, скроенное из разноцветных нитей. Гобелен судеб. Он словно состоит из ломких льдинок толкований, которые мы можем лишь почувствовать и интерпретировать по собственному усмотрению. Но та система истолкования, которую мы используем, делает нас ленивыми циниками, которым из-за собственной глупости заперта дверь, ведущая к высшему познанию. Я говорю о той двери, что существует в разуме каждого человека. Здешние индейцы из племени гуике называют ее nierika. Большинство людей уходит из жизни, так и не раскрыв ее – и это грустно. И страшно. Мы сами закрываем себе глаза и не решаемся открыть их, потому что не знаем, что увидим. А человеку присущ страх перед неизвестностью…
– И как же разорвать эту систему? – Мне очень хотелось узнать, к чему приведет рассуждение Энрике.
– Как?.. – задумался нагваль. – Люди, страдающие аутизмом, поглощены деталями, – произнес он. Для него было важно очень точно выразить свою мысль. – Они бьются головой об стену, пока не упадут с проломом черепа. Но ведь это природная способность чувствующего существа – менять интерпретации, открывать любые двери и никогда не судить априори о том, чего никогда не видел…
Последние капли тростникового дистиллята исчезли со дна бутылки.
– Словарь испанской королевской академии определяет термин «нагваль», как испанскую адаптацию слова «нахуталь», – говорит он с задумчивым видом. Я уже не мог определить, пьян он или нет, потому как сам был не вполне трезв. – Это означает просто «колдун» на языке южномексиканских индейцев. Но словарь не передает того смысла, что вложен в это слово. Нагваль – это знание, мудрость, высшее существо. На протяжении всей истории чувство одиночества и собственного несовершенства сопровождало человека в его пути. Не страх или слабость вынудил их придумать себе богов и строить им храмы. Интуитивно человек понимал, что в основе всего сущего лежит Сила, оживляющая и приводящая в движение сущее. Древние китайцы называли ее Дао, майя – Хунаб-ку, тольтеки и ацтеки – Ометеотлем или Орлом, племена севера – Вакан Танка, современные ученые – просто энергией. Потомки тольтекского сообщества, сохранившие древние знания, называют эту лежащую в основе всего сущего силу Тайной, Нагвалем или Духом. Эта сила лежит в основе обеих реальностей. Проявленная Вселенная – лишь видимое лицо, где находится Солнце – Тау, Огонь – Татевари, Земля – Тлалтипак, растения, животные и люди – самовыражение бога и потому они священны. Суть названий не важна, важна лишь связь, которую – совершая поступки – человек может поддерживать с этой силой. Второй герметический закон, закон аналогии, гласит: «что внизу, то и наверху». Древним народам это известно с давних пор, ученые же лишь сейчас начинают постигать эту истину. В настоящее время даже физики открывают закон соот¬ветствия, изучая голографическую природу вселенной… Знаешь, что такое голограмма?
Насколько я помнил из курсов начальной школы, голограмма – это фотография, созданная светом двух лазерных лучей: один луч заливает фотографируемый объект, а другой отражает свет первого. Интерференция этих двух лучей запечатлева¬ется на пленке. Когда проявленная пленка освещается третьим лазерным лучом, можно увидеть трехмерное изобра¬жение объекта. Я утвердительно кивнул.
– Замечательно. Тогда, наверное, тебе известно, что у голограммы есть замечательное свойство: если разбить ее на любое количество частей, пусть даже самых маленьких, то первоначальная картинка не разрушится, а будет полностью воспроизведена на каждом кусочке. Копии будут меньше оригинала, но точность воспроизве¬дения от этого не пострадает. Каждая частица будет полным, но меньшим по размеру целым.
Этого я не знал.
– Таким образом они выдвигают «новую» теорию, что каждая частица целого являет собой уменьшенный оригинал… Люди говорят, что мир движется, не стоит на месте, но давно известные истины лишь начинают приобретать новую оболочку. Витки истории повторяются, но уже на новых уровнях. Исходя из закона аналогии, мы можем понять великую космическую Тайну, наблюдая за ее проявлением в нашей повседневной жизни. Либо же мы можем многое узнать о самом себе, изучая любой уровень организации. Не важно, субатомный ли это уровень материи и энергии или духовный уровень ангелов и откровений, дарованных свыше. Суть остается той же, и мы открываем все те же основополагающие истины…
«Кто бы мог подумать, с кем и о чем можно завести разговор в мексиканском баре», думал я. Кто же такой этот пуэрториканец, рассуждающий об устройстве вселенной и судьбе древних магов, напиваясь убийственным дистиллятом тростника?..
– К сожалению, – со вздохом произнес Энрике, – человек часто заблуждается. Тогда связь рвется и древние истины скрываются под пластом времени… Многие не знают их и не хотят открыть глаза, чтобы увидеть… Цель нагваля – это поиск себя, своей связи с Тайной, «укрепление тоналя». И мое сердце радует то, что еще не все забыто. До сих пор это слово помнят в Мексике: нагваль – местная легенда, человек традиций древности, обладающий паранормальными, как сейчас принято говорить, способностями.
– Хочешь сказать, что обладаешь еще и сверхъестественными способностями? – искренне удивился я подобному заявлению.
– Нет, конечно, я не могу ничего сделать сверх своего естества! Нагваль – это легенда, древнее знание. Это – тайна, изначально заложенная в человека высшим первоначалом. Я не претендую на большее. Виррарика, как говорят шаманы из местного тольтекского общества. Но если хочешь, ты сам можешь убедиться, что и я владею кое-какими секретами. – Пуэрториканец ослепительно улыбнулся. – Загляни завтра днем на рыночную площадь. Сейчас, конечно, не слишком прибыльный сезон для столицы, но иногда приходится чем-то жертвовать… А сейчас, – он залпом опрокинул последние остатки гуаро. – Мне пора отправляться. Спасибо за приятную беседу, amigo. Приятно было познакомиться. Hasta manana! (Увидимся завтра! (исп.)) Обыкновенно я здесь бываю по вечерам.
– Esta bien. Adios! (Договорились. До свиданья! (исп.)) – ответил я.
Мы пожали руки уже как друзья – с латиносами почти всегда так легко. Энрике ушел. Я подумал, мог ли он знать о Человеке Сумерек, чья известность уже достигла Карибского моря. Наверное, его самого можно было бы принять за этого человека, будь лет на сорок старше… Честно говоря, мне в это не верилось… Но почему я так и не решился спросить, знает ли пуэрториканец что-либо о нем? Ведь, наверное, ради этого я сюда и приехал… Впрочем, думаю, у меня еще будет возможность.
На последние деньги – долларов двадцать – я заказал еще одну бутылку текилы «Chinaco Reposado» с надеждой, что хватит ее надолго. За толстым стеклом, как осколки моей жизни, плавали в золотистом пламени темные частички, свидетельствующие о том, что текила не фильтровалась перед розливом и сохранила первоначальный аромат. Да, такой огонь мне по душе – пусть же согреет ее хотя бы сегодня…

Утром болела голова. Завтрак в отеле предусмотрен не был, но за отдельную плату его быстро доставляли в номер из прилегающего к отелю ресторана, чем я и воспользовался, хриплым голосом заказав по телефону стандартный завтрак. Горячий кофе – что приятно – не из пакетика, булочки с прослойками из фасоли и сыра, яйца в остром зеленом соусе чили, горячие тортильи, гуава, сладкий королевский хлеб «роска де рейрес» и непременный атрибут любого отеля независимо от страны и континента – апельсиновый сок. Все это привело меня в бодрое состояние и на время заставило забыть о проблемах.
