НЕКТО ПО ФАМИЛИИ МЕНДЕЛЬСОН

Мы с вами не будем проводить исследование, почему многие благоглупости, присущие евреям, связывают с польским городом Хелмом.
«Хелмер хохем» — говорят хасидские мудрецы. При том, в слово «мудрец» вкладывается большущая порция иронии. Лично я бы осмелился перевести эти слова так: тоже мне, ха-ха и ещё три раза ха-ха, мудрец!
Почему из Хелма? А я, извините-подвиньтесь, почём знаю! Знаю только, ещё — относительно древние пейсатые евреи утверждали на полном серьёзе, что несколько веков до них, наш земной шарик облетал Ангел и в руках, — ага, значит, кроме крыльев, Господь Б-г и руки ему приделал! — и в руках было по мешку. В одном из мешков находилась вся мудрость мира, — этот мешок Ангел держал в левой руке, ближе к сердцу, в другом — глупость, собранная со всего света.
По моим размышлениям, мешок, набитый глупостью, был намного вместительней, чем другой — с мудростью.
Скажем так, по современному, если глупость на земных весах тянула, примерно, на две тонны, то мудрости было не больше двух-трёх килограммов — мудрости во все времена не хватало!
Но это личное моё предположение и вы вправе, — глядя на себя в зеркало, — с ним не согласиться. Перефразируя фразу братьев Жемчуниковых и, примкнувшего к ним Алексея Константиновича Толстого, замечу: изучая историю — нельзя не удивляться!
Так вот, тот Ангел, — ещё тот ангел! — пролетая над Хелмом, выпустил , из руки, — той, что подальше от сердца! — мешок с набором всех глупостей мира, и содержимое мешка высыпалось на голвы хелмцев.
Уж не хелмцы ли подкинули россиянам выражение: «Ударенный пыльным мешком из-за угла?» В смысле — шлемазл.
Конечно, Ангел, оправдываясь перед Господом Б-гом, пытался сослаться на объективные причины: дескать, поднялся такой ураган, что он просто не смог удержать один из мешков.
— А — второй? — грозно спросил Бог.
— Второй я выпустил над морем-океаном… Ну, кой-что и на сушу попало, хотя и в малолюдные места — ураган был такой силы, такой мощи, что я…
Ураган так ураган! Не мог удержать, значит не мог! Если ему сам Господь Бог поверил, то я лично не могу сомневаться в честности Ангела…
И вот сегодня, когда я говорю «мудрец из Хелма», то он он вовсе не обязательно должен быть родом из славного польского городка, «мудрец» может оказаться родом из Севастополя, откуда я приехал в Израиль, или из Одессы, где я родился, а то из самого Нацерет-Иллита, где живёт мой друг и единомышленник Марк Азов, в своё время, достаточно много поработавший на Аркадия Райкина.
Евреи — такой уж народ, который, как никто другой — не мною подмечено! — может посмеяться над собою. И эта национальная особенность, помогает удержаться на крутых виражах истории. Истории, которая во все времена была неблагодарной к нашей нации.
А вот ещё одна история, которую рассказал мне хелмер-хохем, то есть, один чудак-человек из-под Бердичева…
Еврей не умел плавать и стал тонуть.»Помогите! Спасите!» — стал он кричать во всю мощь своих лёгких.
Услыхал те крики городовой — раз «городовой», то сами понимаете, произошло это не сегодня и даже не вчера, произошло это при царе-императоре! — так вот, прибежал городовой на шум и увидел: тонет Мойша.
Городовой вздохнул облегченно:
— Нехай себе тонет жидок!
Понял тогда тонущий, что не следует ему ждать милостей от природы, и, выплюнув воду из-зо рта, завопил:
— Долой царя-живоглота и всю его полицейскую рать!
Городовой понял, что «абрам» и на этот раз его перехитрил, — «ну что за народ такой! Молча утонуть не может!» — надо спасать и спасать немедленно. Вон сколько праздношатающихся собралось на берегу, — обязательно «накапают», что еврей на самого царя словом покушался, а чин при исполнении мер никаких не принял!
Бросился городовой в воду, вытащил утопающего и … посадил его в кутузку. То бишь, — в тюрьму.
Не знаю, чего не знаю, того не знаю, были ли те, рассказанные мною хасидские байки или не были, но то, что я сейчас собираюсь рассказать, было, было, было…
Я уже печатно рассказывал, что в те далёкие времена, ставшие для моих детей и внуков седой историей, я жил в ссыльном городе. С отцом, матерью и младшей сестрою Валей, которая живёт сейчас в Тират-Кармеле. Собственно говоря, это был не город, а маленький посёлочек Сегежа, что находился в Карело-Финской ССР.
А если быть совсем точным, то и не посёлок это был, а огромная строительная площадка, на которой трудились уголовники и «враги народа», — строился будущий гигант социндустрии, целлюлозно-бумажный комбинат имени товарища Сталина Иосифа Виссарионовича.
На этой стройплощадке трудился и мой отец, один из «врагов народа», но разговор сейчас не о нём…
Случилось это на одной из строительных площадок Сегежского бумкобината, на так называемой «бирже балансов и дров». Один зек из «врагов народа» Семён Мендельсон замерзал.
Я знал его, он был приятелем моего отца, и, когда его расконвоировали ненадолго, приходил к нам домой…
Сегодня, когда я выстукиваю на старенькой пишмашинке эти строки, во всём мире отмечается двухсотлетие Александра Пушкина, но впервые «это весёлое имя Пушкин» я услышал из уст Семёна Мендельсона. Он говорил моему отцу:
— Слышь, Лёнька, ты знаешь, о чём я себе сейчас подумал. Не Ленин виновник всех наших бед, не Сталин, не Ежов, а — Пушкин!
— Совсем сбрендил, Сёмка!
«Сёмка- поэт» как его называли зеки, был парадоксальным человеком. Это он сочинил куплетик, который потом получил широкое распространение:

Когда Ленин умирал, —
Сталину наказывал:
— Хлеб по карточкам давай! —
Мяса не показывай!

