1. Это не имело отношения к любви. А может имело. Кто его знает. Ему неловко было ни с кем об этом говорить. Но он подошел к той черте своей жизни, когда один только вид практически любой молодой женщины его доводил до исступления. Желание в его теле тлело постоянно. Кровь вскипала мгновенно от неосторожного взгляда или соприкосновения. Разум заволакивал розоватый туман. Ничего кроме нее не хотелось ни слышать ни видеть. И если бы не приличие и закон, которые он для своей же безопасности обязан был соблюдать, то спаривался бы он со всеми и повсюду, как распоследний пес. К любви это, пожалуй, никакого отношения не имело.
Прошли времена, когда его волновала женщина в белом – мистически неприступная, пугающе холодная. Теперь иные страсти клокотали в его нутре. За то, чтобы соприкоснуться голыми плечами с прохожей, и, если повезет, провести ладонью по ее заду – он готов был пойти на многое. И, к его удивлению, ни одна из всех облапанных им женщин и девиц так ни разу никак не возмутилась – даже не вскрикнула от неожиданности. И не мог он понять – отого ли, что все это им самим было нужно, или потому, что все это с ними проделывал зрелый кобелище, а потому рта лучше было не открывать.
Не было это никакой любовью. Да какая к чертям любовь. Женщина будила в нем чисто плотское вожделение. И в большинстве случаев оно загоралось взаимно. Передавалась искорка от него к ней по какой-то ниточке, незримому нерву. И, наверное, именно потому никто до сих пор не огрел его сумочкой в метро или маршрутном такси.
Себе он уже отдавал отчет в том, что жил он теперь совсем в другом мире, нежели лет пять назад. Это был мир взрослого мужчины, где всякое движение плоти и мысли исполнено было сексуального значения, и где на всем делался со временем все толще налет грубоватой чувственности, отдающей порой душком дешевого развратца. И он словно бездомный кобель трусил за приглянувшейся ему сукой без особой надежды на удовлетворение желанья, каждую минуту готовый к отпору с ее стороны. Не убыстряя шагов, он обгонял ее, невзначай тиранувшись о ее соблазнительное бедро и чиркнув ладонью по открытой талии. И то, что женщина продолжала молчать и двигаться своей дорогой, проглотив волну прилившего возмущения, была для него наградой за преследование. Но были и такие, которым было по вкусу такое обращение. Они сами обходили его, забегали в толпе то с одной стороны, то с другой, впутывая в игру, от которой замирало сердце и стыла в жилах кровь…
2. На промежуточной станции метро было тихо и спокойно. Я был единственным, кто ожидал поезда. Горячий вечерний воздух проносился над выложенной гранитом площадкой, принося с собой ночных бабочек и богомолов и еще каких-то крохотных жуков. Мерно стучал эскалатор, не вынося на перрон ни одного пассажира. Электронное пано медленно отсвечивало минуты, натертые каменные плиты горели оранжевым и дневного света огнями, а поезд не шел. И было мне странно, что вся эта огромная электрическая машина была запущена ради меня одного. За маленькую пятидесятидрамовую желтоватую монетку, в узор которой въелась чернота от чужих пальцев. Я стремился в маленькую пустую квартиру с крохотным письменным столом, где не ждало меня ни единой души. Потом от неяркого света заблестели рельсы, побежали по бетонным шпалам тени, и вместе с выдохом уставшего поезда я вошел в пустой вагон. И вновь мне стало удивительно, что никого нет в вагоне, что все это ради меня одного. Я сел на порезанную широкую скамью около никелированных поручней. Но нет – я был не один…
Напротив сидела женщина, красивая молодая. Белое платье оттеняло загорелые руки и икры. Черные брови вразлет. Черные длинные волосы. Алые губы. Нога закинута на ногу. Поезд тронулся, оставляя за собой позеленелый мрамор и гранит промежуточной станции. Окно за ней окрасилось в черный цвет, с пробегающей изредка полосой сигнальных огней. И женщина напротив показалась до ужаса знакомой. Хотелось сказать ей что-то очень хорошее, выговаривая слова в такт мерному колыханию вагона. Она меня волновала. Особенно вырез на груди, обрамленный тонкой полоской незагорелой кожи. Казалось, будто я знаю ее целую вечность. Что стоит только с ней заговорить, и я узнаю, что она для меня значит – кем она была для меня в то время, куда не в силах заглянуть память. Я не мог от нее оторвать взгляда. Казалось, стоит закричать, кинуться к ее ногам, зарыться в белые полы ее платья, и откроется что-то – какая-то ужасная тайна, знание которой будет для меня настоящим благом… А потом… А потом бы долго смотреть, не насыщаясь, в ее черные глаза и мечтать о смерти…
Когда мы выходили из вагона метро, то я с удивлением обнаружил, что был там еще какой-то тип, увязавшийся было за нами.