На улице было холодно. Стоял декабрь – самый холодный месяц в этой части Мексики, когда температура падает до десяти-двенадцати градусов по Цельсию. Но это не омрачило настроения. Зима – время сказок и хорошего расположение духа…
Взяв такси у отеля, я отправился в город. Собственный «рэйнджровер» я предпочел поберечь, так как место для стоянки в Мехико найти непросто, да и мексиканские водители достаточно редко соблюдают ограничения скорости или дорожную разметку, а мне бы не хотелось вызывать «зеленых ангелов» (Имеется ввиду мексиканская национальная служба помощи на дорогах «Зеленые ангелы» (Angeles Verdes).) или простоять весь день на дороге в «час пик». К тому же сегодня был такой день недели, когда проезд для арендованных и частных машин запрещен, о чем портье мне успел сообщить – «Hoy no Circula». Так что у меня просто не оставалось другого выхода, как взять такси…
На самом деле в посещении Мексики у меня имелась причина, о которой я не сказал Энрике. Возможно, это было и не настолько значимо, чтобы громко говорить «причина» – просто вспомнилось приглашение навестить от старой подруги еще по Штатам. Ее звали Беатрис Солис, и когда-то у нас все едва не дошло до свадьбы. Наши души были близки друг другу, но особенной любви никто из нас не испытывал. Слава богам, мы поняли, что все это было ошибкой, и я предложил, как это водится, «остаться друзьями»… Спустя шесть лет я получил от нее весточку. Она сообщила, что сейчас живет в Мексике, и если я «буду проезжать мимо», то могу заглянуть. Это было пару месяцев назад. И вот я уже смотрю из окна на город, в котором так давно не был…
Собственно, любой город, в котором прожил не меньше года, порой вызывает ностальгию и не имеет особого значения, какие именно события с ним связаны… Город… Легенда гласит, что боги повелели ацтекам основать столицу на одном из островов озера Тескоко, где они увидят священную птицу – орла, который будет пожирать змею, сидя на кактусе, что по их верованиям означало торжество добра над злом… Именно этот символ ныне отражен на государственном флаге. Позже Теночитлан завоевали испанцы, почти полностью разрушили его и осушили озеро. А когда-то, прорезанный многочисленными каналами, он напомнил Венецию… «Наше прошлое у нас под ногами» – мрачноватая шутка, в Мексике известная всем…
Но не каждый ступающий по каменной брусчатке этого города знает, какие древние тайны он хранит… Иногда полезно знать историю, чтобы не задавать такие вопросы, как например: por donde es mejor empezar la visita de la ciudad? (С чего лучше начать осмотр города? (исп.)) Наверное, каждому известно, что всякую экскурсию следует начинать с центра, так как центр – равноудаленная отправная точка для любого путешествия. В Мехико это – площадь Конституции, вторая в мире по величине. Такое название ей дали конкистадоры, о которых мексиканцы не слишком любят вспоминать. Поэтому они предпочитают называть ее эль Сокало, «цоколь» из-за памятника Независимости, которому заложили фундамент, но в итоге выстроили в другом месте. Я вспомнил, что в прошлое мое посещение Мексики, там проходил праздник дня рождения Куаотемока, легендарного правителя ацтеков и национального героя Мексики, чей бюст высится над площадью у паперти Кафедрального собора. Он расположен как раз напротив Президентского Дворца, знаменитого настенной росписью Диего Ривера, изображающей фактически всю историю города. Этот старинный ритуал, когда люди на столичной площади в присутствии высших мексиканских чинов и иностранных туристов сожгли кактус сорта копал, олицетворял борьбу индейцев за свои права и сохранение национальной культуры. Хотя, разве в нашем быстро меняющемся мире глобальной индустриализации можно сохранить хоть какую-нибудь культуру, особенно, если от нее осталось не больше чем несколько разбросанных по музеям камней?
Ежедневно толпы туристов приезжают в Мехико, чтобы увидеть эти несколько камней, посмотреть корриду в «Пласса-де-Торрос», попробовать острых блюд в одном из ресторанчиков аль-фреско и купить сувениров на память об ацтекской столице, руины которой остались глубоко под фундаментами католических соборов, дворцов знати и общественных зданий вице-королевства Мексики. Не так давно при прокладке новых линий метро осколки ацтекской истории стали появляться на свет. Неподалеку от площади, в двух шагах от церкви Саграрио Метрополитано, поражающей ажурной каменной вязью в стиле барокко, недавно выкопали ацтекский храм – «теокалли», или, как его называли испанцы, «Темпло Майор» – огромную пирамиду с базальтовыми лестницами, коридорами, солнечными часами, алтарями и фонтанами.
Каменные орлы, ягуары, змеи и лягушки, «охраняющие» древние руины, удивленно взирали на пеструю толпу обступивших котлован туристов из застывшей семь веков назад вечности. То время давно исчезло, но настойчивые археологи стремятся во что бы то ни стало вытащить его на поверхность в виде каменных обломков и как дети радуются каждому новому найденному черепку. Это оказывается не так просто, учитывая расположение столицы Мексики.
Собственно, само строительство нового города на месте осушенного озера было грубой ошибкой, из-за которой Мехико оказалось на дне гигантской чаши. С ноября по апрель дождей здесь почти не бывает, город задыхается от пыли, а воду приходится качать насосами издалека. Зато в сезон дождей население страдает от катастрофических наводнений, что заставляет правительство с помощью тех же наосов спасать его от влаги. К тому же из-за особенностей пород, на которых располагается город, по мере того, как насосы выкачивают подземные воды, Мехико опускается на четверть метра в год. Небеса для нас становятся все выше и выше – подумал я, вспомнив знаменитую колонну с ангелом на Пасео-де-ла-Реформа. Сама колонна покоится на сваях, вбитых глубоко в землю, и поэтому держится устойчиво, но улицы вокруг опускаются, так что каждые несколько лет на лестницах, ведущих к подножию монумента, приходится наращивать по ступеньке. Таким образом, ангел на колонне вздымается все выше и выше к задымленному небу. Как и спасение для всех нас, все недостижимее. Скоро совсем уйдет к звездам…
«Susurros del Eden Secreto» – гласила надпись на огромном стенде у Национального Музея Искусств, приглашая всех желающих посетить выставку современной фотографии. Шорох таинственного рая… Как все в мире символично. Судьба все время подкидывает мне знаки… Музей быстро исчезал в зеркале заднего вида…
Я вышел из такси неподалеку от Калле Аунтамиенто и пешком направился к Mercado central, крупнейшему рынку в Мексике Сан Хуан, который некоторые рассматривают как отдельную достопримечательность. Длинные улицы лотков, ломящихся от тропических овощей и фруктов: желтых, зеленых и красных бананов, манго, лиловых плодами кактуса «нопаль» и много чего еще. Одинокие торговцы: женщина в ребосо (Ребосо – накидка, род длинного шарфа, который мексиканские женщины носят, покрывая голову и плечи.), торгующая сигарами из растущего под Веракрусом темного ароматного табака, несколько мальчишек с ящиком зеленых мандаринов, мужчина с длинными усами, раскладывающий живые древесные личинки, очень ценимые в качестве ингредиентов для соусов, в бумажные пакетики. Чуть дальше торговцы шляпами с высотными башнями из темных сомбреро и соломенных канотье. Знахари за прилавками с пакетиками сушеных трав, аккуратно помеченных этикеткой, рассказывающей о ее лечебных свойствах. Рядом – мясные ряды и сотни голодных собак, снующих меж лавок, печальным взором провожающих прохожих. Неподалеку расположены закусочные и ресторанчики, кантины и такерии с истинно мексиканскими блюдами, оригинальными благодаря своему смешению испанской и французской кухни, а также рецептам древних индейских племен Мезоамерики. Жареные на вертеле ломтики свинины «такос аль пастор» завлекают взоры голодных туристов, огромные котлы с фасолью и, конечно же, кукуруза. Ее здесь употребляют жареной и вареной, в виде муки и как напиток, с майонезом и тертым сыром, с мясом и молотым перцем, а также готовят сотни разнообразных блюд из нее: мясо в кукурузной муке «посолес», печеные на углях кукурузные лепешки с разнообразной начинкой или без: «тако», «тортильи», «начос», «кесадильяс», «тостадос», «чимичанги» и множество других блюд, которые не найдешь больше ни в одной стране мира. Пыль и запах смешиваются с музыкой небольших уличных оркестров – марьячи, и чей-то громкий знакомый голос внезапно раздается из толпы…
Расталкивая людей, я пробился к центру скопления и с немалым удивлением увидел Энрике, завлекающего толпу для какого-то представления. Увидев меня, он подмигнул. «Кто ищет, тому назначено блуждать» – вспомнились мне слова Гете, которые Беатрис часто любит цитировать. Действительно, порою, блуждая, можно найти совсем не то, что ожидал.
– Buenos dias, senores y senoritas! (Добрый день, дамы и господа! (исп.)) – кричал он, смешивая испанский и английский, так как большинство собравшихся все же были туристами. – Позвольте продемонстрировать вам истинное чудо познания, силу магии тольтеков и ту дарующую выносливость организму и несгибаемость духу веру, что движет деяниями истинного приверженца древних традиций… – он сделал паузу и извлек из небольшого ведерка, стоявшего рядом, небольшой гриб с округлой выпуклой коричневой шляпкой. Сырой. – Жители субтропической части Мексики зовут эти грибы pajaritos, «птички», но пусть вас не смущает название – тем, кому по какой-либо причине пришлось попробовать его, ныне нет места в мире живых, так как это один из опаснейших ядовитых грибов, известный современным ученым под названием psilocybe mexicana! Ацтеки называли его teonanacatl, что значит «плоть бога», так как знали – боги даровали им эти волшебные грибы, чтобы люди могли познавать себя, а если произойдет беда – чтобы они могли просить у неба помощи. Сильнейшую зависимость и быструю смертность они вызывают в сушеном виде – древние жрецы ацтеков употребляли их, чтобы вызывать видения и общаться с духами, ныне это очень сильный запрещенный наркотик и галлюциноген, который содержит токсины, очень быстро расщепляющие красные кровяные тельца в организме. В сыром виде, как вы можете предположить, эффект в несколько раз сильнее. Никому из вас не рекомендую! – он широко улыбнулся, оглядывая с ожиданием взирающую на него толпу, и под изумленные вздохи – мой в том числе – положил гриб в рот и, тщательно прожевав, проглотил. Снова широко улыбнулся публике.
