Рассказ
Душным июльским вечером Ананий Кондратьевич Стручков, интеллигент в четвертом поколении, стиснутый в троллейбусной давке со всех мыслимых и немыслимых сторон, ухитрился-таки щеголевато, не без выделанности, справиться о времени у купленного по случаю загранкомандировки брегета.
«И к чему мне знать время в эту минуту и… в такой обстановке?» — подивился сам на себя Ананий Кондратьевич — и, однако ж, успел заметить в ту секунду, как стрелки часов разбили циферблат аккурат на две половинки, точно вытянувшись в струнку.
«Ну и что мне с того, что сейчас шесть часов?» — продолжал терзать себя вопросами господин Стручков, сознавая, впрочем, вполне причину собственной раздраженности. Позади него как-то особенно сильно и безудержно активничала грузная не по годам молодая дама, в попытке отвоевать — и, признаться, попытке небезуспешной — лишний клочок пространства у нашего худосочного героя.
Такая нарочитость, приправленная, как бывает в подобных случаях, сознанием собственной правоты, не могла не возмущать господина Стручкова, имевшего на сей счет особое мнение, которое он держал при себе из учтивости, памятуя о своем высоком звании интеллигента. Настойчивая дамочка тем временем, безошибочно уловив слабину оппонента всей широтой своего крупа, при помощи этого последнего теснила бедного Анания Кондратьевича изо всех сил.
С каждой секундой положение его становилось все более невыносимым и даже критическим: вцепившись одною рукою в ускользавший то и дело липкий поручень и зажавши другою габаритный дорожный баул, интеллигент Стручков, взмыленный до седьмого пота, был не в силах совладать с обнаглевшей вконец «мадам Грицацуевой», которую он отчего-то осмелился окрестить именно так, хоть и не мог разглядеть ее вполне, дабы оценить всю точность пришедшей на ум ассоциации. Да и до этого ли ему было? Чуть удерживаясь на цыпочках, Ананий Кондратьевич предчувствовал, что и это еще не конец его мучений — и, конечно же, в этом не ошибся.
Водитель троллейбуса что-то очень уж неловко и резко остановил свою махину на очередной из остановок. Господин Стручков от неожиданности только и успел, что оторвать одну ногу от пола, чтобы другою упереться поосновательнее и не дать себе упасть.
Вслед за этим маневром командир «рогатого» тем безразлично-гнусавым манером, который присущ, пожалуй, одним лишь работникам общественного транспорта и составляет непременную часть их квалификации, счел нужным объявить:
«Следующая остановка – « Гороховый откос ». Просьба готовиться к выходу заблаговременно».
«« Гороховый откос »? Так, значит, моя, « Бобовые поля », уже через одну? Эх, поскорей бы уж!..» — как мог, приободрил себя интеллигент Стручков. А надобно заметить, что в физических истязаниях своих дошел он до последней точки — той самой, на которую едва-едва опиралась его левая нога. А что ж случилось с правой? Да самая что ни на есть неблаговиднейшая штуковина: оторвав оную конечность для удержания равновесия, Ананий Кондратьевич не смог уж вернуть ее на прежнее место. И вновь тут не обошлось без рокового участия «мадам Грицацуевой». Та улучила момент и самым непостижимым образом втиснула в освободившийся квадратный сантиметр свою челночную сумищу.
Обнаружив это, интеллигент Стручков, скрепя сердце, принял важное для себя решение не пасть ниже последнего мерзавца, но, явив собою пример истинного благородства, ни за что на свете не коснуться ногою чужой вещи.
На этом и порешив, Ананий Кондратьевич поджал свою благородную конечность и продолжил путь в сей импозантной и возвышенной позе. В эти последние секунды изрядно затянувшейся поездки в многоумную интеллигентскую голову в отчаянии лезли самые нелепые и наистраннейшие мысли и ассоциации. Да вот, к примеру, хоть и такая, орнитологическая. Ананию Кондратьевичу вдруг представилось, что поза его в удивительной точности копирует позу цапли. И далее — непонятно и к чему и в какой связи — эта имевшая право на жизнь аналогия была продолжена совсем уж невообразимым образом:
«Да, в эту минуту, — убеждал себя интеллигент Стручков, — я, должно быть, чрезвычайно похож на цаплю — эту… эту благороднейшую из птиц, одно только созерцание коей дает человечеству возможность вновь обрести чувство прекрасного и воссоединиться с первозданной природой во всей ее полноте и гармонии».
