ЗЛАТОВЛАСКА И БОНЯ, или сказка для тех взрослых, которые еще помнят себя маленькими и свою первую влюбленность.
Глава 1.
А ты сам-то в это веришь?
Я устало откинулся от письменного стола, заваленного бумагами и пожелтевшими пергаментами. Чай в стакане уже давно остыл и подернулся какой-то нелицеприятной пленкой, схожей с бензинными пятнами на мутных весенних лужах. Большое увеличительное стекло на костяной ручке, словно пресс-папье прижимало собой мятый, и чрезвычайно истертый документ времен двенадцатого века. Над его переводом со старославянского, я и просидел весь вечер. То, что я в нем разобрал, самым необъяснимым образом разбудило во мне, нечто давно забытое, но от чего-то очень дорогое, словно отбросив лишние тридцать лет, я вновь стал двенадцатилетним подростком, с вечно разбитыми коленями и грязными, в порезах руками. Я вздохнул, глотнул холодный, отдающий березовым веником чай и вновь склонился над рукописью.
….- А еще, брате мой Юрий, в подарок твоей супруге удачно разрешившейся от бремени, я дарую девицу златовласую, на заморских языках говорящую, зело грамоте обученную, и при ней, собаку, странного вида, без хвоста, но с огромными, стоячими ушами. Девку эту, Марьей кличут, выловили ее во время сбора полюдья, недалече от реки Яхромы, верстах в двадцати, уж ты пристрой ее нянькой княжича Всеволода, она ему зело….. Дальше текст был полностью уничтожен временем и водой, но я почему-то точно был уверен, что речь шла о моей подруге детства, соседке по даче-Маше Кирилловой и ее собаке, французском бульдоге Боне, ушастом уродце, чем-то необыкновенно похожим на летучую мышь.
А история, произошедшая со мной в мае 1941года, действительно была загадочна и необыкновенна…..
Правление дачного кооператива, решило очистить заросший пруд, расположенный прямо возле покосившегося, дощатого домика, принадлежащего нашему бессменному сторожу деду Прохору. И не то, что б уж очень он (я имею в виду пруд), был очень нужен товариществу, но какая-то, очень ответственная, пожарная инспекция указала на определенный параграф в своем циркуляре, где черным по белому было указанно на необходимость иметь пожарный пруд на территории дач. И вот, в один прекрасный, майский день, из-за поворота, фырча и страшно воняя бензином, выполз оранжевый бульдозер, с сияющим, словно серебро лезвием ножа перед собой. За рулем бульдозера, сидел костистый мужик в голубой, линялой майке, с черным как у негра прокопченным лицом, ужасно гордый, и, по-моему, невменяемо пьяный. Загнав с разбегу своего железного коня прямо в центр заполненного зловонной тиной, и остатками гниющих водорослей пруда, этот самый мужик, начал энергично дергать какие-то, только ему известные рычаги и педали. Трактор бешено вращал всеми своими колесами, разбрасывая в разные стороны ошметки слизи и грязи, но двинуться с места уже не смог, все более и более погружаясь в смердящую пучину. Когда грязная, черная вода хлынула в кабину, бульдозерист, отчаянно матерясь, выпрыгнул из нее, и, провалившись сразу по свою впалую грудь в это месиво, выпучив от страха глаза, побрел к берегу, тихо, по женски повизгивая. Выбравшись на берег, и растолкав собравшихся ото всюду зевак, он, завывая и не оглядываясь, побежал куда-то в сторону, оставляя после себя коровьи лепешки вонючей грязи. А трактор, блеснув напоследок передним стеклом своей кабины, и прощально фыркнув мотором, ушел на дно. Еще несколько минут, среди больших, мутных пузырей виднелась его труба, с прокопченной нашлепкой, но вскоре и ее не стало. Блестящая как антрацит поверхность пруда успокоилась. Успокоилась и смеющая толпа, стоящая по берегам пруда. Люди, постояв для порядка еще некоторое время, стали расходиться, негромко посмеиваясь и переговариваясь.