Со всех сторон раздались аплодисменты. Было такое чувство, что я нахожусь на спектакле. А толпа постепенно увеличивалась…
Еще немного понаблюдав, как Энрике с видимым удовольствием поглощает ядовитые грибы, пьет пылающий спирт и голыми руками прикасается к пламени, у меня начало складываться ощущение, что все это – дешевое представление исключительно для туристов, не имеющее совершенно никакого отношения к тайнам индейской магии. El espectáculo, не более. Честно говоря, я был немного расстроен – у меня была надежда, что пуэрториканец может что-либо знать о том, кто называет себя Человеком Сумерек. Но надежды стремительно таяли… Впрочем, это мгновенно прошло, когда я нашел то, ради чего собственно и решил совершить прогулку в город – небольшой магазинчик duty free…
Вкус Беатрис всегда был весьма оригинален. В основном, она предпочитала пробовать традиционные напитки разных племен и народов, особенно ей нравились напитки, настоянные на можжевельнике. В магазине я купил небольшую, но очень дорогую бутылку выдержанного голландского дженевера, после чего, не теряя времени, отправился к ближайшему терминалу и, поймав на полпути маршрутный микроавтобус песеро с надписью «los Piramides», двинулся туда, где высокие горные хребты расступаются и образуют большую плодородную долину, хранящую руины Теотиуакана – города, в котором можно поговорить с богами.
Я сел у окна. Туристов было не слишком много – большая часть мест пустовала. Зима – не самый доходный сезон для Мехико. Некоторые отправляются на теплые пляжи и курорты Канкуна, «Города Змей» в переводе с языка майя, в джунгли Чиапаса или развлекательные центры равнин Юкатана. Впрочем, посмотреть древние руины Города Богов стремится не меньше желающих.
За окном проносились ветвившиеся во все направления улицы, через одну усыпанные различными памятниками древней архитектуры. Город дворцов, как назвал Мехико в начале девятнадцатого века немецкий естествоиспытатель, географ и путешественник Александр Гумбольдт, таковым и остался, а вот птиц, в многоголосии которых в то время тонул городской гул, стало гораздо меньше. Зато заметно прибавилось ядовитых выхлопов от миллионов автомобилей. Длинный шлейф черного дыма тянулся за потоком дизельных грузовиков, автобусов и легкового транспорта. Редкой ночью над столицей были видны звезды…
Я не люблю крупные города – пораженные инфекцией бессмысленной активности зоны со сбитой точкой ориентира, где люди спешат все успеть, все сделать, к чему-то устремиться и тут же сменить направление, совершенно не осознавая всей абсурдности этой спешности. Жизнь в Мехико напоминает танец в ритме болеро. Индейцы племени хопи из резерваций в полупустыне Аризоны выражали жизнь с нарушенным балансом приоритетов всего лишь одним словом: «koyaanisqatsi», «жизнь, потерявшая равновесие». Почти во всем мире время лишилось рассудка, поезд сошел с рельс и несется в никому неизвестном направлении. И эти зоны все разрастаются и разрастаются, грозя вскоре поглотить весь мир. Здесь это можно увидеть невооруженным глазом. Реконструкция центральных районов, которая призвана сократить дефицит в жилье, вскоре может лишить Мехико всех своих архитектурно-исторических памятников. Город, красоту которого отмечают все, кто видел его днем, никогда не представал перед ними ночью. Каждый год прирост чилангос, городского населения, увеличивается на миллион. В итоге растет армия безработных, обостряются проблемы коммунальных служб, плодятся новые районы трущоб… С точки зрения архитекторов, Мехико – «клинический случай катастрофы», а Карлос Гонсалес, бывший мэр столицы, сравнивал управление городом с ремонтом находящегося в воздухе самолета. Знаменитый романист Карлос Фуэнтес назвал Мехико «задыхающимся городом, который неудержимо расползается, подобно расплывающейся кляксе». Иногда у меня возникали похожие ассоциации…
Прошло около часа, прежде чем песеро остановилось у архитектурной зоны великих пирамид Теотиуакана. Это было бы грандиозным зрелищем, если бы его фон не портили толпы туристов, торговцев и таксистов. Почти сразу захотелось уйти отсюда куда-нибудь подальше…
Во все стороны от меня раскинулись гигантские дворцы и пирамиды некогда процветавшей столицы древнего народа, пришедшего с юга-запада, когда вулкан Шитле, на склонах которого жили эти индейцы, не уничтожил их родной город. Они заселили эти места, но и этот город в одночасье опустел в начале восьмого века по никому доподлинно неизвестным причинам. Пришедшие сюда позже ацтеки, почувствовав и поразившись наполняющей все вокруг древней силой, назвали это место Городом Богов, а испанские завоеватели были столь потрясены его грандиозностью, что не стали равнять с землей, как другие языческие сооружения.
Когда-то город делился на четыре огромных квадрата-квартала, ориентированных строго по сторонам света со своими улицами, вымощенными гипсовыми плитами, ремесленными мастерскими, районами иноземных торговцев и «дипломатов», храмами, рынками и просто жилыми домами. Он располагался вокруг центральной оси Миккаотли, или Дороги Смерти, тянувшейся с севера на юг на два километра и пересеченной перпендикулярно восточно-западной улицей. В самом центре города, точно на этом пересечении, находился Ритуальный двор, окруженный ступенчатыми холмами, платформами и лестницами и игравший очень важную роль источника всего сущего. Далее начиналась Сьюдадела, «Цитадель», – обширный комплекс зданий длиной около четырехсот метров – настоящий эталон точности и планировки. С северной, южной и восточной стороны она ограничивалась платформами и небольшими пирамидами. Возможно, когда-то это был тепкан, то есть дворец правителя Теотиуакана. Первые испанские конкистадоры под командованием капитан-генерала Эрнана Кортеса, посетившие это место, назвали его Цитаделью за сходство с крепостью, которое придают ансамблю центральная постройка – Храм Кецалькоатля, покровителя культуры и знаний, одного из главных божеств местного пантеона. Фасад пирамиды и балюстраду парадной лестницы украшали скульптурные головы самого Кецалькоатля и бога воды и дождя Тлалока в образе бабочки со вставными зрачками из обсидиановых дисков. Само здание храма, к сожалению, полностью разрушено – от него сохранилось лишь пирамидальное основание, состоящее из шести постепенно уменьшающихся каменных платформ, поставленных друг на друга.
Я двинулся вдоль него, стараясь обходить стороной группы туристов с фотоаппаратами, а на все их вопросы и просьбы бегло отвечал «No hablo ingles» или «Lo siento, no comprendo (Не говорю по-английски. Извините, не понимаю (исп.))». Печально, что этот величественный город, где некогда проживала возможно самая великая и загадочная цивилизация мира, теперь служит развлекательным местом для праздно шатающихся людей, совершенно не сознающих и сотой доли значимости той силы, что хранит это место… Это место всегда притягивало к себе людей, верующих и чувствующих ее, оно стало место культового паломничества разных индейских племен и людей со всего света еще две тысячи лет назад. В период своего расцвета население города было больше, чем в Риме периода Цезарей или Лондоне времен Шекспира. Древние жители Мексиканской долины верили в закон жертвы и возводили храмы, ожидая, когда боги Светил взойдут на пьедестал пространства и времени. По легенде в начале времен именно здесь были рождены боги Солнца и Луны. Тольтеки верили, что когда-то здесь был только Ометеотль, Орел – Высшее Начало, Мать и Отец богов, двойственная основа бытия, зародившая жизнь на земле. И великаны выстроили этот город, чтобы проложить дорогу к богам. Иначе трудно объяснить размеры ведущих к вершинам пирамид ступеней, по которым некоторым даже приходилось подниматься на четвереньках. Также, как и Ометеотля, тольтеки почитали белого пришельца с востока, принесшего им религию любви и научившего многим ремеслам. Это был Кецалькоатль, Пернатый Змей, который, несмотря на человеческие жертвы, что приносили ему на вершинах пирамид, почитался исключительно как светлое божество, владыка ветра и покровитель жрецов. В его честь у майя и ацтеков была принята религиозная церемония в виде спортивного соревнования, участвовать в которой могли только члены аристократических семей. Это была игра, чем-то напоминавшая одновременно футбол и баскетбол. Две команды по два игрока в доспехах, напоминающих современное снаряжение американских футболистов, пытались, применяя всяческие силовые приемы, забросить мяч в прикрепленное к стене храма каменное кольцо. Игроки могли касаться тяжелого мяча только бедрами, плечами и ягодицами, но не руками и ступнями ног. Проигравшие торжественно отрезали победителям головы кремневыми ножами и приносили их в жертву Кецалькоатлю. Победители плакали от счастья, что они удостоились высокой чести стать жертвой верховному божеству, и тем самым увеличить урожай маиса на полях, тучность стад голых мясных собачек и плодовитость ацтекских женщин. Из их черепов в Теночтитлане строили огромные пирамиды, достигавшие в высоту тридцати метров – высоты священного дерева гевея, что давало божественный сок для производства мячей. Этот сок ацтеки называли «Каа-о-чу», слезы древа. Черепа самых выдающихся игроков инкрустировались бирюзой, в глазницы им вставляли ониксы, после чего они навечно помещались в залы спортивной славы местных храмов. Побежденные же рвали на себе волосы от горя и не смели появляться на людях из-за позора быть осмеянными. Впрочем, один игрок, получивший среди индейцев прозвище Монтесумы-неудачника за череду непрерывных поражений, сумел собрать под своим началом всю империю. Впрочем, испанские конкистадоры, пораженные столь неспортивным поведением Монтесумы, казнили его, запретили индейский футбол, а мячи конфисковали и увезли в Испанию, где эта игра, уже без летальных последствий, стала популярной под именем «пелота». Позже от нее произошел современный футбол.
