Лицо

Л И Ц О

-Вот вы говорите: «герой»… — вдруг сказал дядя Миша.
Слова «герой» я не произносил. Я вообще молчал минуты уже три, бездумно наблюдая за голубем, подошедшим прямо к нашей скамейке в парке Кольберта..
-Кто не хочет быть героем? — слышался рассуждающий голос старика. — Нет, конечно, кто-нибудь да не хочет. Он считает: герой — это другое, чем я. А еще кто-то думает: зачем, если можно прожить и так?
-А третий? — машинально спрашиваю я, еще не включившись в рассуждение.
-А третьему кажется, что жить — это уже геройство, и он удивляется, почему ему не дают медаль каждые две недели.
-С чего это вы заговорили о герое? — оторвал я взгляд от голубя. — Не поздно ли нам?
-У меня был знакомый фотограф из ателье. Так я вспомнил о его геройстве.
-На фронте?
-В том-то и дело, — сказал дядя Миша, — в том-то и дело, что не так уж давно.. И — без пожара, без стрельбы, без чего-то такого. Но он был герой. Хотите послушать?
-Да. — И я, что называется, навострил уши.
-Каждый человек должен иметь слушателя. Я рассказываю вам, а он рассказывал мне.
-Как человек фотографируется в ателье? – рассуждал он в один день. — Главное — чтобы на его лице не было никаких забот, ни вчерашних, ни сегодняшних, ни завтрашних. На фотографии он должен получиться, как новорожденный младенец, который насосался молока и через пять минут уснет. И когда фотограф видит, что клиент поспел, он нажимает на спуск…
В другой раз он утверждал, что качество фотографии – это всего-навсего свежий проявитель и обрез карточки. В третий раз я слышал еще один рецепт…
-Сказать вам, как он выглядел, этот фотограф? – вдруг сделал вставку дядя Миша. — Седая шевелюра дыбом, зубы трех сортов, большой кривой нос и большие желтые уши. Подтяжки, рубашка неизвестного цвета. Короче, красавец. Как я и вы. Да, и засученные рукава. И всегда чем-то раздражен.
Юмор у него был своебразный. Новому (и понравившемуся) человеку он мог сообщить проверенную на других шутку:
-Слово «антисемитизм» в моем случае звучит совсем иначе. Что значит? Посмотрите на мой нос… Мало сказать, что он большой, он внизу, как груша, и еще кривой. Таким носом хорошо забивать гвозди, а чтобы нюхать фиалки, он не подходит. И вот: по лицу человека, который видит мой нос впервые и узнал вдобавок мое имя, я вижу, как меняется – у меня на глазах – слово «антисемитизм». Оно уже звучит как «антисёматизм». А что я могу сделать против? Мне остается, скажу вам честно, сделать этому клиенту хорошую фотографию. И тогда он думает, что, может быть, бог не зря наградил меня таким знаком отличия… – При этих словах Сёма касался указательным пальцем кончика своего увесистого носа.
Да, о качестве фотографии он говорил по-разному, но чаще все же повторял, что клиенту, чтобы он хорошо получился, надо чуточку помочь. Правда, это «чуточку» у него иногда превращалось в хорошие полчаса.
Так я про это «иногда».
Однажды ему звонят и говорят: к вам придет женщина — ответственный работник, нужно сделать портрет для внутренней Доски Почета. Так что постарайтесь…
«Кто скажет, что я не стараюсь?»
Еще один звонок по телефону: она идет.
Сема заводит ее в студию, сажает на стул. Смотрит. Женщина, ближе к сорока, чем к тридцати. Одета строго. Мастер устанавливает свет, пробует его так и этак. Миловидна. Очень. Но… Тут он наклоняет голову и говорит «Хм…»
-Что, Семен Израилевич? — спрашивает ответственная женщина. Имя-отчество она, как у них и полагается, загодя узнала.
-Вы можете улыбнуться?
Она послушалась. А фотограф покачал головой.
-Это не улыбка.
Высокий чин подняла было брови, но смирила себя и попробовала улыбнуться еще раз.
-Нет, нет! — закричал он почти испуганно. — Это тоже не улыбка!
-Что такое?!
