Я нюхаю… под сенью опадающих пенисов

Не знаю,
. . . плачут ли,
. . . . нет медведи,
но если плачут,
. . . то именно так.
То именно так:
. . . без сочувственной фальши
скулят,
. . . заливаясь ущельной длиной.

Вл. Маяковский «Про это»

Я не хочу знать твое имя. Оно мне не нужно, чтобы вожделеть.
Я исподволь слежу за тобой, созерцаю украдкой уже минут 20 – столько, сколько примерно требуется времени для проведения и обработки сигналов желудочных рецепторов в мозги, чтобы в результате человек смог дать себе сознательный отчет в том, что он уже сыт почти «по горло». Поэтому-то слегка впроголодь и лучше кончать трапезу. Умеренность во всем, всегда и везде, вроде бы, благоразумна.
Благоразумно, благопристойно, благообразно, благо… благо… благим матом вся эта поверхностная «благость» поперек горла костью, по лбу ухватом… йи…
У тебя длинные, узкие и трепетно подвижные ноздри, значит, с вероятностью, равной степени доверия к физиогномике, природа наделила тебя врожденной способностью рафинировать. То есть ты можешь быть непринужденным — чисто-просто как особь, не примешивая ничего лишнего: всяких там внешних и совершенно противоестественно навешанных значений и смыслов. Фильтруешь? Регулируемая чувственность. Натюрлих.
Я дышу и я нюхаю – это неразделимо. Я дышу, значит, я нюхаю. Я нюхаю, и, значит, я дышу. Это очевидно без комментариев. При повреждении внешнего выхода обонятельного анализатора его нервная ткань восстанавливается примерно в течение сорока дней. Занятный срок. Нагота моих мозгов — мой нос как открытый ход… Однако… даже он не спасает от скуки.
Странно, а я ведь не могу вспомнить себя скучающим ребенком.
Отчего же мне становится скучно уже? Возможно, из-за того, что я могу воспроизвести только три запрета из детства, да, всего-навсего. Оказывается-выходит, что маловато будет, чтобы поддерживать необходимое напряжение наваждения табуированной услады.
Вот они, в первозданном виде, как запечатлелись в детстве. Нельзя кушать вне специально отведенных для питания мест, потому что еда – это, по большому счету, физиологическое обслуживание организма, поэтому если, например, идти по улице и есть банан, — это всё равно, что неприкрыто какать на улице. К тому же некоторым прохожим может тоже захотеться… съест банан. Не трудно догадаться, как мне нравиться организовывать свое питание в … «цыганской» манере.
Нельзя смотреть в чужие окна. Не то, чтобы подглядывать, а нельзя просто пристально посматривать или, точнее, длительно рассматривать чужие окна. Потому что окна для того, чтобы смотреть сквозь них изнутри, то есть они предназначены для использования теми, кто там — в домах, а вовсе не для тех, кто снаружи. И я обожаю смотреть в чужие окна (ох, как меня раздражают современные хай-тек стекла офисных зданий с односторонней проходимостью видимости), в витрины магазинов и, особенно, из купе, по ходу поезда в сумерках или во тьме – в горящие окна домиков и хаток, мелькающих по краям железнодорожного полотна…
Нельзя выбрасывать, ставшие ненужными, предметы на асфальт. И я каждый раз абсолютно сознательно, а не рефлекторно принимаю решение – сладострастно намусорить на улице, в виду отсутствия… Однако, чаще всего разнообразные «фантики-бумажки» скапливаются и таскаются мной в карманах и в сумке.
Получается, что все, запомнившиеся и осознаваемые мной, как безусловные табу, запреты из детства касаются того, как мне вести себя вне дома, на ходу, по пути, когда я становлюсь незнакомым и, может быть, случайным прохожим для окружающих, таких же для меня незнакомцев, которых я в подавляющем большинстве вижу в первый и в последний раз.
Так… Сейчас я сижу в точке общепита – специально отведенном для организации потребления пищи месте; у меня есть «мое окно» — витрина кафе, разрешающее мне рассматривать все, что снаружи, «чужие окна» в том числе. Таким образом, остается лишь одно табу – намусорить-нагадить: наплювать, нахаркать, насморкать, будто случайно обронить ненужную, уже использованную салфетку, посыпать все вокруг пеплом сигареты, начхать и прочая прочая. И как же это скучно… Скучно — такое впечатление, что мусорить никому, кроме меня, не было запрещено (или… наоборот: все жуткие нонконформисты с детства?…). Потому что, трудно сказать, что вокруг такая чистота, как в немецкой аптеке.
Вообще-то, я уже испробовала сама себе конструировать «запретные плоды» — ан, не тут-то было! – искра не высекается, огниво влечений не работает от умозрительных щелчков – и мне остаются только три желанья и … разбитое корыто в конце, наверное…
Дело-то в том, что я живу с сокровенной убежденностью, что всё остальное-то мне можно, да, натюрлих, было бы желание, влечение, стремление, — вот! Вот, где она – та «собака» желаний, которая порылась и которая может прогнать скуку… Ах, если б мне б побольше б запрещали б в детстве б, эдак откровенно авторитарно, без каких-либо объяснений и комментариев, а так — «упал — отжался», то, наверное, я таперича-то перманентно бы тянулась к чему-то пряному, сладостно тягучему, обворожительно вязкому, упоительно недопустимому, даже не задумываясь о своих желаньях, всё происходило бы автоматически.
Многоуважаемая Рыбка Золотая, дозволь мне на ходу, единомоментно: жрать, мусорить и пялиться в чужие окна, ибо… Ну, в общем, … как ни вертись, а всё одно: некий турист-беспризорник выходит опять…сука…