Все это мне давным-давно рассказывала мне Беатрис. Она говорила, что Кецалькоатль покинул Америку задолго до пришествия ацтеков в эти места. Я думаю, что с его уходом связан закат Теотиуакана и падение сумерек на народ, хранящий древнюю мудрость. Но индейцы сумели передать своим потомкам веру в то, что светлый бог вернется и установит рай…
Мы все в глубине души верим, что Бог когда-нибудь вернется… Иногда скрываем это под маской скептицизма, иногда сами не знаем этого. Но всегда продолжаем хранить надежду… Для древних индейцев это сыграло злую шутку, когда за возвращение Кецалькоатля они приняли вторжение конкистадоров, разрушивших их культуру… Наверное, люди здесь помнят этот плачевный опыт, потому и боятся признаться в этой вере даже себе…
На северном конце Миккаотли находится сорокадвухметровый массив пирамиды Луны, сложенный из сырцового кирпича и облицованный нетесаным вулканическим камнем. Она олицетворяла первоначальную и предвечную тьму и ночь. Наверное, именно с ее вершины спустились темные боги и были побеждены богами света, сошедшими с высокой пирамиды дневного светила. Но тьма до сих пор оставалась владычицей ночи, дарующей безмолвие и сосредоточение. Очертания пирамиды повторяют силуэт расположенной неподалеку Толстой горы. Название ее на нахуталь означает «каменная мать» или «каменный защитник». Пирамида Луны заключает в себе другое, более древнее сооружение точно такой же формы. В верхней части этого сооружения находилась платформа, где проводились ритуалы в честь Чальчиутликуэ, богини Воды. Уже в те времена индейцы Теотиуакана знали, что притяжение луны влияет на приливы и отливы и на вершине пирамиды возвели своей богине храм, где можно было найти покой и обрести ответы на любые вопросы. На противоположном конце Дороги Смерти высилась усеянная японскими туристами и местными школьниками пирамида Солнца, точная копия своей сестры. В составленном из четырех ярусов квадратном основании, она достигает двухсот двадцати пяти метров, высота же равна шестидесяти пяти. По расчетам ученых ее строительство велось не менее тридцати лет и в нем принимали участие около двадцати тысяч человек. В древности на вершине пирамиды был храм, где находился каменный идол огненного ягуара, уничтоженный во время Конкисты. Сейчас его заменяет недавно сооруженная железная пластина, которая, как говорят экскурсоводы, заряжает человека энергией космоса, если до нее дотронуться. Каким образом людям, не знавшим колеса, удавалось возводить в древности подобные сооружения до сих пор остается тайной. Наверное, им действительно помогали некие сумеречные духи…
На каждой улице древнего города бродили потомки павших цивилизаций с лотками, полными сувениров: позолоченных и выполненные из камня статуэток богов, шерстяных накидок-пончо, плетеных масок и корзин, керамики, чеканки по меди и изделий из серебра, повторяющей древние образцы, и, конечно же, главный сувенир – ритуального ацтекского ножа, необходимой принадлежности жертвоприношений, с лезвием из обсидиана и рукояткой в виде орлиной головы, украшенной резьбой и бутафорными самоцветами. Тут и там слышатся возгласы на разных языках, призывающие купить что-нибудь и готовые ради этого даже сбросить цену. Торговаться с индейцами вообще особое развлечение, за пару минут можно договориться сбавить цену процентов на двадцать-тридцать. Впрочем, все равно получиться дороже, чем эта вещь стоит на самом деле.
Я тяжело вздохнул и вышел к подножью пирамиды Солнца, где рядом разместилось сравнительно небольшое здание музея. Беатрис была археологом. Не только по образованию, но и по призванию души. Ее всегда увлекала эта профессия и именно благодаря ей мы познакомились. Она, как и я, любила тайны…
Из телефонного разговора я понял, что Беатрис работала в музее в центре археологической зоны города богов; она развелась с мужем несколько месяцев назад и переехала жить к родителям, у которых было небольшое ранчо неподалеку от Теотиуакана. Наше с ней расставание было тяжелым, но я надеялся, что спустя шесть лет мы сможем поговорить мирно. В конце концов, она позвонила – сделала шаг навстречу…
Вестибюль музея украшало большое каменное надгробие с рельефным изображением одного из главных божеств плодородия. Рядом стоял небольшой сувенирный лоток, где невысокий мужчина со скучающим видом читал газету. Я подошел и несколько мгновений рассматривал забавные обсидиановые статуэтки, потом перевел взгляд на продавца.
– Quiere comprar algo? (Хотите что-нибудь купить? (исп.)) – спросил он, даже не проявив видимости интереса.
– No, gracias. Necesito Beatrice Solis (Нет, спасибо. Мне нужна Беатрис Солис (исп.)).
– Alli… (Там… (исп.)) – Не отрывая взгляда от газеты, он махнул рукой куда-то вглубь музея.
– Muchisimas gracias… (Огромное спасибо… (исп.)) – иронически пробормотал я.
– No hay de que (Не за что (исп.)).
– Действительно…
К сожалению, продавец не расслышал последних слов или сделал вид, что не расслышал, но так и не посмотрел на меня.
Что же, придется искать… Я долго блуждал по залам, рассматривая образцы полезных ископаемых, обломки архитектуры и древние орудия труда, пока еще один встреченный мною работник музея все же не сообщил, что Беатис находится на экскурсии и не посоветовал пройти в главный зал, повторив жест продавца сувениров.
Мимо меня часто мелькали небольшие группы туристов во главе с экскурсоводом или работником музея, с интересом или без оглядывающие расставленные в залах экспонаты. Я усердно вглядывался в лица людей, пытаясь высмотреть Беатрис. Надеюсь, за шесть лет она не настолько сильно изменилась, чтобы я не смог ее узнать.
В главном зале музея было особенно многолюдно. Под прозрачным полом находился масштабный макет Теотиуакана, помогающий создать полное впечатление о грандиозности археологической зоны города богов. Еще более оно усиливалось видом на пирамиду Солнца из огромного окна, сквозь которое свет вливался в зал.
– Perdonen ustedes, por favor… (Извините, пожалуйста… (исп.)) – обратился я к темноволосой женщине-экскурсоводу, только что закончившей что-то рассказывать группе аргентинских туристов. Она стала оборачиваться… – Трисс?
– Родриго? – произнесла она неуверенно. Все же ее удивление было больше.
Я тоже был удивлен подобной внезапности. Беатрис нисколько не изменилась. Разве что укоротила свои антрацитовые волосы. Подобно любой женщине, тайну своего возраста она мне никогда не раскрывала, но, как и шесть лет назад, выглядела лет на двадцать. Глаза – черные с золотистыми искорками, как вулканический камень обсидиан, из которого вырезаны сувенирные фигурки богов, продающиеся у входа, смотрели все с тем же стремлением разгадать все тайны окружающего мира. Мне всегда не хватало ее упорности и самообладания.
– Что ты здесь делаешь? – сразу вопросила она. Ее аналитический склад ума ученого всегда требовал задавать вопросы и получать на него точные ответы.
– Тебя ищу, – просто ответил я. – Я вижу, ты рада меня видеть?
– Mio Dios, конечно я рада! – Она бросилась мне на шею. Такого теплого приема я не ожидал и был изрядно им удивлен. Как я уже говорил, мы расстались не самых добрым образом. – Так что ты делаешь в Мехико?
– Вообще-то я проездом. Впрочем, я не прочь задержаться.
– Ты как всегда бродяжничаешь по миру, ищешь смысл жизни? – улыбнулась она.
– Конечно. А ты разве нет? Что еще можно делать в подобном месте? – Я сделал удивленный вид, взмахом руки указав прямо в сторону окна, где солнце вычерчивало силуэт огромной пирамиды божественного города.