После такого вольнодумного, в сущности, монолога наш герой отчего-то смешался и как будто даже застыдился сам себя.
«Не пристало мне, интеллигенту в четвертом поколении, сравнивать себя с какой-то… цаплей — не отрицаю, благородной из птиц, но, во-первых, только одной из и, во-вторых, ни при каких обстоятельствах не могущей быть равной представителю рода человеческого!..»
Следующей мыслью его должна была, вероятно, стать: «И отчего мне в голову лезет такая дребедень?» — но до этого, по счастью для себя, интеллигент Стручков додуматься уж не успел. В салоне послышался давешний водительский голос: » « Бобовые поля ». Тем, кто выходит, желаю счастливого пути».
«Будто нарочно надо мной издевается», — промелькнуло в мозгу у почти бездыханного Анания Кондратьевича, засуетившегося к выходу что было мочи. Однако треклятый троллейбус не хотел выпускать господина Стручкова просто так и послал на его голову еще одну пренеприятнейшую оказию.
По правую сторону от Анания Кондратьевича всю дорогу вместе с ним ехал невзрачный с виду молодой человек, который если и мог хоть чем-то обратить на себя внимание, то только двумя обстоятельствами: беспрестанной, отчасти даже нервической работой челюстного аппарата и широкими брюками с тысячью и одним карманом, в каждом из которых помещалось по бутылке с пивом.
«Куда тебе столько, ты же лопнешь, деточка», — вертелось поначалу на языке, но потом вспоминалось, что это не из той оперы — пардон, не из той рекламы. «Пожалуй, что этот из « продвинутых » будет», — и все сразу вставало на свои места.
И надо же было такому случиться, что пресловутая конечность «а-ля цапля» подавшегося вперед Анания Кондратьевича зацепилась за один из нижних карманов этого атрибута молодежной «продвинутости». И не просто зацепилась, а застряла — и застряла, на беду, основательно. Не уловив сути произошедшего и списав тяжесть протискивания на толчею скопившегося люда, интеллигент Стручков с упертостью пассажира, которому непременно нужно сойти сейчас и во что бы то ни стало, так сильно дернул вперед, что нога «продвинутого» поехала, заставив того пребольно прикусить язык и приставными шажками засеменить вслед за невменяемым Ананием Кондратьевичем. Новообразованное трехногое существо о двух головах в мгновение ока расчистило перед собой дорогу и оказалось перед раскрытой вот уже добрых секунд сорок троллейбусной дверью.
Потерявший было вначале дар речи, парень внезапно встрепенулся и тотчас дал волю своим «продвинутым» чувствам. Самыми мягкими из адресованных интеллигенту Стручкову слов были следующие: «Дядя, протри глаза и отцепись от меня!» Поднялась целая волна возмущения в защиту штанов страдающего подростка; среди прочих криков можно было услышать и трогательное взвизгивание «мадам Грицацуевой»:
«Этот гражданин и мне всю дорогу мешал ехать!..»
Интеллигент Стручков, уже в дверях, как-то смутно прочувствовал, что вся эта порция людского гнева обращена в его сторону. Обернувшись назад, Ананий Кондратьевич столкнулся лицом с икривившейся прыщавой рожей подростка, обеими руками тщетно старавшегося извлечь правую интеллигентскую ногу из кармана своих роскошных шаровар.
Молодчина Стручков ничтоже сумняшеся просек патовую диспозицию в самый ее корень и молниеносно соединил усилия по спасению ноги своей с «продвинутыми» потугами. Ситуация разрешилась окончательно в считанные секунды — и вполне трагически для обоих: карман брюк разодрался по швам, и Ананий Кондратьевич по инерции вывалился из дверей, с размаху споткнулся о бордюр проезжей части и распластался ничком на тротуаре. Но и это было еще не все. Перед тем как повалиться навзничь, интеллигент Стручков совершенно нечаянно поддел ногой бутылку из треснувшего кармана — да так, что та, взмыв в воздух вслед за ним, с ним же рядом и приземлилась, разбившись об асфальт и обдав Анания Кондратьевича полулитром пивных брызг.