А мы с Машкой остались. Присев на огромный, вросший в берег валун, и болтая свешенными ногами, в почти одинаковых, кожаных сандалиях, мы разговаривали о чем-то, чему-то смеялись, и, наверное, были безмерно счастливы именно тем счастьем, которое появляется именно в двенадцать лет, и именно у …..Хотя не стоит, наверное, углубляться в природу счастья, главное, что нам было хорошо сидеть, болтая ногами, и глядеть на мутную поверхность пруда, на котором вновь ,как ни в чем не бывало появились невесомые водомерки, а маленькие динозавры- тритоны опять выставили из воды свои любопытные головы. На том месте, где утонул трактор, с водой происходили странные метаморфозы. Из мутной глубины пруда, поднимались, причудливо колыхаясь клубы ила, который многие века, лежал не потревоженным, и в эти илистые узоры вплетались бензиновые, фиолетовые разводы вытекшего горючего. Подул легкий ветерок, на поверхности пруда вспучилась легкая рябь, сияя многочисленными солнечными лучиками, а в самом центре пруда, солнечные блики неожиданным образом сфокусировались в одно, нестерпимо яркое свечение, и резко, словно влажной тряпкой, безжалостно хлестнуло нам по глазам.
Как только наши глаза приобрели возможность, что либо видеть, мы с Машей, неожиданно для себя обнаружили, что хотя и сидим, все еще на том же валуне, но прямо под нами, протекает, пусть и не глубокая, но все же река, с явно выраженным течением, а на противоположном ее берегу, раздвинув камыши, стоит облаченный в рваную кольчугу мужчина, с мохнатой бородой и странной, красного бархата шапке. На кожаном поясе у него был приторочен колчан со стрелами, а через плечо висел лук, с витой тетивой.
Одновременно с нами, мужчину с луком увидел и Машин французский бульдог Боня. Соскочив с теплого валуна, на котором он преспокойно до этого спал, пес с хриплым, отрывистым лаем, быстро перебирая короткими, кривоватыми лапами подбежал к берегу реки и бросился в воду. Человек на том берегу с усмешкой посмотрел на жалкие потуги Бони переплыть реку, и видимо посчитав собаку несерьезным для себя противником, снял с плеча лук, и ловко наложив стрелу на тетиву, почти не целясь, выстрелил в меня. Все это, заняло какую-то минуту, а уже в следующее мгновенье, я катался от резкой боли, пытаясь вытащить у себя из левого предплечья глубоко засевшую стрелу. Машка, увидев кровь, толчками бьющую у меня из-под пальцев, побледнела, а потом, приподняв меня за воротник моей же рубахи, тихо, но очень внятно прошептала.- Вовка, потерпи немного, бежим к нашему дубу, там, в пещерке и спрячемся.
Но не успел я ответить, как с противоположного берега, раздался громкий свист, и к лучнику, все еще стоящему среди камышей, не спеша, и почти беззвучно приблизилась невысокая, чуть крупнее пони, лохматая лошадь. На ее рыжей, изогнутой спине, вместо седла, был наброшен кусок, какой- то шкуры, кое-где протертой до самой кожи.
Маша не стала дожидаться, пока воин взгромоздится на свою лохматку, и почти волоком, все, также крепко держа мой воротник, потащила меня вдоль русла реки. Почти не переставляя ног от слабости царившей во всем моем теле, я тем ни менее сообразил, что раз наш с Машкой овраг, где в летнюю жару всегда было так прохладно, и где мы с ней часто сидели, покачиваясь на старых, поваленных деревьев болтая о том, о сем — сейчас является руслом реки, значит нас, каким-то необъяснимым способом, перебросило в прошлое, возможно очень далекое прошлое. И, что не стоит нам бежать к нашему дубу, огромному великану в три обхвата, в надежде укрыться в небольшой пещерке, укрытой от посторонних глаз в его толстых, узловатых корнях. Так как вполне может статься, что и дуба то еще нет, просто не успел вырасти.
Но дуб уже был. Вернее сказать дубок, не толще руки, он стоял, как и в наше время на склоне оврага, вернее русла реки, молодой, кудрявый, покрытый свежей, весенней листвой, а вот пещеры под его корнями еще не было. Маша в отчаянии чуть не заплакала. Я поймал ее взгляд, полный обиженного недоумения, и понял, что она смотрит не на меня, а на ту лужайку, где стояла дача Машиных родителей. Дачи естественно не было, как и не было колодца с длинной, всегда влажной цепью, забора с покосившимися столбами, и небольшого фруктового сада с корявыми, изогнутыми яблонями и грушами.