Вечер неспешно опустился на Мехико, и едва нагретый зимним солнцем воздух стремительно начал остывать, приближая отметку термометра к нулю. Мы с Беатрис подъехали к ранчо на ее видавшем виды белом «шевроле». Она сообщила о том, что родители сейчас гостят у друзей в Ситакуаро и пригласила войти.
– Стоит устроить грандиозный пир в честь встречи, – внесла она предложение, против которого я не имел ничего против. За все то время, что мы не виделись, готовить Беатрис так и не научилась, отчего пришлось заказать ужин из традиционно-мексиканского ресторанчика в городе. Трисс заказала рыбу-меч с чесночным соусом с гарниром из бобов и кукурузы, небольшую порцию энчилада (Энчилада – свернутая трубочкой тортилья с мясной или сырной начинкой, политая соусом чили.) с курятиной, горячие фаршированные лепешки «эмпанадаи» и салат-гуакамоле (Пюре из авокадо, часто сдобренное помидорами, перцем и прочими приправами, обычно подаваемое в качестве соуса.). На десерт она, опасаясь за фигуру, заказала местные фруктовые блюда – вишневое «чимичанги» и манго со сливками «кесадильи».
– По такому случаю надо что-нибудь особенное! – улыбнулась Трисс, вытаскивая из буфета бутылку с янтарным напитком и разливая его по бокалам. «Yellow gin». Как я уже говорил, у Беатрис был весьма оригинальный вкус в выборе напитков. Сделав глоток, она с воодушевлением пустилась в воспоминания: говорила о родителях, о Мексике, о своей работе и том, какие потрясающие открытия недавно были сделаны.
У джина был неповторимый можжевеловый вкус с приятным солнечным оттенком, приобретенным во время выдержки в дубовых бочках из-под хереса. А ведь когда-то этот напиток использовали лишь в качестве лекарственного средства. Впрочем, сейчас нам обоим нужно выпить его для смелости перед предстоящим разговором. Мне, по крайней мере, оно совсем не помешало бы…
– Так для чего ты хотела меня видеть? – прямо спросил я, оборвав ее рассказ. Поставил пустой бокал на стол. Мы еще не успели раствориться в воспоминаниях и главная нить разговора, которую я собирался вытянуть на поверхность, еще не утеряна в сумраке алкогольной эйфории. «Голландская храбрость» – про себя усмехнулся я, вспомнив, как окрестили джин англичане, когда во время совместных военных действий с голландцами впервые увидели, как те пьют его перед боем.
– О чем ты? – Беатрис попыталась сделать вид, что не понимает, но у нее это вышло довольно скверно. Мой взгляд был весьма красноречив.
– Я говорю о том, что прошло шесть лет, Трисс…
Она вновь наполнила бокалы, отчего-то стараясь избегать моего взгляда.
– Просто я… соскучилась. Мне тебя не хватало… Мне было одиноко…
Я начинал кое-что понимать. Она не забыла меня и, похоже, надеялась, что я вернусь, хотя эта тема, на мой взгляд, была уже давно исчерпана.
– Беатрис, почему ты переехала в Мексику? Ты работаешь в этом захолустном музее экскурсоводом? Я понимаю твоих родителей – им хочется уединения. Но ведь ты… Ты, Беатрис, еще молода и, мне кажется, эта работа тебя совершенно не интересует? Это все из-за разрыва с Джорджем… Джоном… как там его?
– Джордан…
– Не важно. Что произошло с тобой? Я никогда не видел тебя такой…
Насколько я знал, года через три после нашей размолвки она встретила какого-то молодого доктора истории в одной из своих экспедиций. Через пару месяцев они поженились, а два года спустя – восемь месяцев назад – развелись. Причину я не спрашивал.
– Ты избегаешь его, как меня? Поэтому ты выбрала подобное место? Чтобы исключить всякую возможность встречи с ним? Ты же понимаешь – это не выход. Надо иметь смелость посмотреть ему в глаза и с улыбкой поздороваться. Ведь мы же с тобой встретились? Ты же не думаешь, что спустя шесть лет у нас что-то вновь будет? Ты поняла это и приняла. Ведь так?
Нет, не так. Я видел – она все еще надеялась. Но ее надежда была вызвана отчаянием и страхом. Я не понимал – она ведь еще так молода, чтобы бояться одиночества.
Наверное, я все же был слишком напорист. Проклятье, никогда не умел сдерживать себя!
Она все еще не поднимала взгляда.
– Ты тоже чувствуешь одиночество… – Я старался говорить спокойнее. – Это чувство преследует, как голодный хищник, почуявший твою кровь. Ты бежишь и боишься оглянуться. Но он не отстанет, пока ты не посмотришь ему в глаза и не решишься на отчаянный шаг – сразиться с ним. Ты должна сделать это, если не хочешь вечно бегать от своего страха. Вспомни, ведь родители назвали тебя Беатрис не просто так!
«Беллатрикс», «Воинственная» — звезда Гаммы Ориона. Счастливая звезда Беатрис. И за все время знакомства с ней у меня ни разу не возникало сомнения, что это имя выбрано не случайно. Сейчас же я был в полном недоумении.
– А от чего ты всю жизнь бегаешь, Родриго?! – Беатрис, наконец, подняла взгляд на меня, и я увидел, что в нем огненным штормом плещется ярость. На меня, на бывшего мужа, на всех… Что же, пусть выговорится – это поможет. – Что тебя все время гонит с места на место, нигде не задерживая надолго? Поэтому мы и расстались, ты не можешь быть постоянным! Если ты тоже боишься одиночества, почему же сам ищешь его?! Почему ты сам не следуешь своему совету, Родриго?..
Я замолчал. Действительно, почему? Неужели это – страх?..

Такси подъехало к дому спустя полчаса после моего звонка.
– Может быть останешься? – послышался за спиною голос Трисс.
Я обернулся.
– Нет, – ответил твердо, но с улыбкой добавил: – Но завтра обязательно увидимся.
Она тоже улыбнулась, и я сел в такси.
– Pa que rumbo, maestro? (Куда едем, хозяин? (исп.)) – прохрипел водитель, который явно был не в восторге от того, что его заставили пересечь полгорода и несколько километров отвратительной сельской дороги, чтобы забрать меня.
– Lleveme al hotel «Colonial» (Отвезите меня в гостиницу «Колониальную» (исп.)). – Я назвал адрес, и мы тронулись в путь.
Машина все время подпрыгивала на ухабах, и водитель тихо ругался себе под нос. Я уже начал жалеть, что не воспользовался приглашением Трисс. Нет! – одернул я себя. Мне повезло, что у нас с нею все разрешилось к лучшему. Я не люблю устраивать пустых ссор, она – тоже. Сумеречные призраки и так заволокли небо… Весь этот разговор – отчаянная попытка обрести уверенность в себе. Я отдал ей последнюю; кто бы теперь поделился со мной…
Когда мы выехали на большое городское шоссе, я с удивлением отметил необычайное оживление на дороге, что для этого времени суток было весьма странно. Непрерывный поток машин превратил дорогу в шумную огненную реку, текущую в сторону гор. На вопрос, что происходит, водитель окинул меня недоумевающим взглядом.
– Duodecimo de Diciembre. Fiesta…
Ну конечно же, сегодня одиннадцатое декабря, канун Дня Пресвятой Девы Марии Гваделупской, покровительницы Мексики, и поэтому тысячи машин тянутся к базилике на горе Тепейяк – чтобы получить священный огонь, зажженный от церковных свечей и разнести его по всему городу. Легенда гласит, что девятого декабря тысяча пятьсот тридцать первого года перед местным жителем Хуаном Диего в образе смуглой индианки предстала сама Дева Мария, повелевшая ему передать священникам просьбу построить в этом месте храм. Индеец рассказал о случившемся падре, однако тот не поверил ему. В тот же вечер Святая Дева вновь явилась и повторила наказ, но и это было проигнорировано. В конце концов, двенадцатого декабря Мария попросила Хуана Диего подняться на гору еще раз и нарвать роз, чему тот несказанно удивился, ведь, несмотря на благоприятный климат, в декабре в Мексике розы не растут, но все же отправился выполнять указание. Какого же его было удивление, когда в указанном месте он обнаружил пышный цветочный куст. Еще большее удивление он испытал, когда, высыпав розы, на его одежде остался портрет девы Марии Гваделупской, что в итоге и заставило священника поверить в чудо и согласиться построить церковь, которая до сих пор возвышается на той самой горе. Позже плащаницу отвозили в Ватикан, где исследования подтвердили, что ткань действительно относится к описываемому периоду времени, то есть шестнадцатому веку, но красителей таких в мире не существует. Подобное дает повод людям поверить в чудо и этот день, наверное, единственный, когда они не стесняются проявить свои чувства…
Люди говорят, что эта плащаница на самом деле помогает просящим и творит чудеса. Сейчас ее поместили под стекло на небольшую высоту, так что она недоступна для ближайшего осмотра. Мексиканцы приходят сюда при очень больших нуждах и просят о милости. Когда «чудо» происходит, они по традиции приходят всей семьей поблагодарить свою святую покровительницу.