На бедного парня тяжело было смотреть: он не по годам смиренно и даже филоcофически поджал нижнюю губу да так и исчез за захлопнувшейся дверью отъезжающего троллейбуса.
Трагедия же Анания Кондратьевича не шла ни в какое сравнение с молодеческой. Как! Вернуться из командировки в Лондон таким постыдным и непостижимым образом! С ссадинами на руках, в потертой одежде и вдобавок с неизгладимой хмельной отдушкой! Да что на все это скажет Аграфена Ильинична, в эту минуту, должно быть, покойно дожидающаяся своего любимого Анания Кондратьевича (супруги обращались между собой по имени-отчеству и неизменно на «вы»)?
«Да это ужас какой-то! Подумает еще, что я изволил напиться с дороги по случаю возвращения! А, впрочем, что же это я так волнуюсь? Аграфена Ильинична, ангел мой, все поймет и рассудит, когда поведаю я ей все, как на духу. Да-да, именно что на духу! Правда — она ведь завсегда во стократ лучше сойдет».
Тем самым себя несколько успокоив, интеллигент Стручков совершенно справедливо прикинул, что негоже ему хоть секундой долее задерживаться в своем лежачем положении. Встав на ноги, Ананий Кондратьевич принялся было отряхиваться да поправляться, как вдруг в голове его как будто прострелило.
«Страница 56, раздел второй, глава третья – « Поведение в общественных местах »», — пробормотал себе под нос Ананий Кондратьевич, припомнив вычитанные в фамильной книге этикета правила, выученные им наизусть с младых ногтей.
В той своей части, которая пришла на ум господину Стручкову, книга рассказывала о недопустимости приведения себя в порядок в местаx общественного пользования, или, говоря попросту, не по-интеллигентски, — о недопустимости оправляться на людях.
«Но как тогда быть, когда приличный человек, как… как я, попал в подобное моему положение — пусть и в общественном месте, но при отсутствии, так сказать, посторонних лиц? Имею я право или нет?..» — смутился совсем Ананий Кондратьевич, силясь и не будучи в состоянии отыскать в голове своей подходящий случаю постулат. Фамильная книга, увы, таких двусмысленных ситуаций не касалась, что низвело этикетопослушного интеллигента Стручкова до грани отчаяния.
Неизвестно, как выкрутился бы в итоге господин Стручков, если бы на его счастье на пустынном до той поры проспекте не показалась девушка лет 19-ти, не больше, — и отметим к слову, что прехорошенькая. Сомнения Анания Кондратьевича были разрешены: теперь, «при посторонних» (пусть это и был всего один человек) на отряхивание и очистку налагалось самое строгое табу — вот где книжная наука вступала в свои полные права.
Обрадовавшись всей этой (между нами будь сказано) околесице, интеллигент Стручков решился незамедлительно отправиться прямиком домой — не стоять же ему было на месте в таком виде? Да и час, право, был уже не ранний; чего доброго, Аграфена Ильинична взволнуется! Но все планы Анания Кондратьевича — и уже в который раз за этот вечер! — свернули в какую-то другую сторону. Интеллигент Стручков все более пристально присматривался к приближавшейся ему навстречу «спасительнице» — и все менее и менее хотелось ему думать о чем-то еще. Сияющая красота прекрасной незнакомки повергла в тартарары всю книжную степенность нашего героя, который — о, ужас! — даже посмел обернуться вслед прошедшей, будто какой-то мальчишка!
В этой точке своего интеллигентского падения Ананий Кондратьевич вздрогнул и, словно развеяв незримые колдовские чары, вновь овладел собой. Мысленно терзая батогами свою съежившуюся совесть, интеллигент Стручков, однако же, не без удовольствия вспомнил о своем недавнем видении. Сразу же этого и устыдившись и ни разу более не обернувшись, аскет Стручков навострил-таки лыжи домой и пошел восвояси.
Торопиться как-то не хотелось. До дома оставалось не долее 10 минут пешим ходом, и Ананий Кондратьевич пожелал растянуть удовольствие от прогулки по тихим и пустынным улочкам, давно не виденным, но столь знакомым и уютным. Будет нелишним сказать, что в силу своей пустынности и обезлюденности улочки эти выигрывали еще более в глазах натерпевшегося и отнюдь не безупречного на вид господина Стручкова.