Машины глаза странным образом мгновенно наполнились слезами, от чего стали еще более зелеными и огромными, чем обычно.
— Не плачь Маша,- попросил я ее, и в это самое время, длинный, причудливо свившийся кнут стеганул меня по той самой, раненной руке. От неожиданной и резкой боли, я резко закричал, и вероятно потерял сознание, так как последнее, что я помнил о тех невероятных событиях, это только то, что у меня перед глазами стоит какая- то багровая пелена, хриплый лай Машиного француза, и что мне ужасно неловко лежать на дне оврага, ногами вверх.
В себя я пришел уже только под вечер. Я лежал под дубом, а вокруг меня хлопотали Машины родители. Стоящий рядом человек в белом халате, видимо вызванный кем-то врач из Дмитрова, с интересом осматривал наконечник стрелы, извлеченный у меня из руки. Увидев его, я вновь провалился в глубокий обморок.
Проснулся я уже утром, в своей постели, на нашей даче, когда стало известно, что Маши нигде нет. Оказывается все взрослые соседи, во главе с Машиными родителями, вооружившись фонарями и факелами, всю ночь проискали мою пропавшую подружку. Но ни ее, ни собаки, так и не нашли. Они и на меня-то наткнулись совершенно случайно — на обрыве оврага, кто-то заметил мой сандалий, с оборванным ремешком, а ниже и меня самого, всего окровавленного, с располосованной надвое рубахой.
Когда утром, в одних трусах, с туго перебинтованной рукой я вышел на крыльцо, оказалось, что моего пробуждения уже давно ждет следователь из местной прокуратуры.
Разложив на летнем, дощатом столе какие-то бумаги, этот не молодой, и, на мой взгляд, усталый человек, с очень худым, и каким-то желтым лицом , достал из клеенчатого портфеля эту мою злополучную стрелу, обернутую в носовой платок, и бросив на меня взгляд равнодушный и утомленный, спросил.- Ну, что, Вова Сидорин, рассказывай, зачем и как ты убил вчера, несовершеннолетнюю Машу Кириллову? Куда спрятал тело, да и, между прочим, можешь рассказать, чем тебе помешала ее маленькая собачка? А также расскажи подробно, где ты взял эту стрелу, которую надо полагать сам же себе и воткнул в мякоть руки, что бы запутать следствие?
Мой отец, который невдалеке делал вид, что перекапывает грядку, громко фыркнул, и попытался что-то сказать в мою защиту, но следователь прикрикнул — Попрошу вас, гражданин Сидорин не мешать следствию, иначе я буду вынужден, взять вашего сына под стражу и препроводить его в Дмитровский следственный изолятор.
Лицо отца пошло яркими красными пятнами, желваки на его скулах задвигались, и он сквозь зубы тихо произнес — Я вам не гражданин Сидорин, а капитан НКВД города Москвы, и вы мне рот не затыкайте! Тоже мне, нашел убийцу. Это ж надо додуматься, что двенадцатилетний пацан, убил свою подружку, самолично проткнул неизвестно где взятой стрелой руку, да еще умудрился сам себя несколько раз через все тело перетянуть чем-то вроде кнута или нагайки. Тоже мне Пуаро нашелся!-
Потом, повернувшись ко мне, сказал уже более спокойно, — А ты Вовка, не бойся, говори всю правду. Ни кто с наших дач тебя виновным не считает. Я сейчас в Москву съезжу, туда и обратно, часа через четыре буду здесь. Привезу настоящих специалистов.-
И не слушая оправдания следователя сел в свою черную, блестящую как новенькая калоша Эмку, и через несколько минут уехал.
А я врать и не собирался, и как только машина отца скрылась за поворотом, все честно следователю и рассказал. И про трактор, утонувший в пруду, и про воина с его лохматой лошадкой, и про речку, которая теперь овраг, вдоль которой мы с Машей убегали. Все рассказал. Но чем дальше я говорил, тем явственнее понимал, что в эту историю ни кто не поверит, ни следователь, ни соседи, ни Машины родители….