Многие антропологи находят в культе Пресвятой Девы Марии Гвадалупской следы древних индейских традиций. По легенде коренных народов, до прихода в эти земли белых людей на горе Тепейяк располагалось святилище ацтекской богини Тонацин и, как пишут испанские хронисты, в возведенном католическом храме индейцы некоторое время продолжали молиться именно этому божеству. О тех далеких временах напоминает традиция накануне праздника распространять по всей стране священный огонь – отголоски ацтекского ритуала «нового огня», когда по завершению календарного цикла из Теночтитлана по всей империи гонцы разносили факелы с «новорожденным пламенем»…
Машину тряхнуло. Мы съехали с шоссе и вновь направились к югу по тихим районам пригорода. Темные улицы, проносившиеся за окном и удалявшиеся в зеркале заднего вида, являли собой прямую противоположность шумному людскому муравейнику, что можно было увидеть здесь днем. Мрачное захолустье… Тени пляшут на стенах под ритм мерцающих фонарей… Нет, я должен уехать завтра. Не хочу терять дорогое время в лишенном смысла ожидании… сам не знаю чего. Что я здесь вообще делаю? Ищу. Только пока сам не знаю, что… Что вообще ищут в жизни люди? Любовь, семью, богатство и признание, некоторые – оригинальности… Все это было, но я понял, что нуждаюсь совсем в ином… «В чем?» – спрашиваю я себя, мрачно глядя за окно с тщетной надеждой обрести чудо, пока люди на улицах веселятся, забыв обо всех проблемах в канун одного из главных праздников года… Эти люди никогда не унывают. Даже, когда приходит смерть – они танцуют. Ноябрьский День Мертвых – один из любимых мексиканцами праздников, когда они устраивают настоящий карнавал, несущийся по улицам в ритме сегидильи, с леденцами в форме черепов и скелетами из папье-маше на лотках уличных торговцев. Это их стиль и их отношение к жизни. А мне суждено искать… Наверное, я сожалею, что не могу быть таким, как они.
– Pare aqui, por favor (Остановитесь здесь, пожалуйста (исп.)), – кинул я водителю, когда до отеля осталось не более сотни метров.
Тот кинул на меня слегка удивленный взгляд, но остановил машину у обочины.
– Cuanto es? (Сколько с меня? (исп.)) – Я вытащил бумажник. К сожалению, мексиканских долларов почти не осталось – лишь одни американские.
– No hay problema! (Ничего страшного! (исп.)) – нисколько не огорченный подобным фактом произнес он, практически вырывая у меня из рук деньги. – Adiós, senor!
Такси исчезло в темноте уличных лабиринтов. Я направился к гостинице. Тропа была безлюдна и окутана тишиной, лишь цветы джакаранды у ворот отеля выделялись на фоне ночи благодаря искусственному освещению. Иногда приятно пройтись под ночным небом. Здесь, за городом гораздо чаще можно увидеть звезды.
– Ищешь неприятностей? – вдруг послышался за спиной знакомый голос, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности. Я готов был поклясться, что мгновение назад вокруг никого не было.
– Энрике?! – обернувшись, опешил я.
– Si, senor! И тебе еще повезло, что это я! Ты вроде бы не в первый раз в Мексике, неужели не знаешь, что опасно ходить по ночным улицам в одиночестве? Пусть здесь и не «гнездо воров», как рядом с Пласа Рома, но это совсем не означает, что надо быть столь беспечным.
– Так вот же отель…
– Claro esta! (Конечно! (исп.)) – усмехнулся пуэрториканец. – Думаешь, в двух шагах от ворот тебе на шею не смогут накинуть удавку? Зря… Ладно, пойдем.
Он махнул рукой и направился к отелю.
– Стой! – окликнул его я, нагоняя. – А ты что здесь делаешь?
– Как что? – сделал он вид, будто удивлен вопросом. – Гуляю под луной. Сумерки – мое любимое время. Мне нравится наблюдать, как мир окутывает мрак. Впрочем, в последнее время с горечью могу констатировать, что это можно увидеть днем даже лучше, чем ночью…
Мы ступили за ворота. Я вдруг задумался, а как, собственно, Энрике попал в подобное место, учитывая род его деятельности?
– Владелец отеля – мой приятель! – ответил он еще до того, как вопрос успел слететь с губ. Наверное, он умел читать мысли, а может, на моем лице все было ясно написано. – Como no! (А как же иначе! (исп.)) Ты думал, сюда кого попало пускают?.. А вот мы и пришли! – Он внезапно остановился у прилегавшего к отелю здания, над дверью которого красовался выгнутый из неоновых трубок абрис бокала. – По стакану сельдерейного тоника? – предложил он.
– Нет, – отказался я. – Я слишком устал. Пойду в номер…
– Как хочешь, – пожал он плечами. – Только в таком случае ты упускаешь уникальную возможность узнать больше о сумерках…
– О сумерках? – удивился я.
– О сумерках, – повторил он, лукаво подмигнув. – И о людях, что живут в сумерках… – Энрике скрылся за дверью бара, подобно медузе Горгоне превратив меня в каменную статую – настолько велико было мое изумление. Прошло несколько секунд, прежде чем я пришел в себя после слов пуэрториканца и последовал за ним.
В «колониальном» баре было довольно людно – со всех сторон доносились громогласные тосты в честь праздника Пресвятой Девы. Впрочем, Энрике, беспечно наслаждавшегося горячим кофе у стойки бара, это совершенно не беспокоило.
Я сел рядом, вопросительно посмотрев на него. Он сделал вид, что не заметил меня, с видимым удовольствием сделав глоток из пластиковой чашки.
– Знаешь в чем прелесть этого заведения? – произнес он, словно бы ни к кому конкретно не обращаясь. – Здесь замечательно готовят черный кофе…
Мне отчего-то сильно захотелось выпить. Я окликнул бармена:
– Deme…
– Deme, por favor, cafe! – бесцеремонно прервал меня Энрике. – Negro. Sin azucar (Дайте, пожалуйста, кофе. Черный. Без сахара (исп.)).
Я вновь удивленно воззрился на этого в высшей мере странного человека.
– Знаете, Кастанеда говорил, что сахар убивает нас не меньше чем здравый смысл! – заявил колумбиец, отпивая кофе. – И тебе не следует пить сегодня. У нас еще будет важное дело… Кстати, как тебе мое шоу?
Тысячи вопросов раздирали меня на куски, толкаясь и пихая друг друга, но не давая соседу вырваться. Я просто не знал, что сказать…
– Наверное, тебе кажется, что все это всего лишь фокусы, спектакль? – продолжал тем временем говорить Энрике. – Но не суди по первому взгляду! Да, мне иногда приходится зарабатывать подобным способом, но я не вижу в этом ничего предосудительного. В отличие от других, я действительно делаю то, за что получаю деньги! Знаешь, это моя врожденная особенность – нечувствительность к различным ядам и галлюциногенам… Однажды – это было давно – я даже путешествовал по континенту с бродячим цирком и при этом неплохо зарабатывал… Но это были другие времена. – Он резко поставил чашку и пристально посмотрел на меня. – Я хочу рассказать тебе свою историю, чтобы ты не задавал вопросов. Потом ты отправишься по пути, который выберешь сам. – Энрике облокотился на стойку и глубоко вздохнул, словно пробуждая старые воспоминания. – Ты знаешь что-нибудь о «Зоне молчания»? – внезапно спросил он.
– Немного… – Я попытался вспомнить, все, что когда-либо слышал о загадочной «зоне» где-то на севере Мексики. Кажется, она расположена на тех же широтах, что и Бермудский треугольник, египетские пирамиды, древние буддийские храмы в Тибете и даже, как сообщали некоторые, что и затонувшая Атлантида. Говорят, что это место, где человек внезапно начинает испытывать необъяснимый страх, где глохнут моторы автомобилей и не работает никакая техника. Я вспомнил слухи о полыхающих в небе огненных шарах и летающих тарелках. Еще мне вдруг четко представилась старая газетная статья, прочитанная лет пять назад совершенно случайно на какой-то заправочной станции. В ней что-то говорилось о загадочной зоне. Странностью этого места начали интересоваться годах в семидесятых, когда американская экспериментальная ракета «Афина», запущенная с американской базы, внезапно изменила курс и полетела в мексиканскую «Зону молчания», словно притянутая гигантским магнитом. Там она рухнула на землю, разлетевшись на кусочки. Американцы сразу же оккупировали территорию и не только собрали обломки ракеты, но еще и непонятно зачем вывезли несколько грузовиков грунта с места падения. Местные жители поговаривали, что американцы испытывали в «зоне» некий робот-шпион и что там имеются богатые залежи магнетита, а, может быть, и урана, хотя повышенного радиационного излучения зарегистрировано не было. Сейчас там стоит мексиканская научная база с лабораторией, исследующей всяческие феномены наподобие двуглавых черепах и ящериц или внезапного увеличения солнечного излучения… Еще какие-то обрывки мыслей крутились в голове, но я никак не мог их вытащить наружу.