Или:

Есть в колхозе птицеферма
И другая строится!
А колхозник видит яйца,
Когда в бане моется!

И ещё много чего написал Сёма Мендельсон. За его весёлый нрав, его не только политические, но и уголовники уважали, — он же на волю за них письма писал! В стихах! Сентиментальный народ — уголовники…
— Причём здесь Пушкин, Сёма!?
— Э-э, не скажи! Это он первым выдвинул лозунг для всех нквэдэшников: «Души прекрасные порывы!».. Вот нас и душат…
И этот Семён Мендельсон замерзал на моих глазах.
Температура воздуха в те дикие и неправедные февральские дни 1938 года была зверской. Мендельсон замерзал не фигурально, а в самом прямом значении этого слова: его отмороженные пальцы на руках можно было запросто отломать. Не дай Мендельсону глотнуть спиртяжки, не разотри Мендельсона шерстяной тряпкой, да не оттащи его в тёплое помещение, — именно «оттащи», передвигать ногами он уже не мог, — кранты человеку!
И Мендельсон, — я запомнил его фамилию, одну из сотен несчастных еврейских зеков только потому, что часто слышал из радиотарелки, да и сейчас слышу из современной радиоаппаратуры:

«Марш Мендельсона! Марш Мендельсона!»

И замерзающий Мендельсон вдруг хриплым, прокуренным, простуженным, но достаточно громким, чтобы быть услышанным, голосом закричал:
— Смерть фашисту Йоське Сталину! Йоське-собаке собачья смерть!
Отошли в сторону зеки, и уголовные, и политические: в свидетели бы не попасть! За такие слова, — вышка! Высшая мера наказания — расстрел! И свидетелям, слышавшим эти слова — рассстрел!
Один из зеков прошептал:
— В трюм попасть хочет — так называли карцер! — в тепло!..
Подбежал охранник — между прочим, охранников, как и в царские времена, заключённые называли городовыми! — засмеялся в лицо замерзающему человеку:
— А ты — хитрющий, жидок! Трюмануться захотел!? В карцер мы тебя не посадим, замерзай, жидовское племя!..
Замёрз Семён Мендельсон. И я, наверное, один сегодня знаю, где находится его могила. Номерная могила. Без имени и фамилии. Тем более, отчества.
И сегодня, когда я слышу по радиоприёмнику: «Марш Мендельсона! Марш Мендельсона!», я тотчас его выключаю.
+++
Отрывок из рецензии на роман-признание Михаила Лезинского, вышедшего в иерусалимском издательстве «S-PRESS» В 2000 ГОДУ «ЕСЛИ Б ИЗ МЕНЯ НЕ ВЫШЕЛ ПИСАТЕЛЬ — СТАЛ БЫ УГОЛОВНИКОМ»
+++
Человек, согласно талмудической традиции, — это целый мир. Наш современник, израильский философ Эфраим Урбах, в связи с этим подчёркивает, что спасающий человека спасает целый мир, а убивающий — убивает целый мир.
Отвергнув религиозные догматы как опиум для народа, большевисткая клика обесценила человеческую жизнь и сделала смерть обычным явлением, в том числе и насильственную смерть.
Отсюда все советские герои были обычные великомученники и страстотерпцы, положившие живот свой…Одни закладывали отцов своих и гибли от рук несознательных мстителей, другие закрывали плотью своей амбразуру. Третьи радостно всовывали выи в петлю, славя при этом вождя народов.
А сколько безымянных жертв было принесено на красный алтарь всепожирающего большевистского Молоха.
Сёма Мендельсон, один из персонажей романа Михаила Лезинского… замёрз в Сегежлаге. И одна была у него предсмертная мечта — попасть в карцер и отогреться. Но не дала бдительная охрана хитрому «жидку» и этой радости — так он и замёрз.
Мы привыкли к рассказам о тысячах смертей в большевистских концлагерях. Но все эти чудовищные «массовки» состоят из таких эпизодов, как этот, описанный в одной из глав романа.
«Вынес достаточно русский народ», — стонал поэт-рыдалец Х!Х века. Да и в ХХ веке тоже. И с ним хавал полной мерой чашу страдания Сёма Мендельсон и сотни тысяч его соплеменников, замерзая в сталинских лагерях и заживо сгорая — в гитлеровских.
Кто не твёрд в советской истории, пусть прочитает роман-документ Михаила Лезинского.

Мордехай Изаксон. ( Газета «Новости Севера и Шарона» , 3.08 — 9.08. 2000 года.)
+++

Здесь должны были быть стихи, песни, куплеты Семёна Мендельсона, но автор этого невыдуманного рассказа, то бишь я, Михаил Лезинский, больше ничего не запомнил — поэтическое творчество Семёна Мендельсона превратилось в народное. И если кто-нибудь найдёт в изданном или в самиздате стихи, под которыми будет стоять подпись «Семён Мендельсон» пусть пришлёт их мне — нет у меня лишних денег, но их я издам за свой счёт или размещу в интернете рядом вот с этим невыдуманным рассказом.
Думаю, Семён Мендельсон, твои современные коллеги потеснятся и найдут тебе-вам достойное место.