Но нет, ностальгическим порывам интеллигентской души не суждено было разыграться в этот вечер в полной мере. Совсем скоро Ананий Кондратьевич чуть не наскочил на вынырнувшего откуда-то из подворотни мужлана за сорок, с порядочно подвыпитым видом и измятым от оспы лицом. Этого субчика Ананию Кондратьевичу видеть раньше не доводилось, но он и не собирался особо терзаться по этому поводу. «Не знаем — вот и пройдем мимо,» — заметил про себя господин Стручков, но подгулявший субъект, кажется, уж не прочь был затеять и разговор. И точно: одновременно с самогонным запахом до Анания Кондратьевича дошли сказанные нарочито развязно слова:
— А что, любезнейший, не найдется ли у вас прикурить?
Для интеллигента Стручкова, табака ни разу в жизни не пробовавшего, ответ, казалось бы, был очевиден, но тут его заняло одно соображение, в котором он по неопытности своей был совсем не уверен: «прикурить» — это ведь не просьба дать сигарету, но всего лишь огоньку, если таковой имеется?
«Или не так?» — засомневался Ананий Кондратьевич.
Сомнения его подтверждались все более, поскольку ни в руках, ни в зубах у дяди не было не то что сигареты, но даже хоть бы и папироски какой али захудалого «бычка».
«Чего от меня в действительности хочет этот тип?» — напрягся пуще давешнего Ананий Кондратьевич, по-прежнему не произнося ни слова в ответ. Молчаливая напряженность нашего интеллигента постепенно начинала раздражать «типа», и следующая реплика незадавшегося диалога снова осталась за ним.
— Так чего же изволите молчать? Коли есть прикурить — так любезнейше прошу и кланяюсь в ноги, коли нет — так извольте тотчас ретироваться.
Интеллигент Стручков, которому ужас как не понравилось это «ретироваться», предпочел, тем не менее, вариант второй, смягчив его и как-то наскоро промолвив:
— Да, сударь, я, пожалуй, пойду, и вправду не будучи в силах вам помочь.
Слова эти завели «типа» еще больше, и тот, переходя на «ты», не захотел уж отпускать Анания Кондратьевича за просто так.
— «Сударь», «не будучи в силах помочь» — и откуда только слов таких набрался? Нету прикурить, елы-палы, — так и шел бы себе дальше, не задерживал честных людей. А то приглядывается, будто ищейка, а потом — нате вам: ничего-де, «сударь», нет, гол как сокол и «не в силах». Так «не в силах» — и нечего притворяться, голову мне морочить! Ишь ты, выискался! Видали мы таких, словастых-то!
Разговор принимал совсем уж бесперспективный для господина Стручкова оборот, — и тот, словно оправдываясь, поспешил заметить:
— Простите, если чем обидел. Вы в своем праве — я, впрочем, тоже. Предлагаю за сим разойтись своими дорогами.
— Ах, ты, каналья! Еще будешь мне указывать, куда идти?! «В своем праве» — лоску-то не слишком будет, по ваньке ли кафтан? Культурным прикидывается, а от самого так и тащит пивом!
При этих словах мужлан раздухарился окончательно и замахал своими громадными кулачищами, познакомиться с которыми интеллигенту Стручкову не приглянулось с первого же взгляда. Наступал решительный момент, и Ананий Кондратьевич всем своим интеллигентским нутром чувствовал необходимость резкой перемены тактики. И нашелся же наш герой, отдадим ему должное!
Вспомнилось ему, как в далеком, еще до знакомства с «фамильной книгой», детстве любили они с ребятами передразнивать на свой лад всегдашних «героев» больших дорог: проходимцев, пьянчуг и прочих прощелыг — используя, разумеется, соответствующие фигуры и обороты речи, не всегда приличные, но по младости лет столь желанные и даже необходимейшие. Однажды отец Анания Кондратьевича, застав своего сына за таким постыдным лицедейством, определил тому порядочного ремешка и в ближайшее впоследствии время познакомил с той самой досточтимой фамильной реликвией. С тех пор иными категориями, окромя сих фамильных, Ананию Кондратьевичу мыслить больше не доводилось. Но воспоминания о былом, слава Богу, из памяти не исчезли.