– Я сам знаю об этом месте крайне мало, – признался Энрике. – Это пустынная местность на границе Дюранго, Чиуауа и Коауила, окруженная невысокими горами, известна различными аномалиями…

…Когда-то у здешних родников жили люди, но все русла давно высохли и люди ушли ближе к горам, оставив забытыми огромные каменные сооружения, упирающиеся вершинами в безоблачное голубое небо. В древности аборигены использовали их как храмы, вырезая на стенах странные иероглифы и рисунки своих богов, что пришли с небес на колесницах из огня и железа. Они похожи на людей в необычных одеждах, плотно облегающих тело подобно второй коже… Здесь иногда творятся странные вещи: летающие диски света и метеоритные дожди из черных ледяных осколков, выпадающие едва ли не чаще, чем обыкновенные. Впрочем, за пределами этих странных мест творятся события куда страшнее: кровавые и опустошительные войны, восстания – боль и смерть… Сейчас в мире очень неспокойное время.
Из окружающего Хаоса возникают люди – мужчина по имени Веласко и женщина Мария. Эти люди не специально появились здесь, это всего лишь совпадение – так они считают. Но ничего и никогда не происходит случайно. Эти люди бегут на юг из-за страха, потому что страх окружает их. Это видно, стоит лишь взглянуть на них. Но местные жители принимают их у себя, так как отказать путнику в ночлеге – значит навлечь на себя гнев богов. Это традиция. Она нерушима.
Проходит несколько дней. В один из вечеров, когда долину окутывает сумрак, но звезды еще не видны, на ранчо являются неизвестные люди. Их никогда не видели в этих местах и местные жители их не знают. Но незнакомцы прекрасно говорят по-испански. Им нужна вода – они направляются в пустыню. Эти люди выглядят весьма странно – у них с собой нет ни еды, ни какого-либо транспорта, так что совершенно непонятно, каким образом они здесь оказались. Набрав воды из колодца и поблагодарив хозяев, они исчезают, и больше в этих местах их никто никогда не видел. В ту ночь над пустыней был обильный звездопад, который могли наблюдать из окон все жители селения. От взгляда на небо рябило в глазах, черную пелену ночи то и дело разрывали яркие вспышки. А на утро люди вышли собирать острые черные камни, разбросанные по оранжевому песку.
В то утро приезжий мужчина говорит своей жене, что экипаж будет готов в полдень. Они оставят эти места и продолжат путь на юг. Женщина слушает его, как вдруг дверь распахивается и в ней появляется хозяйка дома – она, как и все местные жители, на рассвете отправилась собирать упавшие с небес осколки звезд, которые здесь называют «черным стеклом». Но вместо камней в ее руках был грудной ребенок. Он громко кричал, перепугав приезжих гостей. Чей это ребенок? У хозяйки уже есть четверо сыновей и одна дочь, но все они уже взрослые.
Она протягивает ребенка опешившей гостье и говорит, что нашла его в пустыне. У него нет родителей. Его послали звезды для них, потому что здесь у него не будет будущего. Это странно, но Мария принимает дитя. Она и ее муж давно мечтали о ребенке, но сейчас было не время для детей. Но если судьба дарит такой шанс, его не следует упускать…

– Подожди! – оборвал я рассказ Энрике. Попытался прийти в себя. Вся эта история напоминала плохо отредактированный сюжет из сериала о супермене.
– Ну, быть может, я и не был в чем-то совершенно откровенен, – скривил губы в сардонической улыбке Энрике, видимо заметив толику недоверия в моем голосе или взгляде.
– Но когда же все это было?
– О, давно! – всплеснул руками он. – В дни революции, когда народные волнения раздирали Мексику на кусочки. Мои родители иммигрировали из страны, позже осели в Пуэрто-Рико. Так что я действительно пуэрториканец! – усмехнулся он. – Там люди прозвали меня «Человеком-который-приходит-в-сумерки»! Я вернулся в Мексику, когда революция закончилась. Новая конституция, реформы… Впрочем, жизнь не стала легче…
– Но… – Я все еще никак не мог переварить слова Энрике. – Насколько я помню, революция завершилась в семнадцатом году… Тебе не может быть… – Я подсчитал в уме. – Это невозможно!
Энрике грустно улыбнулся.
– Я тоже долго искал свой пусть. Поверь, гораздо дольше… Теперь я помогаю другим – таким, как я, – найти себя. Это еще одна странность, но большинство таких людей приходит именно сюда! Никогда не устаю поражаться всей сложности и продуманности нашей системы мироздания… Изо дня в день я нахожу все больше и больше подтверждений, что все подчиняется чьей-то воле. И воля эта есть самое большое проявление Великой Тайны…
Энрике замолчал. Поставив пустую чашку на стойку, бросил рядом несколько песо.
– Пойдем, – коротко сказал он и направился к выходу из заведения.
– Куда? – окликнул его я, но тот не обернулся. Уже вышел из бара.
– A la porra! – Я ударил кулаком по столу, чем вызвал интерес к своей персоне со стороны ближайших столиков. Не обращая на это внимания, я резко встал и направился вслед за пуэрториканцем.
Действительно, к черту все! Я ведь сам этого хочу – узнать… Почему бы и не поверить?
На улице было прохладно. Мне показалось, что за то время, что я пил кофе с Энрике, температура на улице резко упала.
– Иди за ключами! – крикнул Энрике. Он стоял у маленькой неприметной двери в тени невысокой пальмы – наверное, служебный вход.
Я подошел.
– Какими ключами?
– От машины, естественно! – всплеснул руками Энрике. – Бери ее и выводи на дорогу, я сейчас буду! – Он скрылся за дверью.
Я остался в одиночестве и недоумении. Куда он собирается ехать? Ночью, по переполненным машинами дорогам?
«Но я же решил, что сегодня буду верить…» – напомнил я себе и отправился к гаражу, где стоял мой «рэйнджровер», вполне отдавая себе отчет, что сейчас совершаю абсолютно нелогичный и безрассудный поступок, который, возможно, приведет к крайне неприятным последствиям. Ну и a la porra логику! Слишком часто она мешает принимать нужные решения. Здравый смысл убивает… Может, и прав был Кастанеда, когда говорил это?..
«Сейчас мы это выясним…», – подумал я, подъезжая к воротам. Ночной сторож автостоянки, прилегающей к отелю, был крайне удивлен, когда я заявил, что хочу взять машину.
Энрике уже ждал меня. В руках он держал старый керосиновый фонарь и небольшую коробку. На мой вопросительный взгляд он ничего не ответил.
– И куда мы едем? В пустыню? – предположил я, когда пуэрториканец устроился рядом.
– Почему в пустыню? – удивился он. – В город!
– В город не проехать, на дорогах затор до самой базилики!
Нагваль усмехнулся.
– Нет, – сказал он. – Мы едем не в город людей. Мы едем в город богов!
– В Теотиуакан?! – изумился я.
– Туда, – кивнул Энрике и, откинувшись на спинку, закрыл глаза. – Если люди не в состоянии дать тебе ответы, мы спросим у других существ.
Больше он не произнес ни слова.
Так и не дождавшись никаких указаний, я пожал плечами и вдавил педаль газа. Мы направились в город…

Прошло, наверное, чуть более часа. Мне казалось, что время вокруг течет слишком быстро – звезды меняют расположение, а луна совершает странные метаморфозы всего месячного цикла. Или это мысли текли так медленно, что я не успевал следить за дорогой?..
«Научись чувствовать время так, чтобы каждое мгновение отражалось в твоем сознании» – вспомнил я слова какого-то мистика. Ведь время – реально только для тебя, оно существует лишь в твоих мыслях, так как ты не можешь существовать вне его влияния. Но вполне в твоих силах изменить собственную реальность, ведь за свою судьбу отвечаешь лишь ты…
Ночь окутывала все густым покровом из тьмы и песка, тянувшегося за машиной пыльным шлейфом. Мы двигались по широкой пустынной равнине. Дальний свет едва ли мог помочь определить путь, так как дороги все равно не было. Но вот на фоне ночи показался силуэт горы-Стража. Город богов уже рядом…
– Остановись здесь, – тихо произнес Энрике, не открывая глаза, но мне показалось, что он все отлично видел.
