Февраль. Достать чернил и плакать.
Пастернак
1
О, что-то есть в печальных февралях,
В которых блещет слово Пастернака!
Тонуть в тоске – в снегу святых бумаг
И как по писанному, в Вечность тихо плакать.
О, что-то есть раздольное в тоске!
О, что-то есть изящное в испуге
Последних дней зимы. Рука в пуке.
Друг друга гладят собственные руки.
2
Поставить диск? Рассыпать сжатый том
На веерные умные страницы?
Так оставляют юность на потом,
Чтоб не было надежды возвратиться
В глубокие навеки феврали.
С любовью мазохистскою к разлукам
Мы пишем к цифрам лет – нули, нули,
От радости отделавшись испугом,
От мудрости отгородясь умом,
От поисков себя – скупым комфортом.
Достать чернил – а вдруг в себе самом
Откроешь незнакомого кого-то,
Кто ближе Богу, кто тебя зовет
Сквозь лирику и мистику пророчеств
Свершить безумства искренний полет,
Над Вечностью бумаг сосредоточась…
***
1
Достань чернил – заблещет Пастернак,
явив слезы кристальную беспечность.
А мне тонуть средь пачканых бумаг
и, как по-писаному, тихо писать в вечность.
И что-то отражается в горшке
изящно и таинственно, как боги.
А главное – представь! – рука в пуке,
друг друга гладят собственные ноги…
2
Сосредоточась над горой бумаг,
обмахиваться веером харизмы,
чтоб в феврале кустился пастернак
в мичуринском припадке мазохизма.
И, мудрость переждавши за углом,
искать еще чего-то?! — Неохота…
Глянь в зеркало – откроешь за стеклом
в себе еще какого-то кого-то,
кто ближе к Богу – пусть на пол-плевка,
но вот уже, как попугай пророчит,
и, вроде бы начав издалека,
башку вконец, зараза, заморочит.
Достать чернил … Пусть Пастернак умрет
От зависти, не дописав полстрочки …
А я строчу, как строчит пулемет …
А я – страницы веером! И – точка!