Скука – это то, что крайне сложно преодолевать, она бесит с легкостью, с невыносимой легкостью. Поэтому большинство, спорадически выкидываемых мной, поведенческих эксцессов – это от скуки. Да, вот так вот, не мудрствуя лукаво…
… Есть, правда, еще одна основная, можно сказать, базовая трудность с юных лет, которая состоит в том, что у меня по неведомым до сих пор причинам не было традиционного насморка из «розовых соплей», со всеми вытекающими из их отсутствия последствиями. М-да, не додали, не прицепили части пленительных иллюзий – недокомплект.
Когда люди-везунчики просыхают от полагающегося насморка из розовых соплей и обнаруживает вакуум в сухом остатке – то им значительно легче свить свою паутинку в этой пустоте и назвать ее – компромиссы… Так ведь вроде бы полагается: без вопросов — без ответов…
Какое-то время я выжимала из себя по капле надежду, что вот-вот за тем или этим углом из меня потекут розовые сопли, и я забьюсь в экзальтациях умопомрачительно опьяняющей зачарованности… Ах, ах, скорей-скорей тащите нюхательные соли!… Но в тот самый момент, когда, наконец-то, казалось, что и меня накрывает с головой волна лихорадки от завораживающего предвкушения – вдруг и откуда ни возьмись, — будто бы ватка с нашатырным спиртом – бах – и прямо пред носом моим … «Да, уж», — как говорил Киса Воробьянинов…
Зато все, унюханные мной до сих пор, красавцы – все, как на подбор (некоторые из них, правда, сами на себя дивились — в первый раз с ними такое приключалось), исходили на сантименты розовых соплей за двоих: за себя и за того… (человека) … ту… ту… ту…
Потом… когда моя надежда усохла, мне открылось, что никаких ни следующих, ни предыдущих углов не было. Я хожу кругу. Обследование окружающего разнообразия – естественная пилюля от скуки временного действия.
Ну почему, почему-му-му-му мне не дано одуреть под воздействием межполового влечения? му-му-му… Влечения к своему полу не наблюдается… М-да: недодали так недодали.
Зато… я ни о ком не жалею, всё было по собственному хотению целенаправленно избирательно …
Хотя, конечно… если продолжать быть честной с самой собой… меня ведь еще ни разу не охватывало целостное впечатление, что это и есть он – последний красавец на моем пути, поэтому буду (или, вернее, мне придется) считать его прынцем. М-да… Похоже, что мне только и остается — продолжать терпеливо ожидать последнего героя. Ну, и как только, так сразу — я ему откровенно сообщу, что — наконец-то — для меня он – первый, с определенной точки зрения.
Порою меня целиком охватывает странное состояние, что я всё «это» уже проходила, что «про это» всё у меня уже было, образно говоря, в прошлых жизнях. Поэтому в «этой» жизни все «эти» страсти меня не очень-то интересуют, не увлекают, вернее, не вовлекают полностью. Мне трудно, даже прилагая сознательные усилия, целиком отдаться сосредоточению на очередном проявившемся объекте желаний. Я всегда помню, что есть что-то кроме, наряду с… всё время отвлекаюсь, тянет меня всё куда-то… Только вот это «куда» до сих пор мной не выяснено… Может, в богадельню? Я ведь с юных лет хочу «на пенсию», ну, то есть уже начать получать проценты от вложенного капитала – заблаговременного отданного в общее дело, доверенное государству, труда. Конечно же, житьё-бытьё рантье – это было бы гораздо приятней, не то слово. Да, трудиться только над собой, посвящать все свое время и силы себе – и достичь пределов самосовершенства уже в «этой» жизни,… и в итоге плоды моего труда окажутся никому не нужными… или в лучшем случае — ради примера, который почти никто не поймет. Мдя… и с рантье в богадельне неувязочки какие-то выходят…
Может, если б у меня был не «второй», ребром сделанный, пол, то я бы тогда, конечно же, по естественным основаниям вынуждена была бы раньше остановиться?
Скука – мой основной противник — предвестник, первая ласточка, за которой, ощерившись, грядет всеобъемлющая и всёохватывающая апатия, всё подряд перерабатывающая в пустоту и ей же всё поглощающая.
Когда скука своей шершавой лапой только-только подступает и касается проживаемого мной состояния текущего момента, я обычно сразу же начинаю размышлять о половых различиях. «Про это» думы до сих пор — один из наиболее эффективных оборонительных способов — меня будоражит, и я зверею.
Что? Опять?…
Пора…
Как же так получилось, что отдельные особенности физиологической организации наложили прямолинейный и однозначный отпечаток на организацию социальную?
… Хотя иногда на меня всё-таки находит такая тоска: ну, ну, почему-му-му-му я окончательно не задолбалась со школьной скамьи до недочеловеческого обалдения-оболванивания всеми этими опутывающими стереотипными цепями с кандалами и веригами?… Сейчас бы жила себе — не тужила — со членом или без … одна ведь хрень …
Ах, если б у меня был «первый пол»? Наверное, я тогда бы стремилась отдавать, испытывала бы хотенье поделиться, предоставить во временное пользование, вполне возможно, самую ценную частицу своего тела: маловероятно, что ребро, конечно, — скорее всего, ту самую — «первую голову»…
А так, будучи «полом вторым», я вынуждена только потреблять, выбирая, брать, пользуя предоставленную мне природой возможность естественного совмещения приятного с полезным. Может, пора мне уже заняться модным ноне фитнесом вместо… «Бег на месте общепримиряющий».
