Я сегодня после стрижки и окраски
неожиданно сияю медным блеском,
я не в Ницце, не в Неваде, не в Небраске –
убегаю под Уфою перелеском

от жары, от суматохи, от печалей
(но для девочки единой – на возврате),
мой мобильник бегемоты затоптали,
и туда ему дорога, он же дятел.

Я дичаю, но не слишком откровенно,
ни зверей, ни человеков не пугая,
только стряхиваю лихо, пыль и пену
с мягкой шкурки, вся какая-то другая.

Наши кручи поросли густейшим лесом, —
кто покруче, тот канает на Канары,
я давным-давно уже не поэтесса –
не стихи пишу, а просто тары-бары,

и давным-давно ничья, но не потеря,
потому что не растрачены запасы,
я – хомячка, в мире нет надёжней зверя —
накопителя тепла и биомассы.

Я сегодня после стрижки и окраски
неожиданно сияю медным блеском,
я не в Ницце, не в Неваде, не в Небраске –
убегаю под Уфою перелеском

от жары, от суматохи, от печалей
(но для девочки единой – на возврате),
мой мобильник бегемоты затоптали,
и туда ему дорога, он же дятел.

Я дичаю, но не слишком откровенно,
ни зверей, ни человеков не пугая,
только стряхиваю лихо, пыль и пену
с мягкой шкурки, вся какая-то другая.

Наши кручи поросли густейшим лесом, —
кто покруче, тот канает на Канары,
я давным-давно уже не поэтесса –
не стихи пишу, а просто тары-бары,

и давным-давно ничья, но не потеря,
потому что не растрачены запасы,
я – хомячка, в мире нет надёжней зверя —
накопителя тепла и биомассы.