-Заменитель! Заменитель! — Сема иногда забывал, кто перед ним, и начинал размахивать руками. — У вас хорошее лицо, — начал объясняться, — и должна быть хорошая улыбка. Но где она? — снова вскричал он, что для него было привычнее. — Где она? — он продолжал спрашивать у кого-то вверху. — Куда люди девают свои улыбки, когда они не дома?
Снова опомнился и приладил руки по бокам.
-Вы разрешите не по уставу? — Старый вояка, он вдруг вспомнил эту фразу.
-Ну конечно же! Какой здесь может быть устав?
-Вы не торопитесь? Два слова… Мы, фотографы, рано или поздно начинаем узнавать человека без документа, без телефонного звонка. Вот вы — начальник. Это видно. Как видно? — Он задавал вопросы вместо нее. — Я вам скажу. Пост, должность — это как скульптор. Они лепят человека. Вы не обижаетесь?
-Нет, отчего же. Говорите. — Она устроилась поудобнее. — Это даже интересно.
-Пост лепит человека. И со временем у него появляется…
-Разве во мне оно уже есть? — Женщина, показалось ему, даже немного забеспокоилась.
-Вы отдаете распоряжения, — геройствовал Сема, — это накладывает на вас отпечаток. С некоторых пор — что поделаешь! — вы не терпите возражений — и это отпечатывается. Кто-то с вами спорит, пусть даже правильно — вы считаете такого человека упрямым, неприятным, — и даже не замечаете, как ваше лицо каменеет при разговоре с ним. Каменеет — вы понимаете? Становится каменным, как у скульптуры. Что делать — мы это видим, мы ведь работаем с лицом…
-Не думала, — чуть уже поджав губы, проговорила выскоий чин, — что попаду под такой рентген.
-Извините, — опомнился мастер, — извините! Просто мне понравилось ваше лицо. Оно такое… Извините! — попросил он прощения и за это. И снова глянул на женщину, сидящую перед ним. — Скажите… у вас есть еще минута?
Не дожидаясь ответа, фотограф прошел за загородку и вернулся с большой фотографией в рамке.
-Я, хоть и много лет фотограф, но ценю настоящее. Не забыл, что оно есть на свете. Посмотрите внимательно. — Мастер обеими руками держал портрет плачущей девочки. — У нее слезы, — он высвободил правую руку, чтобы помогать ему рассказывать, — спелые, как виноград. — Рука взлетела вверх. — Это не какие-нибудь скучные мутные слезинки — это прекрасные яркие слезы, полные горя! Мы с вами, конечно, понимаем, что это за горе… Посмотрите! Вам нравится?
Женщина кивнула, уже улыбаясь. Кто бы тут не улыбнулся?
-Но знаете, что произошло? Я выставил этот портрет на витрину. И вот приходит папа девочки и говорит, чтобы я снял ее. Почему?! Потому, — говорит он. — Ему неудобно: что люди могут подумать о его семье, если девочка так плачет! Так по-настоящему! Вы поняли? Вот какие это слезы! Посмотрите сами! Нет, вы посмотрите внимательно. А? А? — нетерпеливо спрашивал мастер.
Женщина подняла на него глаза.
-Вот так! — вдруг вскричал он. — Вот так! Я вас поймал! — фотограф хлопнул по ящику фотоаппарата. — Теперь вы никуда отсюда не денетесь!
-Что? — опомнилась женщина. — Ах вы хитрец!
-Что делать? — довольно улыбался и показывал зубы трех сортов мастер. — Не всех же веселить птичкой. А вы не хитрите на своей работе? Чтобы все было в ажуре? — Это была еще одна непозволительная его смелость, но женщина простила и ее. Об этом фотографе можно будет смешно рассказать сотрудникам…
-Хорошая история, — отозвался я.
-Но это, — заговорил другим тоном дядя Миша, — только первая ее половина. Вторая будет интереснее.
Голубь снова подошел к нам, но я отогнал его ногой.
-Ателье было недалеко от ее офиса, оттуда раздался еще один звонок и мастера позвали к тов., скажем, Афанасьеву, ее шефу. Фотограф поспешил в офис. И вот что тов. Афанасьев сказал мастеру:
-Ну, ты, Сема, герой! — Он почти со всеми евреями разговаривал на «ты», на сколько бы лет они ни были старше. — Сознайся, где это ты ее такое лицо откопал? — и показал фотографию вчерашней клиентки фотоателье. На фото женщина смотрела на заплаканную девочку, которой не было видно.
