ПИАНИНО

Евгения считала себя некрасивой и оттого неудачливой в жизни. Ей было уже за тридцать, она была близорука и носила очки, была несколько полновата и не умела модно одеваться, боялась людей и не знала, как вести себя в большой компании. Работала Евгения в городской библиотеке. Работа среди книг нравилась ей своей несуетливостью, тихой сосредоточенностью, нравилась ей особая, библиотечная тишина, вежливая, почти изысканная манера обращения с читателями, негромкие, берегущие тишину, голоса, так что, когда она выходила на улицу, то словно попадала на другую планету, где все разом оглушало и ошеломляло ее – пронзительные, резкие голоса людей, рев моторов, толкотня, непонятное, всеобщее стремление всех куда-то. Она видела возбужденные, неприветливые лица и ей не верилось, что это — те же самые сегодняшние читатели, вежливые, хорошо воспитанные люди. Теперь все эти люди куда-то спешили, толкались, громко разговаривали, а эта неприятная, пошлая манера пить пиво из бутылок прямо на улице! Все вместе это пугало Евгению и, стараясь быть как можно более незаметной в толпе, она покупала в магазине продукты и шла домой, закрывала дверь и вновь попадала в тишину и прохладное одиночество своей квартиры и первые минуты бегства из мира людей испытывала ощущение настоящего блаженства…
Окружающие считали Евгению синим чулком, и она сама считала себя синим чулком с своею фигурой, очками, походкой, манерою одеваться и диковатой особенностью вести себя недотрогой в обществе людей. Она знала, что ведёт себя как недотрога, и знала, что быть недотрогой глупо и даже некрасиво, и осуждала себя за это, однако изменить себя не могла. В жизни она знала лишь свою библиотеку и дома тоже сидела одна, и только читала книжки. Были у нее друзья, но жили они далеко, в других городах, и еще была хорошая соседка, Валерия Игнатьевна, одинокая добрая старушка, которая заходила просто так, поговорить о каких-нибудь последних событиях, или приносила Евгении что-нибудь вкусное, изделие своих рук.
Однако, несмотря на то, что всё было так, и, несмотря на то, что имя своё Евгения считала нелепым, и очки не шли ей, и даже походка у неё была птичья, всё же втайне она гордилась всем этим и жалела себя одновременно за это. Хотя ей рано было приходить в отчаяние по поводу своего возраста, и хотя она знала, что всё ещё впереди, однако прожитых лет всё же было достаточно для того, чтобы привыкнуть к теперешнему своему положению и не желать чего-то такого, о чем она не имела иного, кроме как книжного, представления. Но если бы завтра случилось что-то, волнующее и таинственное, что-то, что повернуло бы ее жизнь, она была бы готова на это, ведь не зря же при мысли об этом у нее всякий раз сладко сжималось сердце…
Устроившись в кресле так, чтобы тело заныло от ощущения отступающей усталости, она включила телевизор. Ящик показал ярко оформленную телевизионную студию и спорящих о чём-то людей. Евгения хотела вникнуть в суть спора, но в это время в дверь позвонили. Пришла Валерия Игнатьевна и принесла банку приготовленного по собственному рецепту кваса.
— Вы знаете, Женечка, — сказала Валерия Игнатьевна, — Здравствуйте… Сегодня весь день был прямой репортаж по телевизору с президентом, вы не смотрели?
— Здравствуйте, Валерия Игнатьевна, — сказала Евгения, — Не смотрела. Да вы проходите….
— Нет-нет, спасибо, — ответила Валерия Игнатьевна, — Я на минутку, Маруся будет нервничать…
— Спасибо…
— Так я о президенте…
— Да-да!
— Если б вы слышали, какие вопросы задавали люди!… Уму непостижимо!
— Правда?
— Просто чудаки какие-то… Представьте себе, снова спрашивали про собак!
— Про каких собак? — не поняла Евгения.