Следователь, скептически поглядывая на меня всю мою историю, записал, а потом, закрутив колпачок своей ручки, спросил скрипучим голосом.- Ну, а ты сам-то в эту дурацкую историю веришь?- Я промолчал, и думал только об одном.- Скорее бы папка приехал и помог отыскать Машу. А верят мне, или не верят, это,
по-моему, уже не столь важно.
А вскорости уже приехал и отец. Да не один. С ним в машине сидело еще три человека, и огромная черная овчарка. Тот, который держал собаку на поводке, дал ей понюхать мои сандалии, и тут же куда-то убежал, влекомый своим мощным псом. Второй — взял исписанные следователем листы, и вежливо попросив разрешение у него, внимательно перечитал их несколько раз. А вот третий, тот не молчал. Увидев на столе стрелу, он схватил ее, стал гладить покрытый засохшей и уже побуревшей кровью наконечник, подслеповато поднося его к глазам
— Где, где вы это взяли?- голос его дрожал от возбуждения.
— Где, где — у него в руке — ответил недовольно следователь, тыча мне в лицо желтым от сигарет пальцем.
— Этого не может быть! Эта стрела сделана, несомненно, лет восемьсот назад, наконечник чисто кованный, и насажен не на обработанную щепу, как делали в четырнадцатом и далее веках, а на оструганный ореховый прут. А оперенье? Где вы видели такое оперенье? Оно же совсем новое, каждое перышко на месте, и даже канифоль, которой приклеивались перья, совершенно цела!
Он радостно тыкал следователю в лицо стрелой и счастливо смеялся.- Да по одной этой стреле можно докторскую защищать! Идеальное состояние. Ни один музей мира не сможет похвастаться!-
Историк схватил со стола листки моего допроса и попытался завернуть в них свою драгоценную стрелу. Следователь, находившийся в каком-то оцепенении, от восторженной болтовни этого ученого, даже начал помогать ему в этом, и только через мгновенье, с возгласом — Вы с ума сошли?- пришел в себя, выхватил свои злополучные листки, и аккуратно расправив их о собственное колено, положил в портфель.
Через некоторое время, пришел заморенный сыщик со своей собакой. Отливающая вороньим пером шерсть ее по приезду, выглядела теперь совсем иначе. На часто вздымающихся ее боках, повисли обрывки заветренной тины, прошлогодний репейник так вкатался в ее шерсть, что его можно будет извлечь, только если выстричь целые клоки, а ее громадная лобастая, вымазанная в глине и болотном иле голова, выглядела так виновато, что и без слов инструктора становилось ясно, что поиски ни к чему не привели. Все приехавшие вместе с отцом присели за стол, и, выпроводив меня на улицу, начали о чем-то оживленно переговариваться. Пока я шел от стола калитки, до меня доносились отдельные фразы их разговора.
— Поверьте, Султан все облазил….- Это не смог бы сделать ребенок….- Знаете, что, мой сын….- А я обязан….
Я решил сходить к Машиным родителям. На крыльце их небольшого домика сидел и курил ее отец, большой, широкий в кости, машинист поезда Алексей Алексеевич. Увидев меня, он как-то сразу съежился, и хотел, было уже уйти в дом, но я догнал и остановил его уже возле самого порога с криком — Поверьте, я ни в чем не виноват! Я обязательно найду Машу!-
Он посмотрел грустно на меня, взлохматил своей огромной ,пропахшей коксом и табаком пятерней мои волосы, и хмуро прогудев в усы — Ну-ну — скрылся за дверью.
Следствие о пропаже Маши ничего не дало. Хотя с меня официально и были сняты все подозрения, но на дачах никто не хотел со мной дружить, а когда я подходил к стайкам играющих ребят, игры их как-то сами собой быстро заканчивались, и все торопливо расходились по домам. Вскоре началась война. Отец мой погиб уже в августе сорок первого. Машин отец был машинистом санитарного поезда, и погиб уже в самом конце войны. Говорят, что какой-то немецкий летчик, сбросил свои бомбы специально на поезд с красным крестом. Мама ее угорела от угарного печного газа, ночью, во сне, так и не узнав, что ее муж погиб. Ну а я, после войны поступил в университет на исторический, написал несколько серьезных работ на тему возникновение города Дмитрова, и во всех документах которые имели хотя бы отдаленное упоминание о его истории в период двенадцатого века, искал упоминание о Маше….. И вдруг такая удача!
