Глава 2.
Сборы через тридцать лет.
Почему-то я сам себя всегда считал человеком довольно серьезным, но то, что стало происходить со мной после прочтения этой древней рукописи не входило ни в какие рамки.
Полураздетый, в расхристанном махровом полосатом халате, я носился из комнаты в комнату, Хватался за какое-то дело, и тут же забывал о нем, понимая его полную никчемность и несвоевременность. Иногда я видел свою искаженную какой-то зверски-радостной улыбкой физиономию, с лохматой головой и всклоченной бородкой в пыльном, залапанном зеркале. Тогда я грозил прокуренным пальцем своему малосимпатичному отражению, словно говоря ему — Ну подожди, найду Машу, я за тебя возьмусь!
То, что в нашем перемещении во времени, виноваты древние слои воды, поднятые со дна пруда трактором, я догадывался уже давно, но как повторить все это вновь, пришло ко мне именно сейчас.
Но прежде чем попытаться уйти на поиски моей детской подружки, я должен максимально повторить все те события, которые произошли в те майские, предвоенные дни. Загонять вновь в пруд трактор или бульдозер я конечно не собирался, но поднять с его дна пласты воды, перемешанные с бензином конечно можно…. И еще, до начала мая, остались считанные деньки, а я еще совершенно не готов, я имею в виду одежду тех веков, деньги, да мало ли еще чего может пригодиться.
Одежда. Сейчас конечно ни в каком музее не найти одежду того периода, но как-то в художественном салоне на Петровке, я видел в продаже стилизованный русский костюм, весь в вышитых петухах и цветочках. Костюм предполагался для участника, какого ни будь хореографического ансамбля — в него входили широченные ярко-синие шаровары, мягкие красные сапожки без каблуков и та самая вышитая рубаха, по-моему, ярко оранжевая. Попугай какой-то, а не древний славянин, но тут уже ничего не поделаешь.
По быстрому одевшись, я кубарем выкатился во двор, сел в метро, и уже минут через сорок, выходил из художественного салона с большим свертком под мышкой.
Покупка дурацкого костюма сожрала почти всю мою наличность, но одно меня успокаивало — в двенадцатом веке, мне не пригодятся деньги семидесятых годов, двадцатого столетия.
Дома, за своим любимым письменным столом, на куске отличного ватмана, я сочинил и выполнил тушью вполне съедобную (как мне казалось) по тем предполагаемым временам липу — что-то среднее между охранной и подорожной грамотами.
Стилизованными под древнеславянскую вязь буквами, я вывел — Податель сей грамоты, Сидорин Владимир, является сокольничим княжича Всеволода. Препонов в продвижении коего не учинять, а напротив зело способствовать. Великий князь Юрий.
На саму подпись князя Юрия, я накапал парафин с красной новогодней свечки и припечатал эту красную горячую лужицу большим царским пятаком за 1908 год, той стороной, где красовался ярко выраженный, выпуклый двуглавый орел. Грамота получилась очень внушительная, и настроение мое заметно улучшилось. А после того, как я за бутылку водки, в соседних гаражах приобрел канистру с соляркой — я уже просто летал по квартире, на манер какой-то сказочной Золушки.
Во вместительную сумку из грубого брезента, я побросал несколько пар носок, чистые трусы,
Библию начала века, свое любимое увеличительное стекло, маленькую алюминиевую кастрюльку и две банки тушенки’’ Великая китайская стена’’. Долго я думал, что делать с сигаретами — табак в Россию завез Великий Петр, увидят, не дай Бог, человека выдыхающего дым — еще сожгут в спешке как колдуна. Как бы у меня с ними не случилось проблем?
И все-таки на свой страх и риск, запрятав в трусы пару пачек дефицитной ‘’ Явы’’, я почувствовал себя совсем счастливым. Сборы были закончены. Аккуратно вложив в боковой карман сумки свою липовую грамоту, и бросив туда же горсть медяков царской России, разных лет (какие только нашлись в ящиках моего стола), я поставил сумку рядом с канистрой и свертком из художественного салона, с чувством полностью выполненного долга лег спать. До первого мая, осталось всего два дня. – Господи — подумал я — Лишь бы май был солнечным….
На майские праздники, с сотнями таких же, как и я бедолаг- дачников, мне пришлось брать приступом вагоны электричек, следующих до Дмитрова. Но судьба последнее время, ко мне была явно предрасположена, и уже ближе к полудню, с идиотской улыбкой на своем бородатом лице, с канистрой в одной руке и сумкой — в другой, я ехал притертый толпой к дверям переполненной электрички, в тамбуре. Но я все-таки ехал!