А чем, собственно, мне-то – лишенцу пениса — разрешено поделиться с этим миром, организованным по праву пола, самопровозгласившего себя «первым»?
Под сенью опадающих пенисов – вот, где могилка, куда принудили зарыться ту самую «собаку», призванную прогонять скуку, пред которой я почти беззащитна. Она тянет меня к краю пропасти в бездонную пустоту.
Природа была ко мне благосклонна и не обрекла на половую судьбу, состоящую из одного единственного пика гиперсексуальности в позднем тинейджерстве: пиф-паф-трах-тарарах, как в тумане. А юность промелькнет незаметно, и никогда-никогда уже не будет у «первых полов» такой щедрой легкости «подъема» естественным путем. И начнут они мало-помалу, но неуклонно самоутверждаться за счет других (в основном — за счет «второго пола»): искать и создавать себе разнообразные подпорки, пытаясь замедлить общий, вяло текущий, но естественно присущий для «первого пола» спуск – физически практически необратимую негативную динамику эрективной функции.
Отчего меня принуждают горевать, вовлекают в повсеместно распространенные удручения-печальки о бездарно растраченной юношеской свежести, в пустую, будто бы «коту под хвост», спущенной молодости, ну и далее — традиционно в 33 года можно начать ставить на себе крест и не только чисто символически? Но ведь это же характерные сожаления мужчинского естества, спроецированные на всё и вся поголовно, на весь окружающий мир. А для женской природы юность — (вот они – опять неувязочки) – это не начало конца, это подлинное начало удивительного подъема по пути к заоблачным вершинам.
Чисто по-человечески я согласная: тяжела мужская половая доля, когда без подготовки, а так – ба-бах — всё и сразу – «пик» — а дальше… –… дальше только декаданс эрективной функции. И я время от времени грущу чистой грустью по этому поводу, честное слово. «Достать чернил и плакать» — чертить по графику кривую их половой судьбы.
Но при чем здесь, собственно, женщины?
И почему никто из тех, кто считает себя «первым полом», искренне так, бескорыстно, чисто по-человечески не порадуется тому, что природа так щедро наделила женскую натуру — другим порядком степени свободы, наверняка, не «первым», а, как минимум, «вторым»? Вот в чём вопрос.
Неужели «зависть» к этой натуральной свободе женского естества настолько (и, может, даже органически) непереносима полом, считающим себя «первым»? Ведь, вместо того, чтобы разделять со мной радость, мне жестоко навязываются директивы-искажения, бесчеловечно наступающие на горло моей собственной песне – традиционные патриархально санкционированные комплексы внешнего стыда и внутренней вины… и безо всяких экивоков.
А если я не хочу и не захочу прислуживать этаким искусственным костылем, еще одной опорой для пенисов, которым всё труднее и тяжелее подниматься?…?…?… – а в ответ – леденящее мое сердце молчание патриархальных устоев фаллократии. Ну и пусть меня пытаются из вне классифицировать — опускать, на какой угодно по счету, пол — мне уже всё равно.
«Во чужом пиру похмелье» — и есть та самая суть скуки, нападающей на меня. Да, этот «пир духа» организован не для меня, к тому же… похоже, что похмелье-то у меня давно.
Ну, почему-му-му-му? А мне ведь всё равно хочется искать, исследовать границы, данной мне сексуальной потенции, как в количественном, так и в качественном отношении. Если она мне дана – значит, это зачем-нибудь нужно.
Ну, может, хватит петь и плясать про «Яблочко»? Что, морячки-бодрячки, кто еще хочет отведать комиссарского тела? Уххх! … Но — ох и ах – в россиянских реалиях женщин крайне неохотно берут в армию, как и в органы власти, традиционно представляющиеся почему-то вертикальными. А ведь одна из моих детских заветных девчачьих мечт – стать своеобразным капитаном Немо на подводной лодке цвета золотого дождя, несуетливо, обстоятельно и кропотливо исследующей лазоревые глубины.
Ах, когда женщины наконец-то преодолеют тысячелетние проржавевшие оковы патриархально организованной цивилизации, то через некоторое время совершенно естественным образом все люди станут красавцами и красавицами, к тому же — с высоким IQ, потому что дураки инстинктивно отталкивают. Не будет ранжирования ни на первый, ни на второй … Ой, подумаю об этом завтра.
А если завтра не придет никогда…?…
Фаллократия – власть пениса, становящегося фаллосом. Ее символ — вертикально поставленный минус. Элементарно, что эта голая вертикаль сама по себе стоять не может, поэтому ее необходимо постоянно укреплять — она вопиет о всё новых и новых жертвах… Каждый для каждого как одинокий волк, а не товарищ и друг… Я не люблю это — отчуждение — и никогда не полюблю…
Здесь и сейчас…
… традиционно и под всеобщее ликование фаллократии меня заковывают в кандалы, опускают на колени, склоняют голову и – бах – гильотиной из не прописанных мужчинских законодательных актов-осуждений: «Ну, вообще-то нам и не нужна была твоя «голова», хмм, может быть, мы воспользуемся только «шеей», как подпоркой для головы нашей — «первой» и ведущей»…
Кариатида без головы. Действительно: а на хрена кариатиде голова? Без головы-то устойчивей подпорка выйдет.
…уже прикована под сенью опадающих пенисов, тело в веригах распластано на мужицком прокрустовом ложе… безграничная животрепещущая радость вынуждена обернуться безмерной печалью…
…да, вот так вот и задумано по праву «первого пола». Натюрлих: рекламы шоколадного батончика и плавленого сырка отдыхают.