3. Она сразу привлекла его внимание. Смазливая, простоволосая, с просвечивающим под белым платьем исподним бельем. Он прошел мимо, невзначай задев внешней стороной ладони ее горячего загорелого плеча. Она никак не отреагировала. Он уселся на скамью напротив. И тут она бросила на него такой взгляд, от которого все его существо содрогнулось тяжелой волной желанья. Всем телом он щутил, что на этот раз шанс у него есть. Ему захотелось просто подойти к ней, взять под локоть и поволочь в какой-нибудь темный угол, где им никто не стал бы мешать…
Но что-то в облике ее его насторожило. На пальчике у нее поблескивало колечко. И не понять – обручальное оно или простое. И было не разобрать из какого металла оно. Из серебра ли – из золота. То ему начинало казаться, что на кольце был еще и камешек, горящий недобрым зеленым огоньком. То огонек этот ему казался с синеватым отсветом бриллианта. И обстоятельство это ему показалось почему-то настолько странным и важным, что даже неодолимая тугая волна страсти к этой женщине не смогла заглушить полностью тревожного чувства. К тому же на одной скамье с ним сидел глуповатого вида человек в дорогом костюме, который не отрывал от нее взгляда. Но она его вроде не замечала.
На миг ему захотелось отказаться от затеянной игры, волна душевной слабости подкатила к горлу. Но ее призывные взгляды вновь и вновь ободряли его, пока он не решил рискнуть.
Эскалатор выплюнул их всех троих в ночной город.
4. Вокруг я почти ничего не замечал. Все мое внимание было приковано к женщине из метро. На ее белое платье ложились желтые блики люминисцентных ламп ночного освещения и синие и красные от витрин баров и магазинов. Она довольно быстро шла по оживленной и хорошо знакомой мне улице, где не смотря на поздний час не прекращалась торговля. Навстречу попалась довольно большая группа молодых мужчин. Про себя я отметил выражения их лиц и успех, какой она у них имела. Один из них вдруг склонился перед ней в шуточном поклоне, а потом одобрительно ей вслед присвистнул. Последовал многоголосый смех. Она даже не оглянулась. Легкий ветерок колыхал ее черные волосы. Желанное тело содрогалось под белой тканью. Я ничего кроме нее не замечал, хотя краем сознания видел на себе похотливые взгляды проституток в подъездах и проемах между домами, около них своры юнцов, распустивших слюни. Чувствовал я и полупьяное дыхание за спиной того странного забулдыги из метро. Но игры я не прерывал. Завороженный я шел за женщиной, в которой, как мне казалось, скрыта какая-то тайна. Тайна вселенной. Стоило протянуть к ней руку, и стала бы ясна природа силы, приводящей в движение весь этот сложный механизм вселенной и мирозданья. Наверху горели вечные звезды. Внизу на грязном асфальте судорожно бились человеческие страсти и тени…
А я все шел за ней, с трудом осознавая, что она уже целует меня в сухие губы, и чувствуя приближение развязки.
5. Он шел по мало знакомой, плохо освещенной улочке за этой парочкой. Аромат духов порывами доносился от идущей впереди женщины. И вел он его также, как ведет кобеля за сукой запах кровавой течки. Они уже целовались. Словно баран он позволял ей вести себя туда, куда ей было нужно. По ее ужимкам и фальшиво-страстному долгому поцелую у одинокого фонаря с этим недотепой в дорогом костюме он понял, что она знает и помнит о его близком присутствии.
Ему вспоминались женщины, которых он облапывал прямо на улице, их полные тайного признания и надежды взгляды. Некоторых ему удалось соблазнить. Но эта смазливая стерва была совсем другой. Он вдруг почувствовал, как много еще в женщине для него оставалось неясным. Да, она помнила о нем. Игра была расчитана на него. Еще больше он в этом убедился, когда она ему подмигнула в темноту в неверном свете фонаря зеленым фосфоресцирующим глазом и улыбнулась плотоядно и криво. Потом она, не оглядываясь, потащила, вильнув бедрами, за собой этого субъекта в хорошем костюме. Они исчезли за углом дома. Да, все это обещало нечто большее, чем просто случку.
Он попытался взять себя как можно быстрее в руки.
За домом был пустырь. На фоне звездного неба мужчина неловко пытался снять с женщины платье. Он быстро достал широкий складной нож, подошел сзади, оттянул ему горло и резанул по взбухшим венам. Снова в глазах ее сверкнул странный зеленый огонек, и они, не обращая на судорожные хрипы жертвы, занялись прямо на пустыре, будто собаки, любовью. Когда они отпустили друг-друга, их жертва не шевелилась. Она ловко вытащила из кармана пиджака бумажник, сняла часы с руки и еще теплый золотой перстень. Часы и одну половину денег она отдала ему – перстень и другую половину денег оставила себе. Потом они отряхнулись и расстались.
6. Город за домом кончался. Дальше шел огромный пустырь. Было так тихо, что слышно было, как под землей проходит поезд метро. Звезды над ним светили такие большие и яркие, что даже были тени. В душе моей не было ни тревоги, ни трепета от недавней близости женщины. Мне казалось, что я на пороге какой-то значительной тайны. И что скоро я ее узнаю. Я смотрел в черноту ночи, будто в ее распахнутые глаза. Но там висели только звезды. Точно такие же – недоступные и вечные, какие отражались на широком лезвии ножа, торчавшего из моего горла.