— Ну, про собак президента, про этих, …дромадеров.
— А!
— Больше спрашивать не о чем, правда?
— Действительно, смешно… Валерия Игнатьевна, спасибо, но вы себе квасу не оставили. Это много…
— Пейте, пейте, Женечка, на здоровье, оставила, не беспокойтесь… А вы Погром-два смотрите?
— Нет.
— Это просто кошмар! — сказала Валерия Игнатьевна — Прохода просто нет от этой передачи. Я-то и смотреть не хочу, но поди ж ты — каждые пять минут — тут как тут они со своей рекламой, хочешь не хочешь, смотри! Куча бездельников на глазах у всей страны занимаются стыдно сказать чем! Откуда только набрали таких бессовестных людей, ума не приложу! Любовь там у них, видите ли! Это значит, Маша ушла к Паше, Паша ушёл к Наташе, Маша поссорилась с Сашей, а Боря куда-то там выгнал Олю, Оля пошла к Коле, но Коле надоела Оля и он ушёл к Поле и так далее… Проще говоря, откровенный разврат! Просто разврат, другого слова не найду… Вечно какие-то ссоры, ругаются, кричат, или бубнят не разбери что, будто каша во рту: «Дыр, быр, тыр»… И это какой же пример молодёжи! Оказывается, в жизни ничего не нужно делать, кроме как только, простите, жрать, спать, да развратничать сколько душа пожелает… Хотела письмо написать президенту, да как вспомнила про дромадеров… Прямо и не знаю теперь, что делать…
— Ничего, Валерия Игнатьевна, — сказала Евгения, — Когда-нибудь эта передача закончится, и все о ней забудут.
— Так в том-то и беда, что не закончится! — воскликнула Валерия Игнатьевна, — То есть, этот-то Погром, может, и закончится, так начнётся другой, а то ещё похлеще что-нибудь выдумают! В том-то и беда… Нет уж, раз они взялись за дело, так теперь не успокоятся, покуда у всего народа мозги набекрень не свернут!
Евгения вздохнула
— Ладно, — сказала Валерия Игнатьевна, — Что толку говорить. Совсем утомила я вас, Женечка, своими рассказами… Вон, и Маруся уже беспокоится.
Из-за двери Валерии Игнатьевны давно уже слышалось настойчивое мяуканье.
— Вовсе не утомили, Валерия Игнатьевна, — сказала Евгения. – Вы всё правильно говорите.
— Нет, пойду. А квас, кажется, получился… Иду, иду! – прокричала Валерия Игнатьевна навстречу кошачьему зову. – До свидания, Женечка…
— До свидания, Валерия Игнатьевна, спасибо вам.
Евгения закрыла двери, поставила банку с квасом на стол и вернулась к телевизору. В двери снова позвонили. Евгения подошла.
На пороге стоял молодой человек, в серого цвета костюме, очень опрятно, даже как-то подчеркнуто опрятно одетый, на лице его сияла вежливая улыбка, в руках он держал небольшой чемоданчик. Не переставая улыбаться, он вежливо поздоровался, и Евгения ответила ему «Здравствуйте» и подумала, что молодой человек заговорит сейчас о выборах, хотя не знала, будут ли вообще какие выборы, или нет.
— Я занимаюсь настройкой фортепиано, — сказал молодой человек.
Евгения растерялась и сказала:
— Проходите.
— Да нет, — сказал настройщик. Я к соседям вашим. Вызывали, а дома нет никого.
— А! — сказала Евгения. — Понятно. Вы всё равно, проходите. Скоро придут, раз вызывали…
Настройщик переступил порог.
В соседней квартире жила молодая семья, Марина и Роберт с сыном Олегом. Марина, того же возраста что и Евгения, преподавала когда-то уроки музыки, а потом бросила, и вот, спустя много лет, решила, по-видимому, обучить сына игре, а может, возвратиться к прежней своей профессии.