Ни хочу-у-УУ-у-у-УУ-у-у-УУУУУ-у-у-У-у-УУУ
…на сорок дней остался только запах
ЙИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИ
…мне осталось только нюхать

Трогаю.
Струйкой спустилась капель.

Может снегом вернуться?
Мягкой россыпью пряных ночей?

Я – ничей.
Загубил обаяньем стальные врата:
Ты – не та.
Мимо рта мне дыханье твоё:
Не моё, не моё, не моё.

Забытьё.
. . . Истонченье.
. . . . . Апрель.
Эта ль дверь в колыбель?
Да, мы сели на мель:
Нет теченья внутри полнокровной реки.
Ты беги!
Каблуки, каблуки, каблуки.

Я – ничья.
Тонкой струйкой капель.
Ты мне верь и не верь.
Это просто апрель
Раздувает свирель,
Трель…

Завтра — май, о!

Очаровательный красавец с узкими, длинными и подвижными ноздрями, а я ведь уже знаю, что твой запах мной уловлен, обработан и сравнен с аналоговыми образцами — просто, эти процессы во всей своей конкретике не доходят до моего сознания. Только так как-то генерализованно, в общем и целом, тенденциозно модулирующим импульсом… Может, потому что обонятельный анализатор такой древний… Вау, вперед — к природе, к цветам жизни, бляха-муха… Ой, эй, а ты уже уходишь? Даже, несмотря на свои расширившиеся зрачки и дуновения, улавливаемые мной, как волны, от взмахов бархата твоих ресниц?
Ну-у… йи… я тогда пойду в дамский уголок: припудрю носик и нюхну резкий умопомрачительный запах модернизированной хлорки — освежителя воздуха – ароматом прямо в мозг.