К пруду, я почти бежал, не смотря на тяжелую канистру и ярко выраженный животик над ремнем. Не заходя в наш семейный дачный домик, я сквозь заросли каких-то колючих кустов поспешил срезать угол, и вляпался своими кедами в лосиное дерьмо. Чертыхнувшись и чуть не упав, весь в паутине и росе, я оказался наконец-то возле того самого камня, где мы с Машей в тот самый день, ну вы помните….
Присев на влажный от росы валун, дрожащими от волнениями руками, я зажег спичку и прикурил. Яркое солнце, отражаясь в поверхности пруда, слепило глаза, следовало торопиться. Оглядевшись по сторонам, и не заметив ничего подозрительного, я торопливо разделся до трусов, достал из своей сумки этот маскарадный костюм, и мысленно над собой посмеиваясь, облачился в него.
Прохладный и скользкий шелк неприятно холодил тело, а красные сапожки оказались вообще не из кожи, а из какого- то дерматина, и ноги мои в них моментально вспотели, но тем ни менее все мое существо находилось в каком-то радостно-возбужденном состоянии. Казалось, вот сейчас я оденусь в этот Русский костюм, и тут же из-за ближайшего куста вербы выскочит смеющаяся Машка и весело закричит — Ну ты, Вовка даешь! Просто вылитый волнистый попугайчик…..
Но Маша, конечно, не выскочила, и я, аккуратно сложив снятую одежду, и положив ее стопкой на кеды, взялся за последний этап выполнения своей идеи фикс. Из соседнего оврага с трудом подняв наверх пару крупных булыжников, подтащил их как можно ближе к берегу пруда, я открыл горловину канистры с соляркой, и закурив стал дожидаться, когда маленькое прозрачное облако полностью уйдет с огненного шара солнца. Все должно быть как в тот майский, злополучный день.
Облачко расстаило и вновь поверхность пруда засияло расплавленным золотом. Я поднялся, и (простит меня мой родной профсоюз) перекрестившись, забросил в таинственную глубину пруда оба булыжника. Туда же полетела и канистра, а я сев на камень на берегу, стал ожидать чуда.
И вновь, илистые клубы болотной мути, поднялись причудливыми узорами со дна пруда. Несколько позже, к ним прибавились и фиолетовые разводы солярки – все это клубилось и переливалось в ярких бликах солнца на вспученной водной поверхности. Я в нетерпении почесал подбородок, и почувствовав под пальцами свою курчавую бородку с разочарованием осознал, чуда не случилось. Рядом со мной, на нагретом солнцем камне, не сидела милая моя подружка Маша, со своим ушастым дурацким французом, а на том берегу не смотрел с злобно-веселым прищуром воин-лучник. Ничего этого не случилось! Я обернулся к пруду спиной и нагнулся за своей, сложенной стопкой одеждой, но таковой на валуне не оказалось.- Эй, кто там? Бросьте шутить! Отдайте вещи — крикнул я в отчаянии, и без того обозленный неудачей. Потеря одежды для меня сейчас могло быть той самой, последней каплей, которая уводит человека либо в глухой, беспробудный запой, либо отправляет его прямой дорогой в “ дом скорби”- психушку.
Ни кто не отозвался, все так же легко шелестел молодой листвой ивняк вокруг пруда, и птицы, птицы безбоязненно пели и чирикали на разные голоса вокруг меня. Несомненно, здесь я был совершенно один. Выбросив в воду давно уже погасший окурок, я уже собрался уходить от пруда в поисках жестокого шутника, как вдруг, краем глаза, я заметил нечто поразившее меня. Резко повернувшись, я остолбенело, смотрел, как мимо меня, легко покачиваясь на воде, проплывал окурок, проплывал вправо, влекомый легким течением.
Передо мной вновь протекала та самая, не широкая, безымянная речка.
Резко повернувшись, я побежал вдоль русла реки к тому месту, где стоял наш с Машкой дуб, что бы попытаться по его виду определить, в какое столетие меня все-таки забросило. Дуб был на своем месте, разве, что чуть-чуть подрос с тех пор, когда возле него нас на своей лошадке догнал лучник.
Я стоял, обняв этот молодой дубок, и радостно прикидывал, за сколько же лет он смог так подрасти? Получалось совсем не много. Скорее всего, за те самые тридцать лет, когда я в последний раз видел Машу, а раз так, то еще не все потерянно, и ее можно будет найти.
Я прилег на молоденькую, прохладную травку, и тихо шепча как молитву,- Я найду тебя Маша,- и незаметно для самого себя задремал, разомлев на предвечернем, майском солнышке.
