…Как страшно сказал Монтень о том, что если вы прожили год и видели смену времен – зимы, весны, лета, осени – то вы уже видели все! Ничего нового вы уже не увидите.
Ю.К. Олеша
Быть может, мне показалось, но… стекло зимы разбилось, и тысячи осколков сложились в инистый узор, поражающий воображение подобно Альфе Северной Короны в ночь звездопада. Так снежные вихри сплетаются в резком выдохе ветра, заполняя собою темноту зеркальной вселенной, а в следующее мгновение застывают, потому что время сковывает их…
Нет. Мне показалось. Я просто подумал о родных морозах, рисующих на стеклах картины прекраснее любого витража. Воспоминание из прошлого. Здесь этого нет. Тут просто не бывает таких сильных холодов. Почти не бывает.
И за стеклом – пусто. Бросаю взгляд на узкие улочки Хэмпстеда, одного из немногих районов, сохранивших черты своего провинциального прошлого: красивые, словно резные шкатулки, усыпанные сахарной пудрой, улицы. Он бесспорно прекрасен – когда-то меня так тянуло воочию увидеть это викторианское величие столицы некогда первой империи мира… Но уже нет никакого вдохновения, желания, движения… Лед. То же самое я вижу и в Мэрилбоне, и в Кенсингтоне, и в Хайгете… Апатия хрустального мира. Конгеляция чувств, вызванная резким похолоданием в душе – быть может, я просто скучаю по дому?
Звон колокола прерывает мрачные раздумья. Биг-Бен, глас Лондона, – показывает точное время с тысяча восемьсот пятьдесят девятого года. Похоже, жизнь все же идет вперед. Может быть слишком быстро, а может быть, слишком медленно, чтобы мы успели ее заметить. Впрочем, нет. Я снова ошибаюсь – это всего лишь видимость. На самом деле ничего не происходит. Первое впечатление – оно самое верное. Все застыло под тяжелым сводом цвета металла, под покровом пепла колючих облаков. Люди делают совершенно обыкновенные вещи – изо дня в день, ничего не изменяется. Это все зима – я родился зимой… Она была здесь всегда, насколько я помню. А может быть, у меня амнезия? Почему я не могу вспомнить что-нибудь теплое? Горячий чай уже не согревает. Неужели в жизни ничего не осталось? Одна зимняя пустота…
Где-то на грани слышимости играет музыка.
Возвращаться пора как из плена…
Окуджава, Визбор, Якушева… Хочется чего-то знакомого. Митяев – под крепкий глоток огненного виски. Барды… Кельтские менестрели. Странно слушать их в городских чертогах Альбиона и думать о совершенно другой стране. Кажется, мне пора обратно – домой…
«Если Вы устали от Лондона, то Вы устали жить, потому что здесь есть все, что можно ждать от жизни» – так писал Сэмюель Джонсон еще в далеком восемнадцатом веке. Конечно, он и сегодня мог бы пить кофе в Ковент-Гардене или бродить по узким переулкам Сити, где «пламенеющие» шпили церквушек тянулись к истерзанному вечными тучами британскому небу, напоминая об эпохе мрачного средневековья, и вряд ли бы он и сейчас чувствовал себя так уютно. Скорее всего, он поразился бы, как быстро бежит время… Но увидел бы он, как медленно меняются люди?
Струны лютни тонут в рокоте небес…Что это за звон?! Ах да, колокол… Одинокий голос памяти в снежном тумане застывших мгновений. Интересно, почему он называется Биг-Бен? Некоторые считают, что его назвали так в честь сэра Бенджамина Холла, валлийца, который в те времена управлял строительством. Наверное, он пытался развеять свой страх, что эта зима забвения навеки поглотит Лондон, и потому возвел башню к самым небесам. Четыре циферблата смотрят во все стороны света – чтобы каждый видел, что мир меняется.
Но у меня этот монумент вызывает лишь раздражение. Глядя на него, мне представляется высокий чопорный англичанин во фраке. На голове цилиндр; в руке трость – истинный джентльмен. Все видят, как он ступает размеренными шагами по булыжной мостовой, олицетворяя прогресс. Бессмысленные метания в судорожном стремлении доказать свое существование… А чтобы что-то доказать, надо чем-то удивить. У него в рукаве, как у циркового иллюзиониста или шулера, еще есть несколько фокусов, но меня они уже не проведут. Он ненадолго останавливается, вынимает карманные часы и, взглянув на вставшие стрелки, ехидно усмехается, прячет их, чтобы никто не заметил; вновь устремляется в неизвестность. Куда идет этот человек? Это более интересный вопрос. Сам он делает вид, что великолепно знает путь, но Шопенгауэр разоблачил его, сказав, что «люди подобны часовым механизмам, которые заводятся и идут, не зная зачем». Он всего лишь делает вид, что идет, создает иллюзию. И у него хорошо получается: каждый день тринадцатитонный колокол возвещает о том, что время не стоит на месте.
Ложь… Но только эта ложь дает надежду и стремление к действию.
Единственная новая и непредсказуемая вещь в нашей жизни – это… Впрочем, не так сложно догадаться – старуха с косой, от которой, как сказал Сенека, никто не в состоянии нас избавить. Кто знает, где произойдет наше с ней rendez-vous?..
И все же, как это страшно – жить и понимать, что в конечном итоге ничего не изменится, все будет стоять на месте. По крайней мере для тебя… Мир остановился. Все, что в нем произошло – ты уже видел. И больше ничего уже не произойдет. Наверное, это хуже смерти. Ведь даже там, за чертой, мы ожидаем чего-то нового; мы проникаем мыслями в сумрак, чтобы увидеть луч света…
А самое ужасное, что к таким мыслям начинаешь постепенно привыкать… Мы говорим «кошмар», имея в виду жизнь: «когда же этот кошмар закончится…». Это не аллегория, даже не метафора, скорее уже вошедшая в обиход метонимия…
Хочется убежать отсюда. Но получится ли? Надежда вьется на флагштоке, изорванная в клочья бичами безжалостного ветра. У Байрона же получилось, почему бы и мне не попробовать?! Надо лишь дождаться лета, тогда и лед не удержит.
Впрочем, о чем это я? Кажется, сегодня весь вечер меня клонит к каким-то странным рассуждениям. Наверное, я напоминаю Фаилинна из древнего ирландского предания. Этот король повелевал народом крошечных человечков, рядом с которыми даже карлики выглядели великанами. Лилипуты занимались тем, что причиняли разнообразные пакости людям, если те не оставляли каждую ночь на ступеньке крыльца наперсток вина из бузины – король Фаилинн страдал постоянной жаждой, которую ничто другое не могло утолить. В результате еженощно он напивался до полного забвения, и тени уходили, мир вырывался из оков и начинал бежать вперед…
Тихий напев под аккомпанемент гитары…
И когда через несколько суток,
Поборов и пространство, и время,
Мы проткнем Шереметьевский сумрак
И опустимся в море огней…
Перед взором вновь вставали звездные осколки… Но они померкли – растаяли. Это всего лишь лед. Наверное, зима так действует на настроение. Но скоро настанет лето… И все изменится…