– Здесь так здесь…
По крайней мере, до восхода солнца я намерен был полностью отключить логику, заглушить здравый смысл и подавить вполне обоснованные жалобы рассудка. Так будет лучше, иначе потом я могу всю жизнь сожалеть о том, что не воспользовался возможностью познать истинное чудо… Впрочем, похоже, я буду жалеть еще больше, что воспользовался…
Энрике вышел из машины и направился в сторону гор, держа над головой светильник. Пришлось следовать за ним…
Метрах в тридцати от машины пуэрториканец остановился. Посмотрел на звезды, развернулся в сторону гор – строго на север – и, вручив мне керосиновый фонарь, приказал стоять молча и наблюдать. Как будто у меня был другой выбор…
Нагваль достал что-то из внутреннего кармана. В блеклом свете фонаря я разглядел кинжал с лезвием из черного обсидиана, очень походивший на ритуальный ацтекский нож для жертвоприношений. Энрике начал очерчивать вокруг себя круг диаметром чуть более метра, тихо напевая:

Я увидел в песчинке весь мир,
Я увидел небо в придорожном цветке,
Я держал на ладони бесконечность
И час казался мне вечностью…

– Что это? Заклинания?
– Уильям Блэйк (Уильям Блэйк (1757 – 1827) – английский поэт и художник.), – не отвлекаясь, ответил пуэрториканец.
Он поднялся. Отряхнул руки от песка.
Магический круг. Когда мистики очерчивают магический круг, они создают для себя особое пространство, где время идет так, как пожелают они. Войти в круг – значит войти в изначальное время, туда, где ты можешь менять реальность, спрашивать и получать ответы у Вселенной. Изначальное знание струится сквозь песочный обод иного мира, тени говорят языческим танцем и шепотом песка. Колесо Года. Кольцо Мира. Древнее знание коренных жителей воплощается в Круге, ибо он есть великая окружность горизонта, образуемая четырьмя сторонами света и логически связанная с прямой структурой человеческого тела. Лево, право, вперед, назад – естественное деление человека вселенной на четыре направления. Повернувшись в любую сторону, мы начинаем новый путь… Я боялся, что мне придется выбрать его именно сейчас… Но пусть первым кинет в меня камень тот, кто сам не боится выбора.
Введя меня в круг, Энрике открыл коробку, что взял с собою из отеля. Там оказались грибы – все те же «птички», которых он поглощал перед публикой на рыночной площади Сан Хуана…
Мы познаем себя, постигая Вселенную. Мы познаем Вселенную, когда ищем себя…
Гёте определенно был прав – самопознание никогда ни к чему хорошему не приводило… Я почему-то вдруг вспомнил Беатрис. Она бы ни за что не пошла на подобное безрассудство. Но пусть и я воспринимал творящееся вокруг с изрядной долей скептицизма, мне всегда было проще поверить…
К тому же уже поздно уходить.
Я думал, что Энрике предложит и мне ядовитых грибов, но тот этого не сделал.
– Они слишком опасны для непосвященного разума. Ты пойдешь за мной и увидишь то, что покажу я… Ты увидишь свои пути так же ясно, как сейчас ты видишь звезды…
Я поднял голову. Истинно, небосвод сегодня устраивает парад созвездий. Мне никогда прежде не доводилось видеть их так отчетливо, особенно в Мексике. «Мир остановился» – подумал я и мгновением позже понял, что это действительно так. Мир замер. Ветер стих. Я больше не слышал звуков. Даже звезды перестали мерцать – их свет застыл за пределами круга, потеряв возможность проникнуть внутрь. Но то, что было в круге, теперь стало моим временем – я мог дышать и слышать дыхание Энрике в бездонной глубине пространства, очерченного окружностью.
– Второй герметический закон, – усмехнулся моему пораженному виду Энрике. Наверное, у меня плохо получалось скрывать эмоции. – Так он действует на практике. Внемлите… – Он развел руки в стороны и закричал так, что его голос разнесся до самых границ космоса. – Смотрите!
И я увидел…
…Увидел, как горы вздымаются к небесам и достают звезд, а равнины заполняются водами озера Тескоко, запечатлевшими в темной поверхности ночного зеркала облик Луны, что светила тысячи лет назад…
…Увидел, как восстают из праха Великие Пирамиды, чье расположение в точности соответствует звездам Пояса Ориона, чьи основания образуют Великий Марсианский Круг и лик Бога, таинственного Сфинкса, хранящего загадки жизни и смерти. Ведь именно его лицо наблюдает за нами под песчаным потоком времени… Вечность над головой. Вечность под ногами… Круг Вечности… Диск Солнца и диск Луны.
Исполненный величием храм Огненного Ягуара смотрит фасадом строго на восток, на главную сторону света; туда, где алеет рассвет и утреннее зарево стремится поглотить тьму. Он выше, могущественнее и его путь ведет к Изначальному Свету … Но этот храм младше. Предвечная ночь мудрее и знает куда больше. Ей известны все тайны, которые чувствует каждый, кто хоть раз побывал здесь. Ей известно, о чем перешептываются тени пирамид…
Я стою в самом средоточии мира. Дорога Мертвых. Не потому, что пирамидальные возвышения по ее сторонам напоминали ацтекам захоронения. Нет. Просто здесь каждый чувствует себя мертвым, лишенным цели и души, пока не найдет свой путь жизни.
На юге, над Солнечной пирамидой, уже разгорается рассвет, а с холодного севера мириады звезд наблюдают за моим выбором. Глаза ночи. Это всего лишь искажение, оптический обман, благодаря которому Лунная пирамида равна размером Солнечной. Ее ступени круче и, стоя на вершине, тебе кажется, что эта лестница ведет в никуда, в иной мир, с которого начинается неизвестная дорога… Впрочем, в этом мире обман мог стать истиной, если захотеть…
Колесницы огненных богов уносятся навстречу луне… Они не забыли нас – мы всегда были частью Вселенной. Мы песчинка в ее пустыне, но нас никогда не унесет ветром…
Все это не могло быть галлюцинацией – ведь Энрике не давал мне своих грибов. Это могло быть лишь видением. Его видением, предназначенным для меня…
– И куда же ты направишься? – спрашивает Энрике. Он стоит рядом и видит то же, что и я. Миры, Богов, Людей и множество путей, из которых можно выбрать лишь один… Древние китайцы говорили: любой выбор ущербен, так как из-за одного варианта приходится отвергнуть все остальные. Я должен сознательно отсечь все ветви, тянущиеся от древа свободы и направиться лишь одной дорогой…
Слишком сложно… Слишком неопределенно… И ничего не решает.
– Выбирайте! – улыбается Энрике. – Ведь время – всего лишь имманентное свойство мира, связанное с характером происходящих в нем изменений. Все мы являемся частью относительности! Время тоже. Следовательно, время является частью нас. Почему же мы не можем управлять временем? Почему же мы не можем управлять своей судьбой? Ты опять возлагаешь ответственность на какую-то абстракцию! Я, право, тебя не понимаю – ты же видишь все пути и можешь идти по любому из них! Останься здесь, помогай, как я, другим найти свой путь… Или построй свой дом там, где скажет твоя душа. Те, кто проводит всю жизнь в поисках смысла существования, лишь перед смертью понимают, что потеряли его еще в начале своего пути.
Надо выбрать… надо. Mas vale tarde que nunca. Лучше поздно, чем никогда.
Но сутью китайской культуры не стало безоговорочное подчинение судьбе, необходимости выполнять лишь чужую волю. Инвариантность. Синтез. Соединение в единственное целое разных путей – вот он, выход! Подлинный путь – Дао. Орел. Великая Тайна Миров…
– Ну что же? – Энрике вопросительно смотрел на меня.
– Я ухожу.
– Уходишь?! – изумился нагваль. Свет, струящийся туманом в низкой чаше долины, медленно огибал круг, но при моих словах сонмом пустынных змей он стал стирать очерченные Энрике грани… Окружность и защита – исчезала в мерном сиянии зарева. Мир возвращался к нам… Или мы возвращались в реальный мир? Какая разница…
Ухожу…
– И каким же путем?..

Когда рассвет лишь едва угадывался за громадами северных гор, предутреннюю тишину разорвал гул клаксона.
Спустя несколько минут в дверях гасиенды появилась заспанная женщина.
– Я надеюсь, предложение еще в силе? – выкрикнул я.
Беатрис, судя по всему, никак не ожидала увидеть меня в столь ранее время на пороге своего дома. С усилием протирала глаза – неужели хотела, чтобы я исчез?!
– Ты вновь уезжаешь? – Голос ее был взволнованным. Все же я готов был согласиться, что поверить в подобное довольно трудно.
– Да. И надеюсь, что не один.
– И куда же на этот раз?
Я усмехнулся – Энрике задал тот же вопрос…
«Ухожу. У меня уже есть дом. И я давно там не был»
Нагваль усмехнулся. В его глазах загорелись искры веселья. Но легкая грусть была в голосе: «Ты вернешься сюда. Рано или поздно…»
«Может быть… – вздохнул я. – Но не раньше, чем люди научатся ценить время…»
– Домой!.. – ответил я, скинув шляпу, чем вызвал улыбку на лице Трисс. Надо же, еще никогда не было так легко произносить это слово…