Тут Сема испугался, и я вам скажу, отчего. В его памяти свежа была история с американским газетчиком-фоторепортером, которая прошумела как-то по городу и ее еще помнили.. Тот, уроженец Одессы, но уже лет тридцать житель Штатов, решил вернуться на родину. По этому поводу в Одессе была организована торжественная церемония. На вокзале возвращенца встречали хлебом-солью родственники, которых удалось разыскать, и те, кто знал его семью. Произносились речи, говорилось, что он не первый и не последний, кто покидает капиталистический мир ради мира социализма, что здесь он может наконец-то посвятить свою жизнь трудящемуся классу, ну и так далее.
Фоторепортер, еще не старый человек и дошлый газетчик-профессионал, был так же торжественно принят по распоряжению властей в местную газету. Через три дня празднований он явился к редактору.
-Я просмотрел все местные газеты и понял, чего им не хватает, — объявил он. — Я сделаю вам такой фоторепортаж, что вы ахнете. Мне нужно на него дня три-четыре.
Редактору ничего не оставалось, как согласиться.
Где пропадал новоявленный работник, было известно, наверно, только КГБ. И вот он является в кабинет редактора. Небритый, усталый, что называется, взмыленный, но — торжествующий. Швыряет шефу пачку фотографий. Сам плюхается в кресло, ноги чуть не на стол.
-Что это? — с некоторым страхом спрашивает редактор, которого эти три дня тоже изрядно потрепали, спрашивая, где пропадает возвращенец.
-Это увеличит тираж газеты вдвое! — кричит с американским акцентом новый репортер. — Сенсация! Я заработал полмиллиона! Газету будут рвать из рук!
-Что это? — с еще большим страхом спрашивает редактор и боится даже прикоснуться к фотографиям.
-Это три дня жены мэра города, то есть председателя горисполкома! Где она, с кем она, что покупает, чем интересуется, в каком доме исчезает на неопределеное время, кому улыбается, как выглядит на элитном пляже, кому звонит, на кого сердится… Я ползал под заборами, как индеец, я лазил по деревьям, как мальчишка, где я только не прятался, чтобы сделать эти снимки! Газету будут рвать из рук!
Шли 60-е годы прошлого, но так и не прошедшего для нас столетия…
…Через неделю беженец из капиталистического мира уезжал назад в Штаты. Провожающих было мало — почти никого из тех, кто встречал его совсем недавно. На лице дошлого американского газетчика были растерянность и недоумение. Он чего-то не понял в этой стране, какой-то малости, какой-то не учел детали — он, так желавший сделать ей приятное и полезное и послужить интересам трудящегося класса!..
-Так где ты ее такое лицо, понимаешь, раскопал? — допытывался тов. Афанасьев. — Что-то я не помню, чтобы она так при мне хоть раз выглядела!
-Я… нигде я его не раскопал, — лепетал взмокший от страха мастер, — она сидела в студии, все видели, а я снимал. Женщина… — фотограф развел руками.
-Женщина! Признайся — ты ее чем-то, понимаешь, спровоцировал? Я ведь знаю, ты умеешь. Ишь, нос-то лоснится!
-Честное слово…
-Ты вот что, — распорядился наконец тов. Афанасьев. — Ты ее пересними. И чтоб лицо было, — он показал, каким должно быть лицо его сотрудницы и даже словом подсказал: — со-от-вет-ству-ю-щим! А то, понимаешь, скажут — что это за артистка завелась у нас в кадрах, что, мол, здесь за киностудия!..
Дальше было все просто. Женщина позвонила в фотоателье, сказала, что придет.
-Милости просим..
Она заявляется:
-Здравствуйте.
-Здр… Проходите. Садитесь.
-Голову чуть прямее. Смотрите, пожалуйста, на мою руку. Хорошо. Снимаю.
Щелк.
-Еще раз…
Щелк.
-Снимки будут завтра.
-Спасибо. До свидания.
-До свдн… Следующий!..
Щелк!
Щелк!
Щелк!..

Целая стая голубей собралась возле нас: в отличие от других в парке Кольберта, мы были неподвижны. Только раз или два дядя Миша, изображая своего приятеля-фотографа, вздергивал руки.
Какой-то малыш въехал в стаю на велосипеде — голуби разом взлетели, суматошно хлопая крыльями.