Итак, без заминки откопав в своем гладко выбритом хранилище серого вещества необходимую для самообороны информацию, Ананий Кондратьевич Стручков, интеллигент в четвертом поколении, предстал совсем другим человеком. Следующая фраза и, главное, та суррогатно-блатная манера, которой она была произнесена, перевернули ход дискурса с ног на самое темечко.
— Слушай, кореш, я готов, конечно, все тебе по-свойски спустить, но оскорбления, учти, не потерплю. Хотел я с тобой не как с шавкой балакать, а как с нормальным, порядочным человеком. Но, видать, нельзя с нашим братом нормальным-то прикинуться — сразу в злость да за кулаки. Эх, Расея!.. — не зная чего и прибавить, интеллигент Стручков решил взять жестом и, с чрезвычайно расстроенным видом, позерски махнул рукой. И — ничего, сгодилось и это.
Перемена, случившаяся в «кореше» Анания Кондратьевича, была просто невообразимой. Тот спрятал кулаки, переменился в лице и заговорил не то что по-иному, а так-таки и заблеял!
— Так ты б сразу, брат, дал знать, что из наших да добродетельных будешь, а то я вон как, обознавшись, на тебя понаехал… аж неловко.
Но безжалостный интеллигент Стручков решил уж про себя развить атаку до конца, чтоб было наверняка:
— Нет, брат, я хочу, чтобы ты меня всегда и по-хорошему мог понимать, а не только когда по-нашенски трепаться начинаю. А тебе все — лишь бы разжевали да в рот положили! Да толку от этого никакого, только дух ослабляет. В общем, учись, учись распознавать своих в любой ситуации и под любой личиной. Понял меня?! — гаркнул что было силы интеллигент Стручков, чувствуя, что хрипнет и больше не в силах продолжать свой спич на такой щекотливой ноте. Но цели он, очевидно, достиг сверх ожидаемой, чем и не преминул слегка пощекотать свое уязвленное честолюбие.
Пристыженный и вконец изничтожившийся «кореш» разомлел окончательно, чему виной, среди прочего, было и принятое намедни на грудь.
— Эх, люблю я тебя, как родного брата, после такого наиблагороднейшего поступка. На таких, как ты, и держится вся наша… э-э-э… корпорация — а больше ведь и не на ком!.. Да далеко ли ты отседова живешь?
— Да нет, совсем недалёко, — не пожелал уточнять Ананий Кондратьевич.
— Ну, ладно, бывай, еще раз спасибо тебе на добром деле. А, вот еще что. Ты… это, заходи ко мне, коли время выберешь. Я тебе всегда рад буду.
И с последними словами «корефан» протянул оторопевшему в свой черед господину Стручкову свою визитную карточку, чего тот мог ожидать менее всего на свете.
Растроганно стиснув в своих объятиях онемевшее интеллигентское тело, «кореш» разве что не поцеловал своего нового «брата», утер выступившую скупую слезу и, не произнеся более ни слова, побрел прочь.
Ананий Кондратьевич, переставший что-либо понимать, во второй раз за вечер взглянул на брегет: тот мерно отстукивал последние минутки уходящего седьмого часа. Припомнив, что в последний раз смотрел время в шесть часов вечера, господин Стручков усмехнулся, рассудив, что происшествий последних шестидесяти минут, да и то неполных, хватило бы, возможно, на всю его оставшуюся интеллигентскую жизнь.
Но и сейчас покоя ему было не видать. Машинально бросив взгляд на оставленную «корешем» визитку, Ананий Кондратьевич прочел в первых двух строках совсем уж невероятное:
Костыльков Сколиоз Осанович,
подполковник МВД
…
Анания Кондратьевича бросило в холодный пот.
— Черт-те знает что, а не страна! — не без умиления и не без какой-то неизъяснимой гордости вымолвил интеллигент Стручков.
Мысли его, однако, столь же быстро вернулись в привычную, заезженную интеллигентскую колею:
— И что только подумает на все это Аграфена Ильинична! А ведь придется, придется ей все рассказать! Все, все без остатка!..
Март 2005 г.