— Спасибо, — сказал незнакомец, — У вас есть фортепиано?
— Д-да… Пианино.
— Замечательно. Ему не помешает настройка?
— Вообще-то…
— Я и так вас обеспокоил, так хоть какая от меня польза будет.
— Спасибо… — растерялась Евгения.
— Шевцов Григорий Николаевич…
— …?
— Меня зовут – Григорий.
— Ах, да, простите… Евгения… Проходите. Как-то всё это странно… Вообще-то я давно мечтала настроить инструмент, даже смешно, что так вышло. Я не знала, как найти мастера, да и лень, знаете ли, работа… Как раз собралась обучиться играть… Я не умею… Простите… Самоучитель купила, вот, думаю, возьмусь. Нет, планы скромные –для души играть, и больше не надо. Мечта. …Как смешно… Проходите… «Господи, что ж я так много говорю!» – подумала про себя Евгения.
Они прошли в комнату, Евгения выключила телевизор, подошла к пианино и принялась снимать с него книги.
— Вот, — сказала она, покончив с делом, — Готово.
Григорий присел перед пианино, положил руки на клавиши и спросил:
— Что вам сыграть?
— Сыграть?… Разве… Тогда… Если… Шопена…если можно…
— С удовольствием…
Григорий помедлил несколько мгновений, затем кивнул головой, словно соглашаясь с собою, и заиграл. Он исполнил подряд несколько ноктюрнов, затем Балладу фа минор… Евгения слушала, замерев. «Да разве же можно так играть, — думала она, — Какое же это счастье… Мне никогда не научиться играть. Но как это здорово – уметь играть!»
Окончив, Григорий сыграл какие-то длинные гаммы, прошелся по всей клавиатуре, затем сказал, что инструмент в отличном состоянии, «…только подправить кое-что чуть-чуть.»
Он достал из своего чемоданчика камертон, какие-то особенные инструменты, разложил их перед собой и принялся за работу. Евгения смотрела первое время молча, затем не выдержала и сказала:
— Вы хорошо играете…
— А! – отозвался Григорий…
— Учились?
— Да, немного.
Было заметно, что он немного волнуется, возбужденный, видимо, собственной игрой. Евгения смотрела на него и не знала, о чем ещё спросить, как вдруг осознала, что собственные её мысли приняли тот естественный для одинокой, незамужней женщины поворот, когда на молодого человека, внезапное появление которого можно было легко и естественно истолковать явлением судьбы, начинают возлагать какие-то неопределенно-туманные надежды и в голове начинают выстраиваться различные фантастические сюжеты и, в общем, становится все ясно… Осознав это, она испугалась и почувствовала себя виноватою в чем-то, и, чтобы скрыть свое смущение, сказала, что поставит чайник, и ушла на кухню.
Поставив чайник на плиту, Евгения, почувствовав себя сильно усталой, присела перед столом. В комнате Григорий настраивал пианино, а она все не решалась вернуться. По-видимому, прошло много времени, но она всё сидела, пока, наконец, в гостиной стало тихо и, спустя еще какое-то время, на кухню заглянул Григорий.
— Ну вот, — сказал он, — Всё в порядке. Инструмент у вас в хорошем состоянии.
— А! – отозвалась Евгения и встала, — Я налью чаю?
— Нет-нет, спасибо, — сказал Григорий, — Мне пора. Спасибо…
— Вы курите? – спросила Евгения.
— Да.
…Они молча курили, не глядя друг на друга. Потом Григорий встал.
— Должно быть, соседи ваши пришли…
— Надо посмотреть
— Дверью хлопнули… Было слышно…
— А!…
— Спасибо вам.
— Вам спасибо.
— До свидания.
— …До свидания…
На пороге Евгения сказала:
— Заходите…
— Да, да, — ответил Григорий, — Хорошо. Спасибо вам.
И ушел.
«Я даже не сказала ему, что работаю в библиотеке» — подумала Евгения.